Вернуться к точке невозврата

Как только он снимает ошейник, быстро происходят две вещи: Их связь вспыхивает, и усталое старое сердце Оби-Вана радостно останавливается в его юношеской груди. Его чувство Силы, кажется, ослабевает от постоянной пустоты черного ящика, инстинктивно устремляясь навстречу этому новому, этому другому, этому живому разуму. Его мускулы расслабляются от облегчения, когда его сознание наполняется темным и бурным, но совершенно безошибочным присутствием Силы его возлюбленного. И в следующее же мгновение его отбрасывает назад и прижимают к кровати мощным телекинетическим толчком, а высокое крепкое тело Энакина Скайуокера взбирается на него сверху, неуклюже вонзая колено ему в живот. «Держи меня-!» говорит это дикое животное, похожее на Энакина. «Чт…?» «Пожалуйста, о милостивые боги, пожалуйста…» бормочет он. Он хватает Оби-Вана за запястья, его механическая рука сжимает одно из них так сильно, что остаются синяки. «Хн-хн-ха…» Его плечи вздымаются, и они оба падают на матрас с серией жалких, тихих, раненных криков. «Д-держи меня,» умоляет он, на этот раз звуча более одиноко и менее злобно, слабо пытаясь обернуть руки Оби-Вана вокруг себя, как ремень безопасности. Оби-Ван делает успокаивающий вдох. «Отпусти мои запястья, Энакин.» «Я не могу… пожалуйста, не заставляй меня… пожалуйста, не заставляй меня…» «Я не могу удержать тебя, пока ты не освободишь мои запястья,» осторожно говорит он. Ловкими мысленными пальцами он проверяет края их связи, надеясь узнать, в чем дело, не провоцируя еще больше своего внезапно обезумевшего компаньона. «Но если я отпущу тебя,» проскрежетал Анакин низким, безумным хрипом, «ты можешь бросить меня.» «Я не оставлю тебя, обещаю. А теперь скажи мне: что не так? Почему ты так боишься?» Он лихорадочно оглядывает безупречно белую комнату, его огромные глаза затуманены ужасом. «Сила…» стонет он. «Она… пустая.» «О, дорогой.» Оби Ван сокрушенно хмурится. «Я не думал. Я должен был лучше подготовить тебя к этому.» «Пустая! Ты слышишь меня?!» Анакин кричит, склонив голову так, что их лица разделяют всего сантиметры. «Вся жизнь во вселенной исчезла. Ты понимаешь?!» Он яростно трясет предплечья Оби-Вана, яркое пятно крови появляется под его механическим большим пальцем, когда растущее давление его пальцев из дюрастали наконец разрывает кожу. «А-а-а-а, послушай меня!» кричит джедай, его черты кривятся от боли. «Это всего лишь черный ящик! Это всего лишь иллюзия!» Энакин выпускает мертвую хватку, отшатываясь в ужасе. «Я сделал тебе больно…» всхлипывает он, тревожно по-детски расстроенный. «Ты живой- Ты единственный- Я не должен причинять боль... Единственный, единственный в этом мире-» Он смотрит вниз на свою механическую конечность с тоской и отвращением, все его тело дрожит. «Держи меня!» он плачет. Его зрачки расширены, глаза затуманены, словно он в трансе. «Я падаю, падаю навсегда в пустоту! Только ты можешь поймать меня - Ты единственный!» Оби-Ван считает свои выдохи, пытаясь сосредоточиться на Силе. Его привязанность — его слабость — толкнули его на невероятно глупый поступок, и теперь он грубо придавлен существом, достаточно могущественным, чтобы убить его заблудшей мыслью. К нему приходит в голову существо, которое вдобавок ко всему еще и в бреду от ужаса и вне досягаемости своего разума. Взвешивая свои шансы, он выбирает прямой подход: не обращая внимания на боль в раненом запястье, он обхватывает руками узкую талию и притягивает твердый живот этого существа к своему собственному. «Я поймал тебя…» выдыхает он, сжимая изо всех сил, как будто ожидая, что его объятия будут отбиты. «Не бойся». Вместо этого существо, которое может быть, а может и не быть Энакином Скайуокером, обвивается вокруг его тела, как огромная сжимающая змея, обвивает его плечи и обвивает его бедра длинными мощными ногами, пока он не может сдвинуться ни на сантиметр в любом направлении. «Не отпускай… Не оставляй меня…» «Я не оставлю тебя…» «Если ты отпустишь меня,» рычит он сквозь стиснутые зубы, прижавшись лицом к шее Оби-Вана, «я уничтожу тебя. Я уничтожу нас обоих». Страх исходит от него ядовитыми желтыми волнами. Его сердце бьется в том старом, первобытном ритме, в том зверином страхе быть покинутым, в котором вся его жизнь была одним непрерывным, бешеным маршем. Оби-Ван проглатывает свое смятение, пытаясь пробиться к их связи, но обнаруживает, что с головой падает в зияющую сарлакковую яму одиночества, которой является разум Дарта Вейдера. Отчаяние заразительно. Прежде чем он успевает издать хоть один звук, рот бывшего ситха касается его рта, и они скручиваются вместе среди смятых простыней. Он стонет, чувствуя, как Энакин попеременно сжимает его ребра и царапает спину, словно пытаясь каким-то образом забраться внутрь него. Он может чувствовать, как все надежды и страхи всей жизни вливаются в него через их связь. И это... опьяняет, ощущение такого доверия, такой необходимости. Отстраненная жизнь воина, которой он жил, всегда противоречила его теплому и заботливому характеру. Он провел годы, отказывая себе в единственном, чего он когда-либо хотел, полностью убежденный в необходимости своей жертвы. Но теперь, о, сейчас. Он сдался- И не было ни обрушения земли, ни разделения воды, ни треска молнии, чтобы поразить его. Галактика все еще кружится над их головами, столь же равнодушная к его отступничеству, как и к его набожности. У тебя могло быть это все время. Явная несправедливость этого потрясает его. Он не может удержаться от колебаний ревнивой обиды, которая вонзается в его мысли, как быстрый острый кинжал между ребрами. У Падме всегда была работа, и, если бы она была жива, у нее были бы и дети. Но Энакин был твоей работой. Он был твоим ребенком. Он, наконец, достаточно осознает себя, чтобы признать это, хотя бы в прохладной, тихой комнате собственного разума. «Послушай меня:» Оби-Ван тянется, чтобы схватить горсть потных медных кудрей у основания черепа Энакина, и дергает их, заставляя извивающегося дракона встретиться с ним взглядом. «Вселенная наполнена жизнью». «Что?!» спрашивает Энакин сухим, раздражённым голосом. «Ч-что ты говоришь?» «Черный ящик… Он отделяет нас от внешнего мира. То, что ты чувствуешь сейчас... Это не реально. Мне жаль. Я забыл, каким... интенсивным это может быть поначалу. Я должен был предупредить тебя,» бормочет Оби-Ван, успокаивающе почесывая голову Энакина. «Я обещаю тебе: там, за этими стенами, есть еще целый мир. И это не то, что ты помнишь. Это другой мир, лучший мир…» «Но?» шепчет Энакин, его глаза проясняются, безумие проходит. Он облизывает потрескавшиеся губы, чувствуя истинные мысли Оби-Вана. «Но… это не наш мир,» мягко говорит Оби Ван. «Я... благодарен, конечно, за то, что нам дали этот шанс вернуться. Чтобы покончить с ужасом до того, как он начался. Но теперь, когда мы выполнили свою задачу...» Он задумчиво смотрит вверх, на безликий белый потолок, «Я так устал, дорогой,» вздыхает он. «Я чувствую себя призраком среди этих людей. Мне нет места там, наверху, с ними.» «Но здесь, внизу, это может быть…» болтает Энакин, изумленно поднимая взгляд. «Да.» «О…» восклицает он, заливаясь радостным румянцем. «Вот что ты имел в виду. Ты предлагал мне…» Он опускает руки ниже головы Оби-Вана, и они с благоговением смотрят друг другу в глаза во взаимном понимании. В конце концов, для этого нет никаких препятствий. Они могут просто выбрать... «Наш собственный мир, да… я даже не подумал… Но теперь, когда ты так говоришь…» «Я этого не говорил!» Энакин смеется чистым, искрящимся, легким звуком. «Ты сказал это!» Он головокружительно сияет, поглаживая их носы. Оби-Ван в восторге закрывает глаза, погребенный под градом поцелуев. «Да…» выдыхает он. «Мастер…» плоская щека Энакина благоговейно прижалась к вздымающей груди Оби-Вана. «Когда-то я мечтал об этом. Быть по-настоящему твоим…» он замирает, золотые ресницы бьются о грудь Оби-Вана, словно пара залитых солнцем крыльев колибри. «Но я никогда не думал, что это может случиться, я даже не смел надеяться, что ты можешь… Нет!» Внезапно он отстраняется, его глаза сверкают, и он говорит решительным и ужасным голосом: «Я не хочу, чтобы со мной играли, джедай! Покажи мне, что ты действительно этого хочешь. Докажи мне, что это правда». И Оби-Ван делает то, что за все годы совместной жизни учителем и учеником он считал бы невозможным. Он созерцает прочные хрустальные стены, окружающие его сердце, высочайшее свидетельство его аскетического мастерства, достижение целой жизни медитативной практики... ...и пусть они падут, как ледяные щиты, оторванные от ледника, в теплое море.