Дайвинг

      — Добрый вечер.       Мягкий мелодичный голос с сильным акцентом воспарил над палубой.       — Прошу прощения за моё опоздание.       Я тянула время до последнего, не решаясь оборачиваться, но, когда всё же обернулась… м-да, первое впечатление от Пака Сонхва накрыло меня разочарованием по полной.       Ничем не отличающийся от среднего большинства парнишка, в белой рубашке и светлых джинсах, чёрные взъерошенные волосы, худощавое подтянутое телосложение. Когда он мельком глянул в мою сторону, рассыпаясь в бесконечных извинениях перед менеджерами, мемберами, Лиамом и Робби, в конце концов разве что не перед чайками, стало понятно, что и черты его лица были весьма обыденны. Для корейца.       Узкие-узкие глаза, небольшой подбородок и специфический свойственный лишь азиатам несуразно-маленький нос — спасибо хоть лицо не приплюснутое, как это частенько у них бывает.       Я уже и не ожидала от него чего-то впечатляющего, смерившись с серой скучной реальностью.       — … и потом она сказала, что с результатами анализов всё хорошо, но вот лист с осмотра она найти не может. — донеслись до меня обрывки разговора. — Я решил… мы поговорили… и нужно было ещё раз его сделать…       Менеджер корейцев тут же заругался, как пулемёт выплёвывая один наверняка весьма поэтичный эпитет за другим, но после полусогнувшись принялся извиняться перед нашим менеджером.       Позже он что-то коротко буркнул как бы между делом — мой будущий ученик тут же настойчиво заотрицал что-то на корейском.       Уже сильно после этого, я узнала, что менеджер хотел поспособствовать увольнению того женщины-доктора, которая потеряла лист осмотра и из-за которой парень в итоге опоздал на первую же нашу встречу. Сонхва заступился за неё, вставая на сторону медика и отстаивая её позицию. Спор со стороны не выглядел впечатляющим — ну, либо я мало обращала на него внимание, вновь созерцая спокойные воды вокруг, окрашенные в прекрасные цвета заката, пока мелодичный голос, как ни в чём не бывало довольно уверенно окликнул меня на английском:       — Добрый вечер.       Я обернулась к подошедшему юноше: остальные сгрудившиеся на палубе моей яхты присутствующие в тот миг смотрели на нас, оба менеджера шагнули ближе.       — Добрый. — я слегка качнула головой в сторону, полностью повернувшись к темноволосому ярко-улыбающемуся айдолу. Я первый раз взглянула в его тёмные чуть раскосые глаза, которые он умудрялся держать широко-раскрытыми — на его лице невооружённым взглядом можно было прочитать вежливое любопытство.       — Я рад познакомиться с вами. Моё имя — Пак Сонхва, — он поклонился достаточно уважительно и глубоко, чтобы заставить меня чувствовать себя неловко. — Пожалуйста, позаботьтесь обо мне.       Когда он разогнулся я протянула ему руку, которую он с готовностью пожал, и сказала:       — Мне тоже приятно, Сонхва.       В этот миг я впервые попробовала его имя, покрутив его на кончике языка, и чистосердечно заметила:       — Приятное имя. Как маленький осколок стекла во рту.       На мгновение — всего лишь на короткое мгновение — Сонхва растерялся, однако затем тут же обезоруживающе улыбнулся.       — Такой же прозрачный и блестящий? — колко сострил он.       Я ухмыльнулась. Ладно, 1:0 в твою пользу, Пак Сонхва.       Пока что ты — самое живое, что есть в этом театре мёртвых закостенелых кукол.       Вернувшись к рабочим вопросам и понимая, что у нас чрезвычайно мало времени и уже завтра мы встретимся в бухте для первого дня тренировок и инструктажа, я решила сразу начать с основных моментов.       — Уже плавал с аквалангом хотя бы раз? — я шагнула ближе к борту, надеясь хоть слегка отдалить нас обоих от внимательно-пытливо рассматривавших нас других айдолов и менеджеров: по счастью, Лиам и Робби быстро поняли наш общий дискомфорт — точнее дискомфорт от всеобщего внимания, который испытывал мой собеседник, — и торопливо начали отвлекать окружающих. Успешно, впрочем.       — Нет, — в ответ на мой вопрос смущённо качнул головой Сонхва.       — А… плавал? — чуть нахмурившись спросила я.       — Да, но только в детстве, — ещё более робко ответил Сонхва, отводя взгляд.       Таааак… ну, если он будет так ёрничать и зажиматься по каждому пункту — у нас ничего не выйдет.       — Сонхва, ээ… — я запнулась не зная, как именно можно правильно обратиться к… своему новому ученику?       Однако ученик меня быстро кивками головы и несколькими жестами рук, убедил, что всё — "окей": я даже не сразу поняла, зачем он показывает мне странное колечко из указательного и большого пальцев, пока Сонхва, видимо опомнившись, не выставил два больших пальца вверх.       — Сонхва, так вот… — продолжила я как можно мягче. — Ничего страшного, что не пробовал. Это даже хорошо — первые эмоции всегда самые яркие. У тебя всё получится. Море — красивое и живое, побывать в морской глубине — как побывать в ином мире. Тебе непременно понравится.       Уголки губ Сонхва дрогнули, но он улыбнулся, и глаза его заблестели, чернея более прежнего. Он повернул голову, заглядывая через борт прямо в сверкающие воды и ненадолго застыл на месте, как завороженный, наблюдая за чарующими переливами океанской глади.       Я подумала в тот момент, что его заинтересованность в процессе и любование водными горизонтами — замечательное подспорье в нашем будущем процессе обучения, — и потому рискнула добавить.       — Лидер группы… эээ… твой друг Хонджун рассказал о твоём энтузиазме и желании обучаться. Это очень необычно… — я неловко почесала затылок, приглаживая всё ещё мокрые от солёной воды коротко-остриженные пряди. — … но круто.       Сонхва перевёл на меня всё таких же чуть удивлённых необычно округлых для азиата глаз, но усмехнувшись чуть кивнул — изящная длинная серёжка, состоящая из "хвостиков" тёмно-синих и лазурных бисеринок, качнулась в такт его движению. Сонхва на миг поджал нижнюю губу, прикусив её, бросил последний короткий взгляд за борт яхты, а после решительно вернул всё своё внимание к моему лицу.       — Мы начнём тренировки завтра? — старательно формулируя и выговаривая спросил он.       Я кивнула, решая сразу проинформировать его о плане обучения:       — Вы проведёте здесь на побережье около двух-трёх месяцев, пока будут идти съёмки фильма: часть сцен, которые на берегу, будут сниматься в течение недели, на выходных — выходные в двух городах неподалёку, насколько я знаю. Остальное время на неделе — тренировки и погружения, позже — будет подводная съёмка уже для фильмов. — Сонхва слушал со всем вниманием, не сводя чуть напряжённого взгляда с моих двигающихся и изгибающихся губ — полагаю, так ему было проще воспринимать то, что я говорила. — Первое время мы будем только тренироваться. Но в перерывах можно и небольшой отдых устроить.       Сонхва чуть прищурился, тепло дёрнув уголком губ — от солёного морского бриза его чёлка немного распушилась локонами, украшая высокий лоб — единственная черта его лица, кроме блеска глаз, показавшаяся мне в его лице чем-то обаятельным.       — Ты устроить… — он запнулся, нахмурившись, и явно раздражаясь, что не может сразу подобрать фразу в голове, замолчал.       Я терпеливо ждала, когда он сформулирует свой вопрос — по интонации я поняла, что это должен был быть вопрос. И долго ждать не пришлось.       — Ты устраиваешь экскурсии?       Настала моя очередь посмотреть на него с удивлением.       — Я? Здесь? — я вскинула бровь, иронически её изгибая, и скептично хмыкнула: — Не-не, в здешних окрестностях и смотреть-то не на что… — на миг я задумалась прежде с едкой довольной усмешкой закончить: — Только если под водой. На древний затонувший галеон с золотыми сокровищами, потопленный многие столетия назад кровожадными пиратами и проклятый неупокоенными душами…       Я сказала это больше с целью немного нагнать жути и постебаться, но, когда мой ученик на полном серьёзе взволнованно зажестикулировал, на миг растерялась.       — Призраки пиратов?! Правда?!       Я усмехнулась, покачав головой, и посмотрела в доверчивые распахнутые от лёгкого испуга и любопытства глаза.       — Это выдумка. — выдохнула я, понимая, что с моим новым знакомым мне и впрямь придётся повозиться.       Сонхва посмотрел на меня с лёгкой обидой — будто он ожидал занимательный рассказ-байку, а я его разочаровала.       Однако, дальше нам поговорить не удалось — нас обоих окликнули наши менеджеры: время было позднее, и айдолам нужно было ехать в отель, да и нам лучше было после темноты не задерживаться на причале. Насколько было понятно по их лицам — правовой вопрос был улажен, а значит уже завтра нам надлежало начать возложенную на наши плечи миссию.       Сама не зная зачем, я всё же шепнула негромко Сонхва, когда проходила мимо него:       — Потом расскажу тебе, как одноглазый капитан того корабля похоронил себя и свою команду головорезов на дне морском со всем золотом.       Я не могла уже увидеть, но скорее почувствовала, как Сонхва за моей спиной разобрав последние слова, счастливо улыбнулся и в глазах его мелькнула юношеская жажда приключений. Тёплый взгляд пожёг поясницу сквозь плотную ткань рубашки, когда мы распрощались с нашими новыми учениками, условившись встретиться в определённом месте у небольшого залива неподалёку от "Утиных ключей" утром в девять.

***

      Ночь прошла по-обыденному.       Я выспалась и уже утром, я неторопливо собиралась на свой первый рабочий день с учеником. Подкрепившись парой сэндвичей с расплавленным сыром, пластиком индейки и листьями шпината, умяв после этого посоленную глазунью с жидковатым желтком, я влила в себя пару чашек ароматного, крепкого, чёрного чая с листьями бергамота и чабреца. Я стояла на балконе своей небольшой квартирки с наслаждением любуясь взошедшим бледно-золотистым диском солнца, думая о том, как лучи дневного светила ещё пару часов будут тщательно прогревать воды залива до тёплой отметки, терпимой для наших гостей.       Наконец, собрав вещи в спортивную сумку и закинув её на заднее сидение своего красного кабриолета, я запрыгнула в уже довольно-солидное по годам авто, и завела мотор, выруливая на длинное прямое шоссе, ведущее от самого залива Флорида вкруг всего Карибского бассейна до самых островов Драй-Тортугас.       Пока я мчалась мимо однообразных пейзажей — бирюзовых вод, перетекавших в синюю бездонную гладь и простиравшихся до самого горизонта со всех сторон, и белых каменных скал, — я заметила в отдалении сбоку крючковатую округлую вывеску, подсказывавшую мне, что я держу путь в верном направлении. Спокойное урчание исправно работавшего мотора и бег колёс по идеально ровному полотну шоссе меня убаюкивал, навеивая мысли о прошлом. Да, и та чёртова фрамуга, изогнувшаяся у дороги полукругом больно сильно напоминала мне другую полуокружность.       Из чёрно-пепельного базальта, смотрящего в небо зубьями-чешуями, похожими на прямоугольные плитки домино, который неизвестный ребёнок будто ракушки силился сложить в домик...       Это было похоже на мост Ракотцбрюке в Германии — самое спокойное из моих путешествий, больше напоминавшее на паломничество по столь великой стране с глубоким и неоднозначным историческим прошлым, с множеством мест, наполненных старыми преданиями, мистическим смыслом и природными красотами. Я была тогда в парке Кромлау в Германии неподалёку от границы с Польшей, и идея не только прогуляться в разгар тёплого мая по парку с цветущими рододендронами и азалиями, но и посмотреть на знаменитый Чёртов мост, оказалась — вот же каламбур! — чертовски соблазнительной.       Я уже побывала тогда на реке Рейн, дабы посмотреть воочию на знаменитую Лорелейн, посетила печально-известный и окутанный сонмом древних тайн и полуреальных снов Гамельн. Настала очередь ещё одного весьма примечательного места.       И Ракотцбрюке меня не разочаровал: чёрная сюрреалистическая конструкция с древними, монументальными, базальтовыми громадами, взирающая будто отдельным Всевидящим Оком...       До мурашек было интригующе стоять там и представлять себе вместо зеленеющих изумрудных крон и цветов — лавовые реки и громады вулканов, вместо уродливых бочкообразных божков в реке — валуны, испещрённые огненными прожилками, вместо свежего недвижимого воздуха в безветрии — пыль и сажу закоптелых зловещих исполинов, в чьих недрах рождалась магма и плясали огни преисподней...       Вынырнув из воспоминаний, я аккуратно свернула на нужную дорогу, колёса зашуршали по усыпанной камнями неровной поверхности. Я направила авто вниз, подъезжая к первому заграждению: чуть приспустила солнцезащитные очки и показала секьюрити свой пропуск.       Молчаливый истукан кивнул, приподнимая заграждение и позволяя мне проехать далее.       Миновав наш "форт-пост" я оказалась на парковке. Заглушив двигатель, я небрежным движением крутанула связку ключей с брелоком, пряча её в нагрудный карман рубашки с длинным рукавом, и выбралась из автомобиля потягиваясь и разминая затёкшие мышцы. Я захлопнула дверцу и прихватила с заднего сидения спортивную сумку, пешком ковыляя в сторону чудесной лагуны.       Пока я шла вниз, огибая одинокие колючие кустарники я неспешно размышляла о своём: мне почудилась в двух одиноко-растущих кипарисах Тоскана — прекрасная область Италии, целиком состоящая из долин меж холмами с песчаными отлогами и изумрудно-средиземными озерами, чья вода была мутной, насыщенной, чуть беловатой. На холмах Тосканы казалось выращивали лишь благородные кипарисы. И там было потрясающе, по-неземному красиво: янтарно-жёлтые закаты, розовые сумерки, какие не увидишь больше нигде на земле, тёплый влажный воздух, насыщенный ароматами разнотравья…       В Тоскане было… легко, жизнь там перетекала изо дня в день журчащим весёлым ручейком и ощущалась невесомой. Не давящей на плечи грузом прошлого, не призывающей будущим искать себе предназначение и тернистый путь. Такие дни хотелось лишь любоваться на солнце, на ветер, на рассекаемые лёгкими волнами и рябью водами, расцветающими в зените летней агонии недолговечными метаморфозами растительного мира, смотреть на небо — хотелось видеть лишь Вечное и думать о нём. Стать частью стремительно утекающего песка времён, быть всем и ничем единовременно — сложное, очень сложное чувство — быть анализатором, быть спектром, быть непредвзятым, сторонним наблюдателем...       Люди — в массе своей, в большинстве, — суетны и многоподвижны, даром что могут быть ленивы: всё норовят в чём-то утонуть. Сама эволюция сделала нас такими — записала на подкорке биологического мозга код, вроде вшитого заранее нерушимого постулата — инстинкт исследования. И тысячелетия развития вперёд, от пещерных людей к людям современным, ситуацию не исправило — стало лишь хуже. Сегодня сколь бы ни был беден и скуп человек, он более не является продуктом самого себя: сильная и разумная личность всё ещё способна на осмысление — именно, что на инстинкт исследовать, однако более слабые и недоразвитые… Что ж, эти в силу собственной простоты и отсутствия необходимой глубины — места, куда можно новые знания и результаты своих интеллектуальных и эмоциональных анализов, внести — стали забивать себя и своё время каждодневной ерундой. Они — продукт окружения и повторяющихся как пресловутый "день сурка" ритуалов.       А, как известно, по капле, по капле — и камень сточится.       Утром десять минут в тройке любимых соцсетей, днём можно зайти посмотреть картинки тех, на кого подписался ранее, пара подкастов, лёгкий незамысловатый и обязательно наводнённый шутками и сладким (до тошнотвория) дружелюбием сериал — пара серий всего, подумаешь, что пара часиков, болтовня с коллегой, новости из мира политики и экономики — а как же? — любопытно ведь, сколько сегодня потерял месье Маск, или что не поделили между собой Кардашьяны?..       И какая разница, что тебя это никоим хером не касается? Но разница есть.       Будь у большинства людей интеллектуальное развитие и губительная, как привычка курить, тяга к самопознанию и честности — ни один из Кардашьянов, многочисленных Билли Айлиш, BTS и прочих — всех этих одинаково бесталанных, забивающих эфир своей однобокостью, однообразием и скудоумием, людей никогда не стал бы популярен.       Талантливых людей во много-много раз меньше бесталанных. Но именно этим — они и ценны. И их следовало бы любить гораздо больше.       Мне в это плане было чуть проще — я никогда не считала мозг и умение рассуждать о чём-то серьёзным, быть категоричной и требовательной к себе и окружающим, чем-то лишним, неудобным и постыдным.       Невзлюбили ли меня окружающие? О, многие из них не то, что недолюбливали меня — они меня ненавидели и боялись. Не отваживались вступить в схватку и держались поодаль, в наполненном гнилью и духотой, воздухе чердака, как кучка трусливых, вечно голодных и ссущих под себя крыс. Потому что они знали, что мне — всё равно до них и их мнений. Что моего острословия и ярких литературных образов, приправленных перчинками самых едких и беспощадных комментариев, было достаточно, чтобы вскрыть их на глазах у всех, как гноящуюся уродливую рану — они, в некотором смысле, так и выглядели для меня.       У меня был… друг. Хороший друг. Которого я не могла познакомить с компанией, но которому всячески помогала. У него были проблемы со всем: он хромал, был изувечен своим заболеванием с рождения, едва умел говорить и никогда — никогда, будь проклято всё человечество и весь наш земной мир — не смог бы выйти за рамки развития семилетнего ребёнка. Но он старался.       Он просыпался каждый день лишь с этой мыслью.       Получить разумность, — получить то, что с рождения по умолчанию давалось другим в дар и то, чего он вероломной природой был лишён. Он мечтал читать книги и стать писателем, пытался что-то выводить и бесконечно расстраивался собственным кривоватым письменам на листках бумаги, мечтал повидать мир и побеседовать с "по-настоящему умные людими" — он мечтал просто быть умнее и смотреть выше. Он просил лишь иметь ту же возможность созерцать и размышлять, что есть у других. Он не завидовал нам — он, вопреки всему, просто хотел быть лучше, чем он есть на самом деле.       Наверное, именно из-за этого друга я во многом и стала тем, кто я есть.       Было ли мне всё равно до мнений окружающих в мой адрес? Да. Было ли мне всё равно до них? Я говорила, что мне было всё равно до окружающих меня людей. Но в этом же скрывалась и величайшая ложь.       Мне было больно за них.       За их ущербные взгляды, за их нежелание развиваться и осмыслять себя... Есть червоточины внутри нас самих — маленькие дырочки, которые нельзя ни за что ковырять: потому что такие ковырнёшь раз — и они превратятся в чудовищные бездны.       Лазурный залив, белый отлогий берег. Ласковый ещё не раскалённый песок. В бирюзовой глубине скрывается неясное.       Я вдохнула и выбросила из головы всё лишнее.       Сонхва. Первый день занятий. Знакомство с водой и масштабом предстоящих работ.       Вдох-выдох, Бонни. Вдох — затем выдохни, ибо пришло время заняться только работой и выставленными перед тобою задачами.       — Мисс Бонни!       Звонкий уже знакомый голос окликнул меня со спины: я обернулась, замечая спешащего ко мне Пака Сонхва, который ярко улыбался с воодушевлением и приветственно махал рукой.       — Зови просто "Бонни", — поправила я настойчиво, когда айдол приблизился.       Сонхва привычно округлил свои глаза, получившееся выражение лица оказалось достаточно забавным, чтобы я усмехнулась. Не поняв причину моего смеха, Сонхва приподнял обе брови выразительно задевая немой вопрос — и дабы он не стал выглядеть ещё комичнее, я просто отмахнулась, мол неважно.       — Готов к первому дню тренировок на воде? — дежурно спросила я.       С лица Сонхва на мгновение вдруг могла улыбка, он чуть нервно пожал плечами, в волнении сглотнул, но ответил утвердительно.       — Мои съёмки с партнёршей назначены на послезавтра и… эээ… надеюсь, мы успеем хоть что-то за эти три дня освоить. — смущённо, почти на грани тихого отчаяния, прощебетал он.       Уши его густо покраснели, — это было единственное, что я могла видеть, когда он согнулся в глубоком поклоне, пряча своё лицо за густым ворохом чёрных волос с несколькими ярко-лазурными прядями.       М-да, надеюсь, когда мы оба переоденемся в водолазные обтягивающие костюмы, он не постарается умереть от смущения.       — Хорошо, — я кивнула, тем самым показывая, что всё идёт по плану, и направилась к возведённым специально на время съёмок и тренировок кабинкам для переодевания. — Тогда надевай свой костюм и бегом на яхту — глядишь до заката, плескаться будешь уже как самый настоящий дельфин!       Переодевшись в кабинке и тщательно проверив, что всё моё тело укрыто привычной прохладой моего любимого костюма, я вышла наружу, направляясь к своей шхуне — мне нравилось именно так называть "Парящую".       Сонхва уже ждал меня у трапа, переминаясь с ноги на ногу и чуть беспокойно оглядываясь. Я невольно замедлилась, проскользив нечитаемым взглядом по всей мужской фигуре, обтянутой неопреном, как второй чёрной кожей.       Стоило отдать Сонхва должное — за телом своим он блестяще следил: из-за чего сухие мышцы рук и ног, рельеф широких плеч, стройная талия выглядели... ну, не то, чтобы они вгоняли в краску, но знатное смущение вызвать могли. Хорошо было то, что я свои эмоции контролировать умела, не то бы — точно присвистнула не совсем прилично.       Всё-таки какие оказывается сюрпризы хранят под одеждой милые мальчики в наше время...       Заметив меня, Сонхва улыбнулся дежурно, выпрямляясь, и статно распрямил плечи, перестав ссутулиться: мне стоило половины моего самообладания не окинуть его высокую фигуру повторным взглядом. Сонхва меня с ног до макушки глазами просканировал, тут же отводя взгляд в сторону: я малодушно скорчилась, не оборачиваясь проходя мимо и надеясь, что розовеющие пятна на скулах юноши мне почудились в предполуденном зное.       Мы оба поднялись по трапу на яхту, взяли с собой Робби, как водителя, и втроём отправились на сто метров от берега. Заплыли даже чуть глубже, после — Робби яхту остановил, и мы с всё это время молчавшим Сонхва шагнули с лестницы в воду.       В ста метрах от берега море всё ещё было лазурным и неглубоким — здесь была, по сути своей, широкая песчаная коса — отмель. Белый-белый мягкий песок, и воды мне по пояс: в бухте было глубоко — во время раннего утреннего прилива и вечернего закатного прилива песчаная коса уходила под воду ровно настолько, чтобы моя лёгкая яхта могла выплыть в открытое море. Днём же и поздним утром отмель обнажалась, становясь естественным барьером для входа и выхода кораблей из бухты: в некоторых местах воды здесь было по колено.       Именно в таком месте мы с Сонхва и "нырнули" в первый наш урок.       Обернувшись к ученику и набрав побольше воздуха в лёгкие я так и застыла на месте, не произнеся ни слова: Сонхва замер неподвижным бледным изваянием в тёплой ласковой воде, плескавшейся у его коленей, и на лице его застыл столь неподдельный чудовищный ужас, будто он видел картину не менее кошмарную чем апокалипсис.       В этот миг крохотный червячок, всё это время точивший яблоко моего сознания, наконец-то прогрыз ход к истине.       — Ты... что? Боишься воды?       Взгляд влажных, круглых, как монеты на солнце, глаз Сонхва, смотревших почти по-обиженному, с обнажённой слабостью и страхом, был мне лучшим ответом.       И я неожиданно взбесилась.       — Ты почему блять не сказал об этом заранее?!       — Меня никто не спрашивал.       — А у самого язык в жопе что ли?!! О таком предупреждать надо! Вылезай давай, идиот несчастный. Пускай тебе дублёра ищут, который хотя бы не визжит как девица при виде надувного круга.       — Нет. — неожиданно твёрдо произнёс Сонхва.       Он решительно сжал губы в тонкую полоску, стиснул зубы и сделал три шага навстречу окончательно охуевшей мне. Прямо на глубину.       Когда вода оказалась ему по пояс, он снова посмотрел мне в глаза, будто силясь зацепиться взглядом за мои зрачки и не думать о том, куда он только что добровольно зашёл.       Сонхва был бледным как саван мертвеца, выглядел так, словно готов был позеленеть как утопленник, но смотрел решительно, почти безумно, своими чёрными глянцево-блестящими глазами.       — Я сделаю всё сам. Я справлюсь. — отрезая себе путь для отступления повторил он.       Я, онемевшая до этого мига, не смевшая двинуться (как и мой язык по-видимому), всё же отмерла.       — Самый храбрый, что ли, дурачок? — осипшим от восхищения к его безрассудной храбрости голосом поинтересовалась я, и облизнула пересохшие губы.       Сонхва повторил мой жест, только ещё и укусил нижнюю губу, чуть ли не до крови.       — Нет. Но я хочу перебороть это.       — Зачем?       — Чтобы не визжать как девица.       — Чёрт с тобой! — я хохотнула. — Я буду учить тебя. Но лишь потому что я в восторге от того, насколько ты поехавший!       Сонхва сам себя одобряя закивал головой и улыбнулся, хоть уголки его губ и дрожали.       — Бонни.       — М-м?       — А уже можно выходить из воды? — жалобно прошептал он, зажмуриваясь как от муки. — А то у меня коленки трясутся.       Я кивнула, провожая спину айдола с выступающими позвонками всё ещё рассеянным взглядом. Да уж, блять, дали мне продюсеры задачку — научи сигать на глубину того, кто начинает паниковать, когда уровень воды достигает его колен.

***

      — Её не нужно бояться, Сонхва, — никогда в жизни я ещё никого не убеждала так мягко и настойчиво.       Всю оставшуюся половину дня до обеда и после него до шести часов вечера и начавшегося заката, символизирующего окончания наших занятий, я учила Сонхва не бояться воды.       Прогресс был... унизительно мал.       Я понимала, что парень старался, но сколь мало мы продвинулись: Сонхва едва-едва мог вынести три минуты, находясь в воде по плечи. На поверхности он не держался: уложить его на спину и научиться держаться на плаву мне не удалось — он моментально опрокидывался и пытался захлебнуться. Ходить по пояс в воде он мог с опаской и постоянной оглядкой на меня.       К вечеру мы оба были выжаты как лимоны для лимонада, как морально, так и физически.       — Звони своему менеджеру и скажи, что сниматься через три дня ты сможешь максимум на берегу, — вместо прощания посоветовала я.       Сонхва с грустью опустил уголки губ, но согласно покивал и очень аккуратно тронул меня за плечо, привлекая внимание.       — Спасибо тебе большое, Бонни.       — Пустяки, — буркнула я. — Готовься, что завтра я из тебя точно дельфина сделаю.       Сонхва ойкнул, воззрившись на меня не то с испугом, не то с воодушевлением, но заметив мою ухмылку, кажется, немного успокоился, понимая, что к чему.       — И про пирата-призрака с его кораблём расскажешь?       — Если будешь много стараться.       На том мы и распрощались в тот тёплый наполненный оранжевыми всполохами заката вечер.