Again and again

Встреча с ребятами проходит на удивление довольно спокойно, и даже Шастун вроде как старается себя вести тихо-мирно — слабо, но все же улыбается, шутит, даже не смотрит на Арса, как на врага народа. Но всё же в этом взгляде что-то точно успело поменяться. Нет той всепоглощающей нежности, восхищения, теплоты... Нет той широкой, красивой улыбки, от которой у Арса сносит крышу. Арсений видит, что Антон вообще старается обходить его стороной, а если они оказываются наедине в гримёрке, тот таращится в экран телефона, абсолютно отключаясь от реальности. Наверно, сейчас так правильно. Так нужно. Он старается держаться изо всех сил и не накинуться на Шаста, схватив его за черную футболку, пытаясь вытрясти из него всю правду, пытаясь достучаться до него и просто истерично вскрикнуть "почему ты мучаешь меня?!" Он только изредка кидает на него многозначительные взгляды и помалкивает, выкладывая очередной пост в инстаграме с такими же многозначительными хэштегами. А Антон... Оставшиеся чуть больше чем две недели до начала гастролей проходят для него в каком-то... Тумане, что ли. Это чувство сложно описать, но больше всего это, пожалуй, похоже на день сурка. Причём напуганного сурка, который ждёт свой наступающий на пятки судный день. Энтузиазм Иры не унимается ни на йоту - она всё ещё проводит практически всё свободное время, не занятое работой за насилованием всех свадебных сайтов Яндекса. Слава богу, что она хотя бы вписалась в какой-то ютубный танцевальный проект, или что это там вообще было, он не особо вдавался, ровно настолько, чтобы убедиться, что какое-то время Кузнецова все-таки будет отсутствовать дома чуть дольше, чем на два часа маникюра или педикюра. В остальное же время все эти декоры, живые цветы и подходящая музыка сливаются в один белый шум для ушей, на который Шаст только вяло кивает и поддакивает, неприкрыто пользуясь тем, что Ира настолько воодушевлена, что не замечает его апатичной пассивности. Пару раз он успевает ещё вырваться на встречу к Диме - но в эти разы они намеренно избегают разговоров о личном, о Попове, как ни в чем не бывало выкрикивая непристойные кричалки с трибун Открытие-арены, но даже это полностью не спасает. Час икс близится, и он надвигается, кроет накатывающей паникой как неизбежный апокалипсис, и до Нижнего Тагила Антон доезжает в откровенно прединсультном состоянии, которое, правда, всё же играет ему на руку - язык настолько немеет и отнимается, что в общем и целом со стороны его вид воспринимается как довольно типичная неразговорчивая усталость. Хотя сдержать эмоции, когда он наконец видит это родное лицо, эти голубые.. И даже вот почти что сияющие так как прежде глаза невероятно сложно - но здесь стоит отдать дань Попову, он нигде, никак, ни одним жестом или взглядом, по крайней мере заметным ему самому не показывает, что что-то не так. Даже Матвиенко, нехотя пожимающий руку в знак приветствия выглядит куда более угрожающе, чем непринуждённо шутящий, размахивающий руками и раскидывающий свои одноразовые тапки по гримёрке Арсений. Это даёт возможность хоть немного расслабиться - ровно настолько, чтобы на сцене выдавать хоть что-то, а не стоять болванчиком с языком, приклеившимся к небу. В конце концов, он же профессионал... Ну хоть немного... Но эта же расслабленность играет с ним злую шутку, о которой он ещё не знает, когда выходит на последнюю импровизацию, на чёртов рэп-баттл, который всегда заставляет кровь закипать от мощного бита, от развязанных рук и языка, потому что в отличие от телевизионной версии здесь нет ни цензуры, ни ограничения в темах. И Стас ещё, сука, подливает масла в огонь - ставит их в разные команды, дав возможность не поддерживать, а читать друг на друга, вызывать на этот словесный бой и стелить, да что там стелить - почти укладывать на лопатки. И этот азарт, эта вибрация, пробивающая до костей поглощает настолько, что он даже толком не обращает внимания на то, что именно говорит, что читает, он горит, он смотрит Попову в глаза и словно пытается выдать всё, что накипело, всю тлеющую и снова разжигающуюся боль пополам с обидой и яростью, пока взгляд случайно не опускается ниже, и зрачки не расширяются в одну секунду настолько, что, кажется, затапливают собой всю радужку. Кажется, у него даже голос срывается на хрип - но он не слышит даже самого себя. Не слышит свой голос, бит, крики и аплодисменты зала. Всё сознание фокусируется в одной точке, которая разрывает мозг по щелчку пальцев. У Попова стоит. Стоит крепко, уверенно, так, как стояло только под его руками недели назад, и он, сука, даже не пытается этого скрыть - наоборот, прячет руки за голову, выставляя тело и натянувшиеся в паху брюки напоказ, так, что, кажется, можно даже рассмотреть его форму, размер, чётко очерченную головку... А он, блять, вообще не стесняется - наоборот, смотрит в глаза с таким вызовом, словно... Словно готов, блять, раздвинуть ноги перед ним прямо здесь и сейчас, на сцене, перед тысячей зрителей. Да, блять, он держится весь концерт, но гребаный рэп-баттл своим тяжелым битом просто берет и сносит крышу. Когда Шаст, весь такой яростный, громкий, твёрдый, уверенный в себе рэпует, а точнее даже, жёстко стелет, сверля и практически обнажая взглядом Арса, он не выдерживает и чувствует нарастающее возбуждение, которое скорее всего, сейчас отразится и внешне. Ну ебаный пиздец... Нормально же держались. Разве стоило сейчас представлять Шастуна во всём его величии, трахающего его в узкую дырку, с сильными рывками, хватающего за копну его ебучих шелковистых волос? Блять, Арс просто тупо не знает, как скрыть своё возбуждение прямо тут на сцене, на переднем плане, перед многочисленной толпой людей... Чёрт бы тебя побрал, Шастун. Арсений слегка краснеет, но делает вид, что ничего, собственно, странного не происходит. Он также смело рэпует в ответ, выводя на Шаста на неоднозначные эмоции, судя по его взгляду, который тот теперь уж точно не может оторвать от Арсения. Решил стать примерным семьянином, Шастун? Да ты конченый пидорас, и если бы только в этом ебучем зале исчезли абсолютно все, кроме Попова, ты бы с удовольствием встал на колени и вытащил его стоящий колом член из узеньких джинс и с удовольствием засунул бы его себе в рот. Но все нихуя не так просто. Адреналин бьёт в голову так, что крышечку Шаста просто срывает и уносит на реактивной тяге куда-то сквозь крышу старого советского дворца культуры, и всё - темнота. Дальше он не помнит ничего. Ни как заканчивается баттл, ни как зал хлопает ему с традиционным "пшел вон", ни как они прощаются и выходят на последний поклон. В висках пульсирует, пот течёт по лбу, по ладоням, и едва они скрываются за кулисами, шоры, те самые, которые он надёжно держал при себе последние две недели падают вновь. Катятся по деревянным подмосткам с оглушительным лязгом, а он сам, не размеряя сил, не соображая вообще, где находится и что делает, дёргает Попова за шкирку, с грудным рыком... Даже не вжимая, буквально врезаясь им в ближайшую стену, замирая в миллиметре от поджатых от неожиданности губ. Ему плевать на всё. На то, что тот почти снёс поясницей панель управления занавесом, что Дима и Серёга стоят прямо у него за спиной и никуда не исчезли, и то что только на его счастье Стас уходит в другие, противоположные кулисы. Мозг просто отключается, когда он шипит в эти самые блядские губы одно короткое: - Ты, сука, в края охуел... Арс не замечает как заканчивается концерт, как зал буквально исходит визгами от полученного удовольствия, как им аплодируют, дарят цветы и подарки, как они прощаются со всеми и уходят за кулисы. У него сейчас будто какое-то помутнение разума, вызванное то ли стояком, то ли обезумевшим взглядом Антона. Но в следующее мгновение его хорошо так отрезвляет грубый рывок чужими руками за шкирку, будто приводя в чувства. Сердце бешено колотится от такого напористого, в конец обозленного, но такого, сука, красивого, Шастуна. Арсений оказывается припечатанным к стене и снова находится под натиском древесно-зелёных глаз, алых, жгучих, красиво очерченных губ. Он невольно скользит по ним глазами, не замечая, как облизывается, затем вновь переводит глаза на Шастовы, которые сейчас переполнены огненным гневом. - Чего тебе надо? Совсем сдурел? - тихо и совершенно невозмутимо произносит Арсений, будто это не его сейчас грубо припечатали к стене. Он слегка улыбается уголками губ и аккуратно, так по-сучьи поправляет свою чёлку, - Может, отпустишь? Да, Арс сейчас откровенно вызывает на эмоции Шаста. А что ему делать? Драться с ним сейчас? Грубо откидывать от себя? Верещать как истеричка, что Шаст сам виноват - нехуй было возбуждать и доводить до стояка на сцене? Ему ничего не остаётся, как включить свой защитный механизм в виде сарказма и язвительности, то, в чем он безусловно чертовски хорош. Главное, конечно, не перегнуть палку, ведь хуй его знает, на что ещё способно это двухметровое дитя. А способно оно на многое. И зря... Ой как зря Арсений сейчас выбирает привычную для себя тактику защитного сарказма, который одуревший Шастун, адреналин которого идёт клубами дыма прямо из ушей, принимает за чистую монету. Ох не на пользу Попова принимает. Хотя... Смотря чего, конечно, он добивался... Но чего-то определенно добился. Того, что и так изломанные, покрытые глубокими трещинами, которые не сдержать никаким стяжкам барьеры просто взрываются, и остаётся молиться только на то, что ближайшее закулисье не видно хотя бы из зала - потому что на Матвиенко и Позова ему сейчас и так глубочайше плевать. И он даже не чувствует их взглядов на своей спине - только подсознательно предупреждающе ощеривается, давая одним своим видом, одними напрягшимися и будто расширившимися в одно мгновение раза в полтора плечами понять - не влезай, убьёт. Он реально сейчас готов втащить не только и так недолюбливающему его с недавних пор Матвиенко, но даже его собственному спасителю в лице Позова, если хоть кто-то из них сейчас полезет их разнимать. Потому что он своих позиций сдавать не намерен ни на миллиметр. Наоборот - снова увешанная кольцами ладонь впихивается между двух прижатых друг к другу тел, накрывая подтверждение собственных слов в лице по прежнему напряжённого, налившегося кровью от возбуждения члена Попова, от которого его отделяет только грубая ткань сценических брюк, пока вторая ладонь по прежнему прижимает его грудную клетку к холодной каменной стене. - Ты вообще берега попутал? Может, сразу на сцене попросишь тебя выебать? Вообще похуй на всё и всех стало? Совсем бесстрашный, или настолько секса не хватает? Или меня? Или моего члена? - Шаст вообще не соображает что несёт, в голове шумит, в висках пульсирует все сильнее, и слышат или нет ту грязь, которая срывается с его губ их друзья - вообще плевать. Он шипит, почти рычит это в чужие губы, чувствуя надрывное горячее дыхание и улавливая его своими собственными, отключаясь от всего окружающего мира, пока тот сокращается, схлопывается до точки здесь и сейчас. А Арс неровно дышит в Шастовы губы, едва не задыхаясь от нахлынувших эмоций. Его взгляд скользит от сумасшедших зеленых глаз к его губам, таким манящим, горящим, только что на сцене выплёскивающим жёсткие словечки в тему рэп баттла... Которых хочется дотронуться, заткнуть их обладателя дерзким, грубым, но столь желанным поцелуем в очередной ёбаный раз. Попросил бы, Шастун, прямо на сцене, если бы ты был не против. Только скажи... Арс невольно усмехается собственным охуевшим мыслям. Господи, они же ни грамма не выпили, что происходит? Почему вокруг всё плывёт в тумане, слова Антона оглушают и создают абсолютную тишину, а внимание сосредотачивается целиком и полностью на длинных Шастовых пальцах, сейчас так цепко ухватившихся за его член. Блять, какого хуя? - Скорее твоего члена, Шаст. А тебе, видимо, моего? - Арс указывает взглядом на беспардонно лежащую на собственном стояке чужую руку, - Только вот не стоит травмировать наших друзей, если так хочешь потрогать меня - можешь зайти ко мне в номер. Только, надеюсь, ты не придёшь бухим, как обычно, а на трезвую голову решишься наконец-таки сделать то, что так давно хочешь... Сука, зачем ты это говоришь? Ты же не хочешь этого. Точнее хочешь, блять, но для начала вам надо остыть, успокоиться, поговорить, обсудить всё и наконец уже разложить всё по полочкам. А потом уже номера, дрочка, секс... Но Арс, в точности как и Шаст, не понимает, что несёт. Возможно, немного погодя он пожалеет о своих словах, он очень горько пожалеет и будет снова торчать возле толчка, задыхаясь от собственной блевотины. Но сейчас просто не выходит контролировать поток слов, не получается откинуть от себя Шаста и просто послать нахер за все обидные слова, что он ему наговорил. Просто, сука, не получается убрать руку Шаста со своего члена, напротив - хочется, чтобы Шаст не останавливался и, блять, лучше продолжил, но уже в номере... Но нет, до номера Шаст просто не доживёт. Адреналином, который каким-то магическим биохимическим образом превращается в тестостерон просто разорвёт в клочья, и обратно уже не соберёт никто - ни Позов, ни Матвиенко, ни даже чертов Шеминов, которому от него больше всех надо - его любимчик, его золотая жила, его дойная корова. Сука, блять, но не сейчас. О нём - не сейчас, и не дай бог он вообще окажется сейчас в поле зрения - пойдёт нахуй так далеко и надолго со своими гетеросексуальными пропагандами, что сам с него самостоятельно не слезет. А Попов, сука бесстрашная, вообще, походу, в бессмертных заделался. Он ведь никогда не видел его таким - Шаст сам никогда себя не видел таким. Даже тогда, на любимом Ирочкином ковре в нём не было и ощутимой доли того кипящего тестостерона, который выплескивается наружу цунами. Цунами, в котором где-то за спиной умирает психика двух их гетеросексуальных друзей. А этому тоже похуй - он только подливает масла в огонь, ведёт себя, сука, как самая последняя блядь, и даже взгляд у него такой, что его просто до искр из глаз хочется толкнуть на пол и насадить ртом на собственный член. Оттуда, снизу вверх этому взгляду самое место. - По члену значит соскучился? Только по нему? - это хриплое шипение срывается уже даже не в губы, это - уже куда-то в ухо, так, что губы задевают чувствительную мочку, прежде чем рвануть за футболку обратно на себя. - Значит получишь. Попов вроде здоровый мужик - на голову выше Димана и Серёги, да и не дрыщ далеко, но сейчас на адреналине в его собственном никогда не отличавшемся горой мышц теле просыпается такая агрессивная сила, что он почти как тряпку тащит его за собой за шкирку туда - в недра кулис, в тот самый служебный туалет, где они с Диманом торопливо курили в окошко перед выходом на сцену. Конечно, Арс не только соскучился по члену Шаста, он скучал по всему, что касается Шастуна - начиная от морщинок возле глаз, возникающих при его широкой улыбке, и заканчивая сонным спокойным голосом во время их утренних сборов. Но он пообещал самому себе больше не обнажать свои чувства перед Шастом, и даже такие простые, как скучание по нему. Он и так достаточно сказал в той квартире, переполненной бутылками из-под пива. Сейчас за Арса говорит больше его член, желание по отношению к Шасту, влечение к нему. Но это не отменяет того факта, что он соскучился по Антону всецело. И сейчас, хоть он и до конца не понимает ярости Антона, но его чертовски заводит эта властность. Но вот таскать за шкирку в служебный туалет - это, кажется, сейчас лишнее, но затуманенный мозг и размякшее тело не в состоянии противиться. Он осознает все происходящее, по сути, только уже оказавшись уже внутри, и даже не успевая понять, как Шаст дотащил его туда с такой лёгкостью, словно тряпичную куклу. Он ведь не успел даже кинуть взгляд на Диму с Серёжей и понять их реакции на происходящее. Кажется, они с Шастом видят только друг друга. Видят, слышат, чувствуют... А сейчас вообще кажется оба проебутся в очередной долбаный раз. Арс осматривается в туалете и недовольно фыркает. - Я тебе что, подзаборная шлюха, что ты меня в туалет затаскиваешь для своих утех? И нет, Шаст, я не только по члену твоему скучал... Точнее, о нём я думал в последнюю очередь, в свете последних событий. Я скучал по тебе, если интересно, конечно. А насчет моего стояка, уж извини, - он пожимает плечами, - это я не могу контролировать. Я не могу контролировать свои ощущения по отношению к тебе. Если бы я только мог - давно бы нажал на эту кнопку "отключить чувства", потому как понимаю, что нахер они никому не сдались. - Арс наконец затыкается и на секунду закрывает глаза, молчаливо коря себя за всё сказанное. Опять болтнул лишнего. Опять никому не нужные признания. Тебя тупо затащили сюда, чтобы подрочить, идиота кусок, а ты тут снова про свои скучаю и про чувства... А вот это противоречиво. Вот это слегка сбивает агрессивный настрой, с которым Шаст даже не тащит его в кабинку - это ни к чему, здесь и так все помещение не то, чтобы блистало размерами, да и если у Сереги с Димой, в отличие от него самого, кукуха еще на месте после того, что они увидели и мир не треснул пополам, то они догадаются сами сюда не ломиться и никого сюда не пускать, и он просто вжимает его обтянутым теми самими узкими брюками задом в подоконник, прикладывая влажной от пота спиной к холодному, закрашенному наскоро краской стеклу. Только к несчастью... а может и наоборот счастью, он же так до конца и не имеет представления, чего на самом деле хочет Попов - это все еще тот ушедший в разнос двигатель, который вот так просто, повернув ключик, вбросив пару красивых слов не заглушить. Так - только немного притормозить. Притормозить, чтобы дать время прокрутить в голове все происходящее... и получить откликом от бурлящего тестостерона с адреналином только очередной поток грязной ярости, выплескивающейся пошлыми гадостями прямо в лицо, глаза в глаза пытающемуся отдышаться Попову. - А пару съемок назад тебя туалет не смущал... Кому ты пиздишь, у тебя, блять, встал на словах, что я тебя порву, и ты считаешь что ты не шлюха? - руки зудят от ползающей под кожей вибрации тестостерона, скользят по спине и без капли стеснения, обычно пропадавшего под туманом алкоголя, но сейчас его вообще не нужно - хватает зашкаливающих гормонов собственного измученного нервным перенапряжением организма, - проскальзывают под ремень брюк, грубо сжимая нежную бледную кожу ниже. Арс неожиданно даже для самого себя вдруг резко отталкивает Шастуна и, схватив его за горло, прижимает к стене рядом с собой. Теперь уже глаза Арсения полны ярости, голова трещит по швам и все силы сейчас направлены на то, чтобы удержать его у стены. Он чуть ослабляет хватку, но продолжает держать его за горло, и теперь уже сам шипит ему в губы: - С Ирой, значит, ты видишь своё счастливое будущее, где в тебя никто не будет тыкать пальцем и кричать "пидорас"... А я, сука, значит тебе шлюха? Я, который, блять, в последний раз сказал тебе люблю, говна ты кусок! - Арсений буквально рычит ему в губы, едва касаясь их своими, в порыве эмоций, - Хорошо, давай. Давай перейдем на новый уровень! Я же шлюха! На этой фразе Арс стаскивает с Шастуна штаны вместе с трусами, спуская их до колен. А сам встаёт на колени перед Антоном и смотрит на него снизу вверх. Он смотрит на Антона выжидающе и берет его член, который уже, как оказалось, возбуждён, в свою руку. Ему сейчас пиздец, как хуёво, но он не намерен отступать. Зачем-то же сейчас уже трезвый Шастун потащил его в туалет? Неужто для признаний в любви, которых, походу, Арс тупо не заслужил? Всё, что он заслужил, это отсосать Шасту в служебном туалете. И он стоит и едва касается губами горячей головки члена, тут же закрывая глаза, потому как к ним совсем неожиданно и незапланированно подступает влага от хрустящей обиды в районе груди. И....нет, пожалуй, все-таки насчет того, что этот разнесенный дизель не остановить никак и ничем, Шаст все-таки погорячился. Он мог ждать от Попова всего чего угодно - того, что тот просто наконец вспомнит, что у него может и нет преимущества в росте, но зато есть в весе и спортивной подготовке, и он, в общем-то, легко может не просто оттолкнуть его, но и еще и дать крепких лещей сверху. Того, что тот просто поддастся настрою и все повторится снова - на этот раз без алкоголя, но тут гормоны бушуют в крови куда сильнее, чем спирт, поэтому вряд ли бы это чем-то отличалось от их типичных.... окончаний афтепати. Но никак не... того, что в одну секунду весь расклад перевернется, только вообще не в то русло, которое можно было хоть как-то, хоть какими-то жалкими задворками сознания предположить, а еще через пару мгновений, пока он еще будет пытаться поймать равновесие и осознать, что происходит, его член вдруг накроют чужие губы. Сука. Он не представлял себе подобного даже в самых грязных фантазиях, которые даже в моменты редкого секса с Ирой и не контролируемые здравым смыслом, который мысли об Арсе вообще пытался задвигать как можно дальше, не заходили дальше той самой дрочки, которую он видел, чувствовал и осознавал вживую. И вот за ту долю секунды, за которую он еще не успевает опустить взгляд, за которую только чувствует влажное, обжигающе горячее прикосновение к головке его переебывает, пробивает током так, что все тело чуть не выгибает дугой, заставляя ощутимо биться затылком о грязную кафельную стену. А потом.... потом он опускает взгляд. И все - щелчок, картина мира меркнет, потому что за эти семь лет он видел все... кроме слез Попова. Те, что были, когда родилась Кьяра, не в счет - это были слезы счастья, но такой искренней боли в его взгляде он еще не видел никогда. И вот тут падает все. В прямом и переносном смысле. Падает тестостерон в крови, падает очередной из сотни барьеров где-то в голове, падает давление в разошедшемся движке. И падает он сам - на колени, успевая в последний момент оттолкнуть чужие плечи со сдавленным хриплым "Нет!"... но только для того, чтобы перехватить это лицо ладонями - горячими, влажными, скользкими, почти врезаться лбом в чужой взмыленный лоб и прошептать еще раз, в только что касавшиеся его там, где не должны были касаться губы: "Нет, Арс..." Арс не успевает даже открыть глаза, как уже не член Шаста, а само лицо оказывается прямо перед ним. Ебучие слёзы как-то сами предательски стекают по щекам, и на этом, благо , прекращаются. Вкус и тепло Шаста всё еще на губах Попова, а в глазах соль. Наконец, открывая глаза, он смотрит в чужие изумрудные, что так близко сейчас, до дичайшей невозможности. Как во сне, только наяву. Антон смотрит на него сейчас как тот самый Шаст, в которого по уши втюрился Арсений - нежно, трепетно, переживающе, с..любовью? Шепчет "нет, Арс", и обхватывает его щеки своими, скользкими от нервов ладонями, прижимается лбом к лбу. И всё, тут разносит всё внутри, просто взрываются к хуям все лампочки. Он едва касается губами губ Шаста, накрывая его ладони своими дрожащими руками. Он чуть углубляет поцелуй и чувствует, как тот поддаётся ему в ответ — и в этом поцелуе вся нежность и горечь, вся боль и любовь, что так долго таились в его сердце, с которыми он отстраняясь, но все еще едва касаясь Шастовых губ, хрипло шепчет: "Шаст, я без тебя не могу... Не получается..." Он кладёт его руку к себе на грудь, на левую сторону, где расположено сердце, и вновь шепчет: "Чувствуешь? Вообще не получается.." - и грустно улыбается в чужие губы, пытаясь этой самой улыбкой сдержать очередную порцию слёз. Блять, сколько раз за последние недели он уже чувствовал это самое "под дых"? Такое, которое нахуй выбивает воздух из легких сильнее, чем кулак Валуева в солнечное сплетение. Такое, которое в один миг собирает удушливый комок, скребущий в глотке и не пускает никуда - ни слезами из глаз, ни рвотой из желудка, которое стоит и заставляет неметь все тело, а губы дрожать в этих замерших в моменте эмоциях, которые не могут найти пути, чтобы излиться. Вот сейчас, здесь и сейчас, на мерзком кафельном полу какого-то грязного туалета задрипанного Тагильского ДК он... верит. Наконец верит во все, что говорит Арсений, потому что не поверить невозможно - он чувствует это своими кончиками пальцев, реально сквозь футболку, кожу, хрупкие ребра чувствует как бьется его сердце - даже не бьется, заходится в каком-то сумасшедшем ритме и его собственное вторит, как вторит и Шаст, у которого нет сил даже сказать что-то еще - сказать те же слова, которые не боится ему сейчас, несмотря ни на что, сказать Арсений, но у которого есть возможность показать - и он опускает взгляд, опускает одну ладонь - но только для того, чтобы перехватить чужое запястье и положить его так, собственным отражением на свою грудь, прежде чем накрыть - именно накрыть, мягко, без единой капли той яростной страсти, что перекрывала его густой пеленой перед глазами еще минуту назад, чужие губы своими. И разве тут нужны слова, когда два сердца бешено бьются в совершенно одинаковом ритме? Созвучное биение их сердец будто оглушает этот засраный служебный туалет своим звуком, да не только туалет, а будто бы весь мир. И сейчас кажется, что они находятся на вершине этого мира, без ещё одной возможности упасть куда-то на дно. Без шанса на очередной проёб. Теперь ведь уже точно нельзя потерять друг друга? Теперь ведь нельзя похерить то, что зародилось в вонючем тагильском туалете? Нельзя просто проигнорировать то слияние сердечных ритмов, которое так хорошо сейчас ощущается. И это слияние будто подтверждается безоговорочным поцелуем, но уже с инициативы Шаста. Его пухлые губы сейчас кажутся по-особенному мягкими, гладкими, горячими, родными... До безумия, до сумасшествия любимыми. Арс на минуту чувствует себя теперь уже абсолютно счастливым. Кажется, он даже готов поселиться в этом туалете с Шастом, лишь бы никто не смог забрать это счастье у него. Арс нехотя отстраняется от губ Антона и протяжно, хрипло, севшим от переизбытка эмоций, голосом шепчет любимое: "Шаааст.." и тихо улыбается, глядя в его сейчас уже ярко-зелёные и такие ясные глаза. И Антона переебывает, переебывает снова и снова, потому что в этом моменте утопленные, нет - даже скорее смытые цунами уже отступившего адреналина исчезают все мысли о том, что происходит с его жизнью помимо момента здесь и сейчас. Мир снова схлопывается в одной точке, но на этот раз не в яростной, а в такой... До боли близкой, настолько, что хочется проникнуть под чужую кожу, вплестись волокнами друг в друга и просто стать единым целым. В точке, где нет ни Иры, ни свадьбы, ни ненавидящего его Матвиенко, ни двигающего всеми силами его гетеросексуальный имидж Стаса, ни даже разрушенной психики Позова. Вообще ничего. Только точка здесь и сейчас, в которой уже нет смысла что-то отрицать - для этого ещё придёт время, когда придётся выныривать из маленького точечного мира, а пока... Пока есть только эти губы, этот до искр из глаз родной хриплый голос, это тихое "Шаст... " которое будет ему сниться теперь каждую ночь, о чем бы он ни думал, ложась в постель. Такое же всеобъемлющее и не требующее никаких пояснений, как и его собственное "Арс... " с которым он крепко зажмуривает дрожащие от напряжения веки и снова, сильнее, но не жёстче - именно так наболевше сильнее впивается в солёные от слез губы, пока руки вновь проскальзывают под чужую футболку на спине - но только для того, чтобы почувствовать ещё ближе, ещё теснее, чтобы прижать до хруста в ребрах и буквально врасти в него настолько, насколько это вообще физически возможно. И снова эти губы, столь желанные, столь родные, до боли любимые, ласковые но страстные, в нетерпении проникающие к губам Арса... Кажется, что он мог бы прожить вот так, находясь в этом поцелуе, целую вечность. А что уж говорить про это тихое ласковое и отдающее эхом в собственной голове "Арс"... Вот он - настоящий Шаст, тот самый, являющийся тихой спокойной гаванью для Арсения. И разве что-то помимо этого маленького счастья имеет сейчас какое-либо значение? Арсений вновь нехотя отстраняется от распухших губ Шаста и проводит по ним большим пальцем. Сейчас бы просто заснуть вместе где-нибудь на огромной кровати, на свежезастеленной постели, крепко прижавшись друг к другу, без надобности куда-либо спешить... Но, увы, это сейчас пиздец как невозможно. - Шаст, нам, наверное, пора... А то Стас разделает нас на кусочки в консервные банки, - усмехается Арс, поднимаясь на ноги и протягивая руку Антону. Сейчас придётся вернуться в реальность, где есть Стас, Сережа, Дима, да и вся остальная команда. И, кстати говоря, двое из этой команды невольно оказались свидетелями провокационного поведения этой сладкой парочки, и сейчас явно придётся ответить на парочку вопросов. Но как что-либо объяснять, когда сам нихрена пока не понимаешь? В каком они сейчас статусе? Что значат эти многочисленные долгие, полные любви поцелуи? Арс без понятия, но уверен, что всё же вновь придётся поговорить, уже спокойно и без эмоций, да и без лишних людей вокруг. А у Антона в голове... Нет, даже не в голове, в душе такой вихрь эмоций, ощущений, мыслей, что, кажется, вот-вот затошнит от того, что это грёбаный перебор, это передоз, столько просто не должно генерироваться в одном мозгу в один момент - оперативка забивается под завязку и процессор истерично пищит, мигая всеми возможными ментальными лампочками. Арс протягивает ему руку, пытается поднять, и ему даже это удаётся на какой-то момент - но если сюда Шаст тащил его как безвольную тряпку, то сейчас он сам является таковой - не чувствуя ни ног, ни рук, только гудящее и вибрирующее мелкими иголочками под кожей онемение. Ему не понять, как он выглядит сейчас со стороны, но во взгляде, который наконец-то без ужимок уставлен прямо в непривычно глубоко синие глаза лишь... Отчаяние? Такое, потерянное, щенячье, словно его сейчас оторвут от матери, которую он больше никогда не увидит. Арсению не понять, но он то знает - у него есть только этот момент здесь и сейчас. И как только пространство вновь расширится, в него хлынет всё - Стас, Позов и стопудово разъярённый до пара из ноздрей Матвиенко, и... Ирочка. Гребаная, блять Ирочка. Нет. Сейчас он уже проебался. Сейчас уже сделать вид, что ничего не было, всё равно не получится, потаённые уголки души, открывающие истинное отношение к ебучему питерскому аристократу и так уже нараспашку, и проебать собственный проеб - это выше даже его сил. Поэтому вместо всего, что мог себе сейчас напланировать Арсений - такой, сука, красивый сейчас... Взмыленный, растрепанный, с опухшими от поцелуев губами и поведенным пеленой взглядом, - он, только помолчав какое-то мгновение-другое, снова, но гораздо мягче толкает Арсения спиной вперёд - обратно на тот самый подоконник, вжимая собой, своим телом, отчаянно прижимаясь каждым сантиметром кожи - открытой и скрытой одеждой, неважно, - лбом ко лбу, губами к губам, тихо шепча прямо в чужое дыхание: - Да пошли они нахуй... Арсений протягивает руку Шасту, будучи уверенным, что сейчас он поднимется и они выйдут прочь из "обители любви и нежности", но нет. Антон подталкивает Арса на тот самый подоконник и прижимается к нему всем телом, вновь сливая их губы в поцелуе, вновь беспорядочно проводя руками по его телу. Вновь и вновь. И теперь уже невозможно думать о чем-либо еще, кроме как о желании действительно послать всех нахуй и просто окунуться в свою невероятную атмосферу с Шастом. Арс углубляет поцелуй, продвигаясь в чужой рот своим влажным языком, в то время, как возбуждение обоих вновь нарастает. Об этом можно судить по начинающейся эрекции, которую Попов чувствует, дотрагиваясь до паха Антона. Он чуть сжимает его член через абсолютно ненужную сейчас ткань брюк и буквально рычит в губы: "Я скучал по тебе... блять, сука, как же я скучал по тебе..." Рука Арса в одночасье оказывается под тканью чужих брюк и теперь уже касается его твёрдого горячего члена напрямую. Арс томно выдыхает и уже как-то слишком пошло, слишком возбуждённо смотрит в древесно-болотные глаза... и вновь приникает губами к губам более страстным, требовательным поцелуем. Он достаёт полностью член Шаста из брюк и гладит его пальцами от основания до головки, будто бы дразня. Собственный же член уже твёрдо стоит колом и еле умещается в узеньких брюках, доставляя этим дискомфорт. Сейчас уже неважно и даже не страшно, что будет потом. Сейчас они абсолютно трезвые, а Арс, к тому же, совершенно свободен и может абсолютно спокойно, без угрызений совести, посвятить себя Шасту. Но о том, что Антон еще не разорвал отношения с Ирой, и скорее всего, не разорвёт, думать вообще не хочется. Ира явно никогда не давала Антону этих эмоций, настолько ярких ощущений... Ну, такого разношёрстного спектра точно... Да и сейчас, если честно, абсолютно похуй на Иру. Есть только Шаст, Арс и это нереальное возбуждение, бьющее через край и уже доставляющее боль своим нетерпением. И это возбуждение не озлобленное, такое, каким оно было вначале, когда он только утаскивал Попова за шкирку со сцены, лишь каким-то чудом не являя всю гамму искрящих между ними эмоций общественности, если не считать за эту общественность их собственных коллег... Нет, сейчас это гораздо более плавное возбуждение, мотивированное такой отчаянной жаждой близости, близости во всех смыслах, от которой хочется скулить, даже выть в голос - потому что здесь и сейчас он отпускает свои эмоции, те самые, реальные, так тщательно скрываемые под маской вечно позитивного комика, будущего женатика, безразличного бомжа - кому что ближе. И он даже не замечает, как мысли об этом срываются в действительность - как он сам не слышит собственный скулёж в чужие губы, сменяющийся беспорядочным бормотанием, которое он тоже сдерживать, вообще хоть как-то контролировать не в состоянии. - Не могу, Арс... Хуево... Так хуево... Ты себе не представляешь... Ебучая ломка, пустота, до блевоты, так хуево... Я не могу, просто не могу, не вывожу... - каждое слово обжигает дыханием чужие губы, руки сами скользят по судорожно поджимающемуся животу, проникают под молнию джинс, дёргают за язычок и спешно стягивают всё, что можно стянуть как можно ниже. Ему не нужна эта разрядка, не нужен оргазм, ему нужна эта близость. Кожей к коже, губами к губам, членом к члену - настолько близко, насколько сейчас вообще возможно, чтобы хоть на секунду, на эти десять минут вдохнуть того свежего воздуха, без которого он мучительно задыхается изо дня в день. Сейчас отчаянно хочется соприкасаться каждой частичкой себя с каждой клеточкой Шаста; хочется трогать, целовать, кусать, чувствовать взаимность и такое сильное желание быть вместе сейчас. Шаст сейчас такой красивый, такой податливый, отдающий, щедрый на поцелуи, на прикосновения, такой волнующий... Это просто охуеть как заводит. После того, как и Антон приспускает брюки и боксеры Арса, Попов отпускает руку с члена Шаста и прижимается к нему своим, мучительно возбуждённым, ноющим от бездействия членом. И от этого соприкосновения их плоти просто сносит крышу. Это такой уровень сумасшедшего возбуждения, что, кажется, можно кончить без лишних манипуляций. Это такой мощный проёб, которому невозможно придумать аналогии, невозможно описать словами. Блять... Арс мычит от наслаждения, прикрыв глаза веками, и просто плавно трётся своим членом о член Антона, крепко сжимая их в своих руках. Это так пиздецки порнушно... И тут даже не нужна смазка или слюна, они плавно скользят от вытекающей из отверстия уретры естественной смазки. И Арс, наконец, открывает глаза и уже просто грубо врезается губами в губы Шаста, фактически трахает его рот своим языком. От этого переизбытка энергии и эмоций его вполне может схватить инсульт, но Арс может поклясться, что оно того стоит. Даже если бы он умер здесь и прямо сейчас - он бы умер абсолютно счастливым и удовлетворенным. Да, вот это оно, это то, что нужно, это то, чего так невыносимо хотелось, то, в чем он отчаянно нуждался больше, чем в кислороде - и то, что развеется иллюзией уже очень скоро, но об этом сейчас думать нельзя категорически. Сейчас Антон просто упивается этой сумасшедшей близостью, ему не нужны руки, ему не нужно ничего - только вжиматься собственным пахом в чужой, толкаться изнывающим, истекающим смазкой членом в чужой, даже не замечая, есть там, где-то внизу ладони Арсения или нет. Он не смотрит вниз, ему неважно - ему просто охуительно хорошо. Так, как, блять, должно быть. Так, как хотелось бы всегда, каждый день, каждый час, каждую минуту - близко, сумасшедше близко, глаза в глаза, губы в губы, стон в стон, и похуй, если где-то там под дверью их все таки пасут Серега с Диманом, да даже если там торчит Стас, который проебал их обоих - похуй, пусть слушает, потому что не стонать, даже не стонать, сдавленно мычать, потому что воздуха в легких предательски не хватает, в чужие губы, пускать чужой язык в свой рот настолько глубоко, насколько это возможно и отвечать тем же, почти вылизывая чужие гланды - и похуй что слюна течет, что все это так влажно, пошло, сейчас - не пошло, не противно, сейчас - просто охуительно, и он готов был бы отдать свою душу за то, чтобы этот момент никогда не заканчивался. Эмоции и животные инстинкты бьют через край, и Арс уже не в силах абсолютно никак себя сдерживать. Он не отказывает себе в желании прикусить зубами нижнюю губу Шаста, прокусывая ее до проступающей солоноватой капли крови, и тут же слизывает ее языком, чуть посасывая губу, подобно вампиру из кинофильмов, на которого сейчас так сильно похож. Он просто не может совладать с собой, и это происходит совершенно непроизвольно, без желания умышленно нанести вред... На волне кайфа и адреналина, которые бушуют в их организмах сейчас. Он отпускает руку с крепко охваченных ею членов и уверенно берет только один — Шаста - в цепкую хватку своих длинных пальцев, начиная двигать рукой и замечая, как Шаст сам продолжает толкаться в его руку. Одной только естественной и уже высохшей смазки не хватает, и он плюет на собственную руку и уже более грубо, резкими рывками дрочит Антону. Дрочит и по-блядски смотрит в его охуенно красивые глаза, так вызывающе, не оставляя себе ни малейшего шанса на продолжительность своих манипуляций, ведь уже практически очевидно, что Антон находится на грани взрыва. А Арсу просто хорошо, хотя бы потому, что он доставляет неимоверное удовольствие Шасту. И это даже не больно - и сейчас настолько плевать, что его искусанные губы будут очевидны всем - и не только Диме с Серегой, которые и так понимают что здесь происходит. Со всеми остальными он будет разбираться потом, когда наваждение спадет, оставляя его разбитым и опустошенным посреди суровой реальности. А здесь и сейчас - пусть кусает, пусть целует, пусть ставит засосы - плевать, пусть только не отпускает. Этот соленый привкус только разрывает изнутри еще сильнее, идеально приправляет всю гамму испытываемых ощущений, словно какая-то невероятно дорогая, изысканная специя, заставляя срываться на хриплый рык, вгрызаться в чужие губы так же импульсивно, прокусывая нежную кожу и вылизывая слюну вперемешку с кажущуюся даже сладковатой кровью, пока ладони перехватывают оба запястья, вздергивая вверх, вжимая в закрашенное краской стекло прямо над растрепанной темной макушкой, пока бедра до боли сильно вжимаются в чужие, пока оба члена скользят друг об друга, о мокрую от пота кожу, трутся головками и размазывают по животам истекающую в каких-то сумасшедших количествах смазку. Ему больше не нужно - только этот контакт, эта невероятная близость, которая качает на волнах шторма, шторма на грани цунами, которое вот вот - и перехлестнет через край, через который так невыносимо хочется....и не хочется, чтобы это заканчивалось одновременно. И ведь действительно не хочется, чтобы это сумасшествие заканчивалось, хочется оставаться вот так прижатыми друг к другу, замереть в этом моменте и отправиться в то время и в то пространство, где их никто не сможет найти или осудить. Арсу и дальше хочется находиться во власти Шаста - вот так, с крепко схваченными собственными руками над головой, с мокрыми соприкасающимися членами, с телами, буквально вжатыми друг в друга... Да, это так правильно и так хорошо сейчас, хоть и чертовски грязно, пошло и осуждаемо. Они еще немного скользят мокрыми членами и мычат друг другу в губы, как почти одновременно их накрывает волной эйфории... И сперма, подобно извергающемуся вулкану, изливается, смешиваясь с чужой и чуть забрызгивая низ футболки. И тут уже звучит тихий стон Арса, непроизвольно срывающийся с раскрасневшихся губ. Ноги подкашиваются, и, кажется, если бы не Шаст, все еще держащий его за запястья - Арс бы точно упал без сил. Так хорошо и физически, и морально ему не было уже очень давно. Хватка Антона ослабевает, выпуская из рук запястья Арса, и тут второй просто лужицей стекает на пол, пытаясь выравнять дыхание. Арсений снизу вверх смотрит на тяжело дыщащего Шаста, и мягко улыбается, после чего закрывает глаза и будто бы пытается запомнить этот момент. Этот момент абсолютно нереальной близости, заставляющей обоих просто задыхаться от фееричного оргазма. Он тянет Антона за запястье, и тот падает рядом с ним на пол, пока Арсений осторожно, и даже немного неуверенно (что кажется странным, в свете последних пятнадцати минут) касается руки Шаста, переплетая его пальцы со своими. Спокойный и умиротворенный взгляд, направленный на него покорно ждёт такого же, взаимного. И сейчас хоть и физически Арс чувствует себя полностью опустошённым, но внутри таким целостно наполненным, буквально до краёв, и всё это благодаря Антону. Кажется, в тот момент, когда цунами все-таки замахивается, чтобы в следующее мгновение начисто снести тот самый край, к которому подхлестывали волны возбуждения, где-то внутри загорается лампочка осознания, что ТАК ему еще не было. Так сильно, так глубоко, так мощно, так остро и ярко - видимо всему виной алкоголь, который сначала срывал барьеры, не дающие позволить себе то, что в итоге позволялось из раза в раз, но потом притуплял краски, размывая происходящее в какую-то общую пелену сумасшествия, а сейчас Антон будто может прочувствовать каждую клеточку своего тела в отдельности - гудение опухших губ, стук чужого пульса в запястьях под собственными пальцами, дрожание грудной клетки, зажатой между стеклом и его собственной грудиной, сумасшедшее возбуждение, сгущающееся в самом низу живота, чтобы наконец выплеснуться на их концертные футболки. И оно выплескивается, и кажется, что выплескивается все - эмоции, чувства, сознание, трезвый разум и все то напряжение, которое копилось неделями, если не месяцами за эти два года. Выплескивается... и смывает все на своем пути, как то самое цунами, забирая силы - физические и моральные, подкашивая коленки, обрушивая на пол рядом с таким же обессиленным Поповым, который переплетает их пальцы между собой - а у него нет сил даже сжать их. Нет сил вообще ни на что - опустошение так хорошо... и жутко в одно и то же время, потому что мир вдруг начинает раскрываться, расширяться, реальность светлеет и обретает свои серые краски неизбежного, которое резко, словно обухом по голове начинает давить на виски, заставляя жмуриться от вполне физической боли и невольно вжиматься скулой во все еще подрагивающее в послеоргазменных судорогах плечо Арсения, чтобы хоть немного притупить эту боль, чтобы хоть на секунду-другую продлить этот момент, которого ему, возможно, будет не прочувствовать больше никогда. И от осознания этого к горлу подкатывает такой ком, что Антон, кажется, даже на глазах очевидно бледнеет, сравниваясь цветом кожи с грязно-белым кафелем за спиной, с трудом сдерживая рвущееся наружу содержимое желудка - не от отвращения к произошедшему, к Арсению, упаси боже, нет. Отвращения к самому себе... и той реальности, в которую ему сейчас придется возвращаться. Той реальности, которую он успел сломать, пока терялся в собственном "я", которое до сих пор не может найти по зеркальным лабиринтами собственных страхов. Арс так и не встречается с взглядом Антона, но чувствует обессиленно прижавшуюся голову Шаста на своём плече. И в этот момент к нему тоже приходит жуткое осознание жестокой реальности. У Шастуна никуда не делась девушка, никуда не делись явно охуевшие Серёжа с Димой, которым, вероятно, придётся что-то объяснять, да и вечно недовольный закоренелый гетеросексуал Стас никуда не делся. Всё вокруг стремительно возвращается на круги своя, и от этого хочется выть, хочется исчезнуть прямо здесь и сейчас. Но не одному, а вместе с Шастом, который сейчас явно пребывает в точно таком же состоянии от вновь настигнувшей их блядской реальности. Неужели и сейчас можно всё что было между ними свалить на что-либо, помимо бешеных чувств друг к другу? Они ведь сейчас абсолютно не пьяны, они просто жутко влюблены друг в друга и это чувство отпускает все тормоза похлеще алкоголя. - Шаст, всё в порядке? - Арс наконец нарушает давящую тишину, опуская свой взгляд на всё еще покорно лежащего на его плече Шаста. Он обеспокоен таким страшно тихим спокойствием и бездействием Антона, и чуть приподнимает его голову за подбородок, глядя в его обреченные, полные необъяснимой тоски глаза. Нет, не может быть. Он ведь не жалеет о произошедшем? Он ведь сейчас не пошлёт нахуй Арса? Эта интимная близость ведь не была обморочным сном, в который затянуло Арса после резкого столкновения его спины со стеной, к которой его прижал яростный Шастун за кулисами? Но реальность гораздо более жестока, чем может себе представить Попов. Он ведь не знает до сих пор ни о чем... Удивительно, что не знает, но видимо в эти две недели два лагеря - их с Димой и Арса с Матвиенко разделились настолько жестко, что не только не следили за соцсетями друг друга - там, вроде бы, ни Ира, ни Катя наследить ничем, что раскрывало бы страшную правду его реальности не было, но и не общались в личке. Потому что если бы общались - наверняка еще не знавший в какой-то момент о причине и вообще существовании их конфликта Позов наверняка ляпнул бы по простоте душевной о долгожданной готовящейся свадьбе будущей четы Шастунов. Но он не знает. Иначе бы не позволил произойти всему тому, что сейчас произошло. Оттолкнул, врезал по лицу, по яйцам - что угодно, но не подпустил бы к себе. И когда это раскроется - больше не подпустит. И будет прав. Абсолютно, черт возьми, прав. Он разрушил собственный брак во имя даже не отношений - просто собственных чувств и честности по отношению к себе самому, а Шаст сделал голову, взъебал и сломал мир всем - и себе, и ни в чем не повинной девушке. И вот сейчас осознание этой правды, осознание того, насколько же он проебался и насколько на самом деле искренним был с ним Арсений перекрывает так, что из груди вырывается тихий стон, больше напоминающий жалобный скулеж, с которым он наконец выпускает чужие пальцы, которые сжимать больше не имеет никакого морального права и утыкается лбом в собственные поджатые колени, скрипя зубами так, что, кажется, слышно как ломается его нижняя челюсть. Он должен сказать. Потому что это правда, и он обязан отвечать правдой на ту правду, которую столько раз пытался донести до него Арс, а он только плевался своим глупым гиперболизированным по малолетней дури ядом, не желая ничего слышать. Услышал, спасибо. Получите, распишитесь. В ЗАГСе, блядь, распишитесь. Виски сдавливает такой болью, что он, кажется, вот вот потеряет сознание, потому что перед глазами уже начинает нещадно темнеть, но он просто не может позволить себе отключиться здесь и сейчас. И пока язык все еще ворочается он почти вырывает собственное лицо из тонких пальцев Арсения, не в силах смотреть в его глаза ни секунды больше, и уже снова в собственные колени шипит, надеясь, что не оглохнет от своих же слов. - Я... сделал Ире предложение. Что? Что только что услышал Арс? Нет, вот это точно сон, Шаст не мог... Не мог просто похерить всё то, что было между ними - и дело тут не только в дрочках, он не мог похерить свои чувства, чувства Арса и тупо нежиться в объятиях своей уже будущей жены, захлёбывающейся от счастья наконец быть невестой Шастуна. Арса будто ударяет током, парализуя сердце, но он всё еще смотрит на Шаста. Но лучше бы сдох, прямо здесь и сейчас. На губах дрожит нервная улыбка, и он полушёпотом, едва слышно произносит: "сделал..предложение..Ире?.." В голове абсолютно не складывается пазл последних пятнадцати минут и фразы Антона. Это слишком больно, нельзя так грубо, так жёстко, так смертельно больно возвращать в реальность, спускать с небес на землю, причём лицом в дерьмо. Это просто... Невыносимо. И он начинает истерично смеяться, отворачивая взгляд от Шастуна в противоположную сторону. Сердце колет тонкой иголкой, и он уже даже не чувствует его биения. Он долго смеётся, совершенно не зная, что ответить, как поступить прямо сейчас.... Он чувствует себя униженным, оскорблённым, словно та самая подзаборная шлюха, достойная лишь минета в служебном туалете, но только в два раза хуже. Это унижение собственных чувств душит цепкой хваткой Шастовых рук. Лучше бы он просто врезал Арсу там, за кулисами, лучше бы разбил его морду об пол, лучше бы ударил со всей дури ногой в пах... Но не это. Это выстрел в голову без шанса на спасение. Он наконец перестаёт смеяться и уже тихо встаёт на ноги, направляясь к выходу. Весь растрепанный снаружи и внутри... Хотя нет, внутри полностью сломленный, словно если бы его переехали десять фур, но в последний момент вдруг разворачивается у двери и смотрит на Шаста совершенно пустым, разбитым взглядом и произносит подрагивающими губами: - Поздравляю, - криво улыбнувшись, он выходит из туалета, тихо захлопнув дверь. Хотя сейчас хотелось бы разломать её к чертям и выбросить прямо в сторону Шаста, так, чтобы его придавило ею к стене, без возможности выбраться. А его и без всяких дверей придавливает. И не какой-то дверью, а... вот как в этих дурацких детских мультиках герою падает на голову наковальня - вот только эта ментальная наковальня размером минимум со всю ту комнату, в которой Шастун остается один. Один, на грязном заплеванном полу, с онемевшими руками, ногами, искусанными губами и чужой спермой на футболке. И если до этого он придумывал какие-то оправдания, выдумывал обиды, чтобы было не так страшно и мерзко, не хотел слышать и не слушал правду - то вот сейчас... все на своих местах. Он на своем месте. Один в обосранном туалете еще более обосранного города. Он... заслужил. И если сейчас Арс вернется и разобьет ему в мясо лицо, сломает ребра, будет бить ногами, пока не получит хоть каплю той сатисфакции, которую целиком и полностью заслужил.... Да даже если это будет не сам Арс, а тот же Матвиенко, который совершенно точно в какой-то момент узнает обо всем, что происходило здесь и сейчас - даже если не в ближайшие минуты, то он свое все равно выудит из лучшего друга, - он все равно не будет сопротивляться. Тот самый комок отвращения шевелится в глотке и рвется наружу - и вот сейчас он даже не думает сдерживаться. Только приподнимается на руке, которая только каким-то чудом уже упирается в пол, потому что так он ее толком до сих пор и не чувствует, и блюет - прямо так, водой и желчью, потому что кроме этого сегодня в желудке так ничего и не побывало, прямо на пол, под приоткрытую дверь туалетной кабинки. Долго, со вкусом, пока все органы, кажется, завязывает в узел, подкатывает волной за волной, и только когда, кажется, внутри не остается вообще ничего - ни желудочного сока, ни слюны, когда дальше уже просто нечего и в глотке пульсирует впустую - бессильно откидывается обратно на покрытую паутиной батарею, собирая все возможные и невозможные усилия, чтобы пошевелить хотя бы одной рукой - достать ей из кармана смятую пачку сигарет и кое-как поджечь, сжимая фильтр грязными от слюны и запекшейся крови из ссадин, оставленных чужими зубами, губами.