Мифическая птица Пэн расправляет крылья

В Северном океане обитает рыба, зовут ее Кунь. Рыба эта так велика, что в длину достигает неведомо сколько ли. Она может обернуться птицей, и ту птицу зовут Пэн. А в длину птица Пэн достигает неведомо сколько тысяч ли. Поднатужившись, взмывает она ввысь, и ее огромные крылья застилают небосклон, словно грозовая туча. Чжуан-Цзы, пер. Малявина

Чем ближе к Китаю, тем больше шелка появляется на «Мести». Первое судно, с которого они выносят с десяток рулонов яркого расписного шелка, повергает Эдварда в восторг — но через пару ограбленных шлюпов весь экипаж уже носит неровно сшитые шелковые рубахи, заворачивается в отрезы золотого, зеленого, красного, с невиданными птицами и невозможными цветами. Через десяток палубу начищают шелковой тряпкой. Иззи кривится от яркости: их корабль, и без того полный безумия, теперь напоминает стаю радужноперых попугаев. Себе он забирает только черный отрез, который превращает в платок. Провизии на этих судах невозможно мало, и даже уговоры Стида не могут повлиять на то, что они забирают все, не оставляя разграбленным и одной бочки солонины. Они не уплывут далеко без мяса, на одном чае и чудных порошках. Чем ближе к Китаю, тем сложнее оказывается драться. Иззи впервые за черт знает сколько времени подставляется и даже сам не понимает, как это произошло. Он дрался с одним единственным противником, маленьким и юрким — таким же, как и он. Иззи уже провалился в то состояние, когда тело решало все в обход ума на животных инстинктах и выученных движениях, которые никогда еще не подводили. Времени думать не было: оружие мелькало так быстро, что превращалось в серебристые вспышки. Раньше, еще в молодости, у него случались осечки; тогда он еще мог отвлечься на какое-то стороннее движение или на звук, и его легко было достать в такой момент отсутствия. Его ранили и много позже, когда он дрался с несколькими противниками разом, и понимал, что пропустить удар по руке куда выгоднее, чем лишиться головы. В этот раз не было ничего подобного. Противник неизменно оказывался быстрее и юрче и предвосхищал каждый выпад, каждый укол, уходя с линии и атакуя в ответ. Его тонкий, такой странный клинок исполосовал в кровь грудь и живот, неглубоко, как будто парень и не хотел убивать его, как будто не хотел заканчивать бой, но просто разозлить Иззи настолько, чтобы он совершил самоубийство. И Иззи почти совершил его: бросившись вперед, он непозволительно открыл ногу на какую-то жалкую секунду. Клинок разрезал связки так легко, что Иззи даже не понял, как он оказался лежащим на скользкой палубе, почему вдыхает запах собственной крови и отхаркивает ее. Он не видел, как Люциус со спины рубанул по противнику в этот же миг и как тот упал навзничь, тоже подставившись, не уследив. Чьи-то руки перевернули Иззи, и перед ним раскинулось хмарьное небо, тут же заслоненное встревоженным лицом Люциуса. Судя по доносящимся отрывистым приказам Эдварда, схватка закончилась, и удача снова оказалась на их стороне. Иззи закрыл глаза и закашлялся собственной кровью. — Черт! — Донеслось до него сквозь шум в ушах. — Только не отключайся! Его голову повернули набок, холодные пальцы зарылись в волосы; Иззи сосредоточился на них, сам зная, что нельзя отключаться, что опасность все еще не миновала. Он вдруг понял, с какой-то внезапной ясностью в затуманенной болью и горячкой боя голове, что если и хочет умереть, то не здесь, на незнакомом шлюпе, а в ставшей родной каюте, на чертовой шелковой простыни, в теплых и — чего сейчас было притворяться — дорогих объятиях. — Отнеси… — прохрипел он, отхаркиваясь, — меня домой. Люциус подхватил его на руки слитным движением. От резкой перемены положения Иззи вывернуло желчью. — Держись, держись… В полузабытьи он чувствовал, как его несут куда-то, резкие толчки, выматывающую качку, снова руки. Холод, жар, боль, снова холод, и по кругу. И надо всем этим — мягкая тяжесть ладони и хриплый шепот: «Держись, дорогой». Конечно, он выживает. Чем ближе к Китаю, тем больше они сплачиваются. Иззи не уверен, что когда-то сможет ходить без трости. Он чувствует себя бесполезным и огрызается на всех больше обычного. Команда окружает его аккуратной заботой, такой, которую Иззи замечает, но которую не стыдно принять. Свободные брюки из черного шелка вместо кожаных, не налезающих на повязку. Рука Люциуса, Эдварда, Стида, протянутая вовремя и невзначай. Иззи понимает, что сейчас, когда он не может участвовать в рейдах, шансов на победу практически нет: Эдвард хороший боец, и он натаскал Стида до уровня, при котором тот, по крайней мере, мог бы выжить в их родном Карибском бассейне. Сам Иззи натаскал до этого же Люциуса и был почти спокоен за него — но здесь, в другом мире, где не работают привычные приемы? Где, кажется, само время играет против них? Иззи дошаркивает, тяжело опираясь на трость, до каюты капитанов. Он не понимал, почему «Месть» выживала в Карибах, но принял это как данность, как очередной необъяснимый факт, вроде того, что Люциус хотел быть рядом с ним. Но здесь опасность чуется уже не кожей — нет, она засела глубже, где-то внутри костей, постоянная, изматывающая. Ему необходимо поговорить с капитанами, необходимо убедить их развернуться и идти в знакомые воды. Двери распахиваются. Каюта наполовину завалена добычей и оттого кажется лабиринтом: между рулонами, ящиками и мутными бутылями оставлены узкие тропинки. Иззи матерится про себя и шаркает дальше, надеясь не сбить тростью ни одну из этих пирамид. За столом сидят Стид, и Эдвард, и Люциус, скрипящий пером по бумаге. Они синхронно поднимают головы, и Иззи видит три разные улыбки, похожие только солнечностью. Слышит три приветствия, не сильно отличающихся друг от друга, три одинаковых вопроса про ногу и шуршание свертков, скидываемых с кресла. Он, может, и хотел бы остаться стоять, как положено старшему помощнику при исполнении, но на «Мести» другие уложения, так что Иззи тяжело откидывается на спинку и вытягивает ногу. — Это безумие, — говорит он гнусаво из-за еще не зажившего носа, — мы не доплывем до вашего треклятого Китая. — Но Иззи, почему ты думаешь, что мы не сможем добраться, коль уж до сего времени нам вполне удавалось? — Стид всегда такой вежливый, такой многословный. Иззи помнит, как не понимал его и бесился из-за этого. Теперь такие длинные предложения уже не ставят его в тупик. Люциус тянется за очередным ящиком, не прерывая своей работы, и начинает отдирать крышку, демонстративно не вмешиваясь. Как будто его голос ничего здесь не значит. — Потому что корабль скоро не выдержит. И вы же сами видите: китайцы — опасные противники. У нас слишком мало людей, а подготовленных к драке — и того меньше! Слишком мало провизии, мы даже, черт подери, не знаем их языка! Эдвард хмыкает и поджимает губы. Он решил, что без бороды ему нравится больше, и теперь ничто не скрывает богатства его выражений лица. — Но мы не сможем пойти обратно, Из. Не потому даже, что нас ищут по всем Карибам, а потому, что ты правильно заметил: корабль скоро не выдержит. — Так захватим другой, поновее! «Месть» будто в ответ на это кряхтит досками, качает канделябрами, и Иззи чувствует смутный укол стыда: он на самом деле привязался к этому нелепому шлюпу с его тайными комнатами и книжными шкафами. — Если мы переместимся на другой, то с точно таким же успехом сможем продолжить путь к Китаю. Может, чаю? Иззи только сейчас замечает поднос, стоящий на маленьком столике. Черт подери, у него скоро из ушей полезет этот чай. Он все равно кивает; Стид встает и готовит ему чашку, выкладывает на блюдце маленькие сладости. Картина уже не вызывает удивления. Когда это стало таким привычным? — Новый корабль не даст нам обученных бойцов! — кипятится Иззи, осторожно, впрочем, принимая тонкую чашку. — Настолько обученных, чтобы справиться не с одним или двумя наподобие тех, что… — Он кривится и неловко указывает на свою ногу. Противно признавать, что именно он не справился с противником. — Скоро мы встретим корабль, полный таких! И мы не выживем, помяните мое слово! — Нам должно очень не повезти, чтобы встретить такой корабль, — замечает Стид спокойно, как будто речь идет не об их неминуемой смерти. — Поскольку Циньская империя в основном отправляет товары сухопутными путями. Мы скорее продолжим встречать европейцев с парой наемников. Иззи с Эдвардом одновременно поворачиваются к Стиду, чтобы спросить разъяснений, но их перебивает восторженное восклицание Люциуса. — Что ты нашел? — Эдвард подается к нему. — Ого, что это? Он наклоняется и вытаскивает длинный узкий короб, весь изрезанный неясными знаками. Иззи не в силах сдержать любопытства: они еще не видели такого среди всех диковин, что уже загромоздили их трюмы (он старается не думать о том, где они будут все это продавать). Наклонившись вперед, он громко чертыхается, когда колено простреливает болью. Люциус сгружает на стол еще три короба, почти неразличимых между собой, улыбается чему-то своему, какой-то шутке, пришедшей ему в голову, но ничего не говорит вслух. Он относит один из них Иззи и наклоняется, аккуратно устраивая ящик на его ногах. Иззи ворует быстрый поцелуй — потому что он может и стесняться здесь некого. — Как нога? — Херово, — честно отвечает Иззи и прижимает палец к морщинке, возникающей между бровей Люциуса. — Но жить буду. — Люциус, иди сюда, потом дошепчетесь! — зовет Стид, тоже выбравший себе короб. Они снимают крышки одновременно. Эдвард громко восхищенно ругается, Стид ахает на пару с Люциусом. Иззи молчит. Внутри короба — чертово настоящее сокровище. Его не привлекает шелк, и почти весь чай кажется ему пресным (кроме того, похожего на кирпичи, который надо откалывать ножом), и он ничерта не понимает в порошках. Но это… это другое. Ножны черного дерева, обвитые серебряными драконами с блестящими зелеными глазами. Рукоять, выточенная из такого же зеленого камня, что и драконьи глаза, перетекает в гарду, на которой изображена с необычайным мастерством и тонкостью парящая птица. К навершию крепятся длинные красные кисти — Иззи хмурится, не понимая, а потом вспоминает вспышкой красное марево перед своим падением. Вот что это было, вот почему он отвлекся. Он трепетно поднимает меч из древесной стружки — даже в ножнах он кажется таким легким — и с тихим шорохом вытягивает лезвие. Сталь ослепляет на миг, отражая свет. Она такая тонкая, что любое резкое движение заставляет дрожать кончик. Господи, Иззи смотрит на то, как пламя свечи играет на выгравированной Большой медведице, и испытывает слишком много. Он не может оторвать взгляда. Весь мир сворачивается на острие. Меч как будто шепчет что-то, пытается говорить с ним. Он ощущается в ладони так правильно, так легко, словно всегда был там. Иззи вслепую, не отрывая взгляда от лезвия, отставляет в сторону короб и встает на здоровую ногу, не задумываясь, будто оружие само ведет его. Прокручивает в руке, очерчивая восьмерку. Баланс идеален. Иззи поддевает кончиком свисающий шелковый лоскут. Ткань с тихим шорохом падает на пол, разрезанная исключительно ровно. Иззи чуть дергается, опуская руку, и кисти тут же обвивают запястье. Мир возвращается обратно болью в колене и восторженным выкриком Эда. Иззи осторожно опускает меч и садится обратно. — Это… очень дорогое оружие, да? — тихо спрашивает Люциус. В его голосе сейчас нет обычного кокетства, только удивление и растерянность. — Это настоящее произведение искусства, — отвечает Стид; он тоже почти шепчет. — Оно требует совсем другой техники. — Эд тоже вытащил меч из ножен и аккуратно чертит кончиком круги и спирали. — Не совсем понимаю, что им делать. — Резать связки. Точные, быстрые движения и отвлекающие маневры. Очевидно, что им не пробить кость, но надо проверить — может, выйдет разрезать хрящ. Люциус уже не морщится (раньше обязательно бы скривился), только улыбается бледно. Стид достает свое оружие и крутит его с очевидной опаской. — Из, откуда ты знаешь? — Эд подходит ближе к нему, опирается бедром о столешницу. Кончик его меча направлен строго вниз. На гарде у него не птица, а дракон. — Я видел этот меч в бою, когда получил все это. Это он. Чем ближе к Китаю, тем невозможнее держаться за рамки. Иззи чувствовал себя странно. Неспособный показать выпад правильно, он все равно принялся натаскивать команду. Стучал тростью по сгорбленным спинам, выправлял постановку рук, добивался точных прямых уколов. Учил выпадам. Команда, разодетая в цветные шелка, переставала казаться бестолковыми попугаями: Иззи видел намечающуюся стремительность движений, и слаженность, и меткость — учился замечать за колыханиями шелка и несовершенством тел что-то, что дало бы возможность выжить. Рубящий стиль для Олу, тонкие уколы — для Шведа. Команда больше не орала вразнобой — то ли научилась уважению, то ли Иззи нашел к ним подход, — она превратилась во что-то действующее, что-то необычное, но подходящее этим непредсказуемым водам, этому переменчивому небу и неясным ветрам. Все теперь происходило как-то само собой, исподволь, почти незаметно: как будто сначала появлялась идея, незримая и бесплотная, проникала в умы, а потом воплощалась через круги на воде и тонкие шелковые узоры, словно так и было, словно все к этому и шло. Мысли здесь не были похожи на мысли в Карибах. Они не поддавались известным законам. Вечерами они вчетвером собирались на палубе и приносили диковинное оружие. Казалось невозможным, что на том судне везли ровно четыре меча, каждый из которых вслепую выбрал себе хозяина. Эд сказал как-то, что попробовал взять в руки меч Стида — и не смог выполнить самого обычного укола. Как будто он просто не слушался его, путал сознание. Иззи не поверил, конечно: оставались же хоть какие-то понятные вещи, например, что у предметов нет своей воли. Выхватил у Эда его меч, поднял руку в привычную стойку. Собирался прокрутить восьмерку, к которой привык уже как к родной — рукоять будто выпрыгнула из ладони, оружие со звоном упало на палубу. Они проверили вчетвером на всех четырех. Меч давался только хозяину. Вещи больше не хотели быть понятными и привычными. Иззи решил не вглядываться в суть мечей. Он прислушивался к шепоту своего, оттачивал новые движения, приходящие сами собой, вычерчивал бесконечно кончиком странный символ, изображенный на навершии: круг и кривая, делящая его напополам. Он все еще не мог ходить без трости, но находил какое-то спокойствие в том, чтобы просто стоять на одной ноге и раз за разом делать движение, доводя баланс до совершенства, следя, чтобы кисти не обвивали запястье. Люциус ничего не оттачивал: он шел за какой-то неведомой мелодией и почти танцевал. Это было странно, порывисто, неточно, и его руки и ноги часто покрывались порезами от неосторожных движений. Иззи матерился и обрабатывал их. Иногда вместо него это делал Стид. Иногда — Эд. Но с каждым вечером, с каждым таким танцем это становилось все красивее, все чище. Стали заметны плавные, округлые переходы между выпадами, ноги ступали легче. Иногда Люциус начинал напоминать тигра, изображенного на его гарде. Стид почти не двигался во время тренировок. Он стоял, держа меч наоборот, прижимая лезвие к рукаву, и, казалось, ничего не делал. Он прикрывал глаза, весь как будто немного округлялся. Иззи мог бы съязвить что-то про его леность, если бы не странное ощущение, исходящее от него в такие моменты. Как-то Стид открыл глаза и посмотрел прямо на Иззи. Взгляд его, обычно теплый и мягкий, был острым и прицельным. Сверкнуло лезвие, и Стид почти неуловимо перехватил меч в боевую позицию, сделал выпад и снова собрался в неподвижность. Эдвард двигался постоянно. Забывая о больном колене, он будто стелился по палубе, выпрыгивал высоко вверх, вычерчивал мечом причудливые узоры, которые будто оставались висеть в воздухе от взмахов кистей размазанными спиралями. В его движениях не было больше ярой порывистости, как будто он стряхнул ее вместе с Кракеном, оставил в том времени, которое казалось прошлой жизнью. На ее место пришла спокойная уверенность и тонкий расчет. Иззи иногда забывал, как дышать, смотря на физическое воплощение этих изменений. Сам Иззи иногда чувствовал себя птицей, которая по недоразумению не может взлететь и потому хлопает крыльями на одном месте. Если шел дождь, они занимались в капитанской каюте, которую наконец-то освободили от лишнего хлама. Стол был сдвинут к одному из книжных шкафов, и они могли заниматься по очереди. Иногда все заканчивалось так поздно, что они оставались спать здесь же, побросав на пол кучу одеял и пару тюфяков. Иззи обнаруживает, что любит дождь, даже если к нему ноет отсутствующий палец. Чем ближе к Китаю, тем реже они заходят в порты. Каким-то чудом им хватает того, что они забирают с торговых судов. Каким-то чудом они не встречаются с китайскими пиратами. Стид, конечно, уверен, что они как-то да договорятся. Эдвард думает, что они могут устроить местным такое зрелищное наебалово, что те убегут в страхе. Люциус обычно отмалчивается, когда они обсуждают это, и скрипит пером по бумаге. Но если и говорит, то о том, что они смогут либо убежать, либо принять бой. Иззи поражается наивности и все еще настаивает, что им нужно развернуться и плыть обратно. Он знает, что они не поплывут, и сам не хочет уже; это просто удобный способ начать беседу. И все же сегодня они причаливают к берегу, кажется, впервые в Азии. По этому случаю команда наряжается особенно пестро, а Иззи обнаруживает себя за размышлением, не надеть ли ему новую сорочку, на удивление не криво сшитую из черного шелка. Взгляд его натыкается на меч, и он вдруг понимает: его нужно взять с собой. С этим открытием он будит Люциуса, и тот соглашается, еще сонный и теплый. Длинный список дел больше не мешает Иззи насладиться утренними поцелуями и неторопливыми ласками. После Люциус меняет ему повязку. — Кажется, все зажило, — говорит он, — по крайней мере, крови больше нет. — Все еще не гнется. — Иззи пытается согнуть колено, но выходит только сильная дрожь и еле заметное движение. Нога начинает ныть. Люциус складывается почти напополам, утыкается лбом в бедро и шепчет чуть слышно: — Мне так жаль, дорогой, так жаль. Иззи сжимает зубы, готовясь подавить неизменную волну раздражения на чужую жалость, и вдруг понимает, что подавлять нечего. Он растерянно пожимает плечами и гладит Люциуса по голове. — И с этим живут. В конце концов, это все еще моя нога, а не деревяшка. Они неторопливо собираются и идут к капитанам. Мечи связали их так плотно, что Иззи даже не задумывается, что надо бы постучать в дверь, а Люциус так и вовсе просто толкает ее, распахивая настежь. Эдвард и Стид тоже наслаждаются утренними поцелуями. Одеяло откинуто, и обнаженную кожу золотит солнце. Иззи не единожды заставал подобные сцены — пиратство не предполагает личного пространства, — но сейчас чувствует, как щеки заливает жар. Люциус вцепляется ему в руку и громко ойкает. Эд и Стид поворачиваются к ним, приподнимают брови, не смущенные, не разозленные, но, кажется, позабавленные. Эдвард ухмыляется: — Пришли в поисках вдохновения? — Что, Люциус, тебе не хватает натуры для рисунков? — вторит ему Стид. И надо извиниться и уйти, подождать снаружи, проверить, в конце концов, все ли готово к прибытию в порт. Только ноги приросли к полу, а взгляд жадно прослеживает изгибы сплетенных тел. Люциус нервно хихикает и шуршит страницами журнала. — А вот и не хватает. Такого я еще точно не рисовал, знаете ли, не каждый день застаешь двух капитанов в подобном положении. Нахальный мальчишка, думает Иззи ласково, ему палец в рот не клади. Эд смеется, переглядывается со Стидом: — А хрен с тобой, валяй. Вот теперь Люциус смущается и смотрит на Иззи растерянно. Тот криво ухмыляется и шепчет: — Что, художник, получил разрешение — и струсил? — Струсил, — легко признается Люциус под звуки возобновившихся поцелуев, — хрен знает, к чему это все. И все же тихо идет к столу, пристраивает журнал и достает уголь. Иззи тоже трусит, тоже не знает, к чему и зачем. Шаркает за Люциусом и наблюдает то за перекрестьями черных линий, появляющихся на бумаге, то за сплетениями бледного и темного. Сытое тело не может ответить большим, чем теплом, разливающимся в животе, но и этого несколько через край. Они все цепляют мечи к поясам и одеваются так, чтобы соответствовать оружию, прежде, чем сойти на берег. Чем ближе к Китаю, тем страннее языки. Иззи никогда не задумывался о том, что европейские языки похожи друг на друга, как родные братья, пока не услышал чуждые, отрывисто-звенящие говоры с чудными звуками и яркими выражениями. Они звенят колокольчиками, шипят шелками и перекатываются рассыпающимся перцем. Невозможно разобрать, где кончается одно слово и начинается второе. Порт был наполнен этим неясным языком, и трещанием странных крутящихся барабанов, и хлопками пятицветных флажков, расписанных вязью и страшноватыми мордами невиданных зверей. Порт кружил голову яркостью красок, как лоскуты расписного шелка, полощущиеся на ветру, яркостью запахов, яркостью жестов и прищуренных глаз. Их команда походила на кучку потерявшихся детей или сумасшедших бродяг. Меч успокаивающе похлопывал по бедру на каждом шаге, приободрял и дарил какую-то чуждую уверенность в том, что прямо сейчас все в порядке, и нет никакой опасности, и они смогут выполнить все, что задумали. Эдвард и Стид раздавали указания, отправляя команду искать продукты и порох, запастись водой, попытаться сбыть хоть что-то из награбленного. Ушли Клык с Айваном, возвышающиеся как скалы в каменной россыпи. Джим с Олу растворились в толпе, Френчи и Роач исчезли в ближайшей лавке. Остались только они четверо и уже собирались разойтись в разные стороны, как к ним как будто из ниоткуда подскочил сухой, весь сморщенный старик. Он был необычайно проворен для своего возраста и щебетал что-то непонятное, экономными жестами указывая на них. Иззи уловил только постоянно повторяющееся звенящее «цзянь». — Простите, мы не понимаем, — сказал Стид, поймав паузу в речи старика. Тот покачал головой, улыбаясь ярко, и махнул рукой, призывая следовать за собой. — Мы пойдем? — спросил Люциус. — Почему нет? — Эдвард чуть ли не подпрыгивал от любопытства. Его всегда было легко завести обещанием приключения, и, хотя в последнее время эта его черта чуть сгладилась, его все так же манило неизведанное и странное. — Я не чувствую даже опасности. Иззи, что думаешь? Иззи пожал плечами: — Я тоже не чувствую. — Тогда пойдем, — Стид улыбнулся и первым шагнул вслед за ожидающим их у поворота стариком. Узкими улочками он вел их прочь от торговой части порта, куда-то в жилые кварталы. Здесь было тихо, и только неизменные флажки колыхались на ветру и отбрасывали цветные тени на лица. Старик привел их, видимо, в свой дом. Разулся у порога и явно имел в виду, чтобы и они избавились от обуви. Иззи поискал какой-то стул, крякнул и попытался сесть прямо на пол. Старик удержал его за локоть, смотрел на него явно вопросительно. Иззи указал последовательно на трость, ногу и сапоги. Старик покивал сочувственно, притащил грубо сколоченную табуретку. Весь дом состоял из маленькой кухни и пустой, аскетично обставленной комнаты. В одном углу лежал тонкий топчан, в другом — дымились ароматные палочки, а рядом на деревянной подставке лежал меч, так похожий на их, но без украшений. Старик жестом показал им устраиваться в комнате, а сам ушел на кухню, отделенную тонкой перегородкой. Иззи перетащил себе табуретку, остальные уселись на пол. Переглянулись, обменявшись недоумением. Говорить здесь почему-то казалось странным. Было оглушающе тихо без плеска волн. Старик принес чай на деревянной подставке, разлил его по маленьким чашечкам без ручек. После того, как они выпили, он указал на меч и сказал: — Цзянь. Иззи попробовал повторить, и старик засмеялся. К его попыткам подключились остальные, и через пару десятков попыток старик кивнул. Цзянь. Это было имя меча. Иззи погладил рукоять; ему показалось, что она потеплела. — Чэнь Ли, — раздельно проговорил старик и указал на себя. — Эд. — Стид. — Иззи. — Люциус. Чэнь Ли улыбнулся радостно — он вообще много и часто улыбался, как будто его радовало все, что он видел. Он был, по-видимому, из того сорта людей, которые довольны своей жизнью и находят счастье в каждом вдохе. Глаза его светились мудростью, взгляд был чуть хитрым и проницательным, как у лисы. Он легко поднялся на ноги и взял с подставки свой Цзянь, махнул им рукой. Иззи было странно, как легко они все понимали Чэнь Ли без слов. Словно ему и вовсе не нужен был язык, чтобы выражать себя. Иззи снова пережил несколько неловких минут, натягивая сапог на негнущуюся ногу, пока все ждали его. Они вышли во внутренний дворик, огороженный белым забором. Здесь была пара хозяйственных построек, еще какие-то шесты, огромный круглый камень на подставке и несколько деревьев по периметру. Чэнь Ли аккуратно пристроил меч на лавку, прибитую к стене дома, предложил им сделать то же самое. — Черт возьми, не знаю, что происходит, но нам, кажется, повезло, — вполголоса сказал Эд, отстегивая свой меч и толкая Иззи в плечо. Иззи угукнул. Он пребывал в тягучем спокойствии, которое не терпело особых слов. Даже мысли в голове, казалось, улетучились и сделались мимолетными и неважными. — А может, он просто хочет стащить наше оружие, — заметил Люциус. — Думаешь, он бы тогда оставил свой меч здесь? — с сомнением сказал Стид, отложил Цзянь на лавку и отошел к ожидающему их старику. Иззи последовал за ним, оставляя на Эдварда успокоение проснувшейся в Люциусе подозрительности. Чэнь Ли улыбнулся, когда все четверо встали полукругом, дернул губами, видимо, думая что-то сказать, но лишь поклонился, соединив руки перед грудью так, что левая ладонь обнимала правый кулак. Этот жест отозвался в Иззи тихим отзвуком какого-то чувства, которое он иногда ощущал во время их вечерних тренировок. Вчетвером они неловко повторили движение. Чэнь Ли, лишенный возможности объясняться словами, не мог рассказать им, что он видел в них. Возможно, впрочем, что даже говори они на одном языке, он не стал бы рассказывать о том, что знал. Уехавший далеко от родной земли по неведомому зову, он долго не мог понять, что побудило его остановиться здесь и взращивать себя не в пещере облачных гор, не у дикого озера, скрытого от людских глаз, а в шумном портовом городке. Он воспринимал это как часть своего Пути, неизбежную настолько же, насколько неизведанную, и покорялся Дао. Когда-то давно, еще в молодости, он видел сон, который так и не мог ни понять, ни забыть. Четверо священных зверей взмахивали Цзянями. Феникс не умел летать. Дракон припадал на одно колено. Тигр отрубал себе палец. Черепаха не вынимала головы. Но только они вставали, повернувшись лицами по четырем сторонам света, и обнажали мечи, как все менялось. Феникс взлетал, опаляя пламенем, дракон стелился неумолимой волной, тигр распрямлялся пружиной, а черепаха разила точно и мудро. Этого не могло быть. Он спрашивал много лет у старейшин, и те разводили руками. Когда он отправился в странствие, он все еще спрашивал у тех, кто из мудрых попадался ему на пути. Кто-то отмалчивался, мол, не пришло еще время. Кто-то пускался в пространные размышления. Никто не давал ответа, и он смирился. Сегодня утром, только проснувшись, Ли вспомнил тот сон, как будто он приснился заново. Зов тянул его в торговую часть порта. Он увидел толпу чужеземцев, отличающихся от привычных торговцев, как Ян отличался от Инь. У четырех из них висели те мечи, которые он видел во сне. Впервые за десятилетие он поддался эмоциям, бросился к чужеземцам и рассказал им всю историю, не взвешивая слов. Они не поняли его, но послушно последовали за ним. Чэнь Ли вернул себе выстроенность через пару шагов, и поток вновь заструился в нем, расстилая дорогу посреди тьмы вероятностей. Иноземцы снаружи походили на стайку детворы; внутри же клубился опыт и огонь жажды. Чэнь Ли собирался показать им, как растопить опыт на огне и выплавить из этого Дао. Чем ближе к Китаю, тем глубже связь. Они не двигаются с места уже месяц. «Месть» наконец-то обновляется, сверкает новой краской и довольно поскрипывает добротными свежими досками. И все же они становятся ближе к Китаю с каждым прожитым днем. Каждый день они вчетвером ходят к Чэнь Ли. Стид почти налету схватывает новый язык и потом пытается учить Эда, которому никак не дается уловить звуки. Люциус, высунув от усердия кончик языка, выводит кисточкой иероглифы. Ему достается несколько точных ударов под подбородок от Ли прежде, чем он избавляется от этой привычки. Иззи все меньше взрывается и все больше молчит. К нему приходят все более странные, почти невыразимые мысли, и он даже не знает, как поделиться ими. Они приходят в цветных образах, и он вглядывается в них, замерев у дерева. В животе у него ворочается что-то большое и странное, и через неделю он выучивает достаточно слов, чтобы спросить Чэнь Ли об этом, но недостаточно, чтобы понять ответ. Ли объясняет что-то долго и вдумчиво, а не так, как обычно отвечает на вопросы Люциуса — кратко и со смехом. Иззи очень жаль, что он не может понять больше, чем отдельные слова вроде «огонь» и «плавка». Через пару минут Чэнь Ли замолкает, замечая его непонимание, и подзывает его ближе к себе. Берет его за руку и кладет себе на живот. Иззи хмурится и чуть было не выдергивает руку: он не любит прикасаться к людям. Ли качает головой: — Надави на меня. Толкни. Иззи толкает так сильно, как может. Под его ладонью что-то двигается, как будто и не физически, и он отлетает на несколько футов назад, шлепаясь на задницу. Ли смеется: — Это даньтянь, Иззи. Не то чтобы это что-то проясняло. После этого Иззи просит больше тренировок на этот загадочный «даньтянь». К нему неожиданно присоединяется Стид, и они часами простаивают рядом, пока Ли направляет их и подсказывает, как движется «ци». Они все еще упражняются вчетвером с Цзянями, не только под руководством Чэнь Ли, но и вечерами на палубе «Мести» или на пустом берегу до изнеможения. Иззи больше не ходит с тростью, хотя колено так толком и не сгибается. Он научился делать какое-то движение поясницей, вынося ногу целиком вперед. Просто теперь у каждого из них есть еще какое-то занятие. Глаза Эдварда сверкают ярче обычного, когда он рассказывает о спаррингах с Ли. Люциус при каждом удобном случае достает кисть с тушью и чертит что-то в журнале. Иногда он присоединяется к Эду, и потом они вдвоем захлебываются восторгом, толкают друг друга в плечи и спины. В них кипит эта яркая, неукротимая стихия, выплескивается наружу. Стид и Иззи немногословны относительно своих упражнений. Спустя еще неделю Иззи спрашивает у Стида, когда они стоят на палубе и смотрят на закатное солнце: — Что ты чувствуешь, когда стоишь так? Ты ведь делал это и раньше, почти сразу, как мы начали заниматься с Цзянем. Стид задумывается, водит пальцами по губам. — Это сложно сказать словами, но ты и сам знаешь, верно? Сначала мне казалось, что так я нахожу какое-то равновесие в себе, чтобы мочь держать Цзянь в руках. Он просто не давался мне, пока я не успокою мысли. Я очень боялся порезаться, знаешь, и оттяпать себе что-то, он же такой острый, — Стид чуть посмеивается, и Иззи не может не улыбнуться в ответ. — А сейчас… Сейчас это что-то глубже. Я… Стид запинается, и Иззи хочется взять его за руку, дать знать, что он интересуется искренне, что не собирается потом обратить это против него. Иззи неловко гладит его по плечу. — Я иногда чувствую, если стою долго, будто весь мир сосредотачивается во мне. Или я растворяюсь в мире. Это какое-то сумасшествие, Иззи, но мне так нравится это. Это такое спокойствие. Как будто у меня есть все ответы, но мне они и не нужны. — Стид прикусывает губу и поднимает взгляд. — А ты? — спрашивает он несмело. Иззи мимолетно думает: «Почему то, что раньше вызывало злость, теперь так притягательно?» — и пожимает плечами. — Мы все здесь становимся немного сумасшедшими, ты посмотри на нас только. — Иззи широко ведет рукой, имея в виду и их занятия, и стершиеся границы, и все истины, оказавшиеся вдруг ложью. — Что я чувствую?.. Я чувствую, что могу летать. Как будто у меня появляются крылья, и я вижу все с огромной высоты так точно, как будто никакая мелочь не может ускользнуть от моего внимания. — Это так красиво, — шепчет Стид в закат, а потом поворачивает голову и смотрит Иззи в глаза. — Ты так красив. Стид гладит пальцами щеку Иззи и переводит взгляд на его губы. У Иззи в животе толкаются сложные, глубокие чувства. Он закрывает глаза и сам подается вперед, туда, где его на половине пути встречают такие мягкие, такие нежные губы. Они оба замирают на мимолетную вечность, но плотина, разделяющая их, рушится, и их притягивает друг другу мимо осознания и воли. Тела прикасаются смелее, руки цепляются за трепещущий на ветру шелк, за сияющие в последних лучах волосы, за твердые плечи и нежную шею. Осознание приходит со следующим шумным вдохом, и они отрываются друг от друга. Иззи чуть не падает, поспешно отступая на шаг, стискивает пальцы на новеньких, блестящих перилах. Стид растерянно ерошит волосы и не знает, куда смотреть. — Я, слушай… — Черт, я… Начинают они одновременно и осекаются. Напряжение находит выход в смехе. Они почти сгибаются пополам, хохоча. — Чему смеетесь? Эдвард подходит так стремительно, что у Иззи нет и шанса исчезнуть, закидывает одну руку Иззи на плечи, а второй притягивает к себе Стида за талию и чмокает в щеку. Стид жмется к нему ближе, пряча взгляд, и Эд привычно прижимает его сильнее. — Так чего ржали-то? — Мы… ну… — бормочет Стид. Иззи чувствует, как его щеки начинают гореть, и опускает голову. Рука Эдварда на плечах сейчас кажется роковой дланью. Стид шумно вдыхает. — Вы чего? Что случилось-то? Надо мной ржали, что ли? — Нет, мы… Да блядь, — ругается Стид и со звенящей решимостью продолжает: — Эд, я только что поцеловал Иззи. Эдвард начинает смеяться, запрокидывая голову, а потом резко перестает: — Серьезно? Иззи кивает и пытается сбросить его руку со своих плеч, чтобы уйти подальше. Эдвард сжимает пальцы сильнее и усмехается: — Жаль, что я так поздно пришел, пропустил самое веселье. — Ты не?.. — спрашивают Стид с Иззи, снова в один голос. Эд хихикает. — Что-то вы совсем спелись. Я не что? Не злюсь? Не ревную? Да как-то не особо… После наших совместных ночевок это не сильно неожиданно, не находите? Иззи думает, что Эдвард прав. Чем дальше от Европы, тем чаще они ночевали вместе, и если раньше они по крайней мере раскатывались по разным краям импровизированной кровати, то последнее время Иззи мог проснуться с рукой Эда на животе, ногой Стида на бедре и горячим дыханием Люциуса на шее. Как будто границы между ними истончались, а сами они переплавлялись во что-то иное, цельное, без законов и рамок. Стид, видимо, думает о чем-то подобном, потому что соглашается вслух, а потом обнимает Иззи за поясницу. Тот закидывает руку на плечи Стида, замыкая круг. — Ого! Я-то думал, вы тут занимаетесь вовсю, а у вас групповые обнимашки! Иззи поднимает голову и видит спешащего к ним Люциуса. Его шейный платок чуть сбит на бок, а на губах играет широкая улыбка. Люциус обхватывает всех троих разом и коротко целует Иззи в губы. — В честь чего это у нас? — А, это Стид с Иззи поцеловались, — сообщает Эдвард так, будто о погоде рассказывает. Люциус присвистывает. — А я все пропустил, — говорит он с наигранной обидой и надувает губы. — Вот и я то же самое сказал, — посмеивается Эд. Когда они заваливаются спать, Стид с Иззи повторяют на бис, а потом смотрят, как горячо и яростно целуются Люциус и Эдвард. «Не нужно пробовать задержать и остановить поток происходящего», — думает Иззи, проваливаясь в сон. Мысль бабочкой садится на его щеку — а может, это чей-то поцелуй. Чем ближе к Китаю, тем точнее движения. На исходе второго месяца пришла пора отплывать. Сложно и неохотно прощались они с Чэнь Ли. Тот лишь улыбнулся чуть грустно и сказал: — Таков Путь. Сегодня мы попробуем с вами последнее, что я успею вам показать. За пару часов он, безумец, хотел научить их всему, что не мог успеть. Чэнь Ли знал, что не сможет рассказать им всего, не поможет взрастить шэнь, не откроет им секреты алхимии. Но они плыли в Китай, туда, где им, быть может, еще встретится мудрец, которому тоже вздумается учить иноземцев лишь потому, что таков был знак, что таков был Дао. Напоследок он рассказал им, что у берегов Циньской империи свирепствуют китайские пираты, не знающие ни пощады, ни жалости, не идущие по Пути, но обученные мечному делу. — Они нападают армадой, — говорил он, — большая удача, что они не встретились вам до сих пор. Я не знаю, сможете ли вы противостоять им, но помните, чему я учил вас. Помните, что лучший бой — тот, которого не было. Если вы будете следовать Дао, то избежите его. Надеюсь, вы пристанете к берегам империи и найдете там покой. А теперь я покажу вам, что умеет Цзянь, если дать ему волю. Чэнь Ли поднялся, обнажил свой меч, закрыл глаза на несколько ударов сердца, настраиваясь, и открыл с первым движением. Это был завораживающий и смертоносный полет, где летящие одежды сливались в единую вспышку. Он то замедлялся, то выпрыгивал высоко, взметая пыль, и приземлялся, разрубая невидимого врага, то колол быстро и тонко, двигаясь вперед ломаной кривой, то осаживался и полз как дракон, то расширялся медведем, то воспарял фениксом. Это не было похоже на точные связки, что они учили эти два месяца, это было чистым мастерством, чистым искусством, годами труда и практики. Никто из них не мог оторвать глаз. Иззи понял, что если бы он тогда дрался с Чень Ли, он бы умер в первую же минуту боя — тот мальчик, видимо, только начинал постигать мастерство. Прощаясь, Эдвард упал на колени и поцеловал сморщенную руку Чэнь Ли. Из четверых — первый. Иззи хотелось сделать то же, но он просто склонил голову так низко, как мог. — Ты расправишь крылья, когда в этом будет нужда, — сказал ему Чэнь Ли. И Иззи не мог ему не поверить. Чем ближе к Китаю, тем бурливее волны. Океан сходит с ума, перехлестывает через палубу, когда до вожделенного берега остается какая-то сотня морских миль. Шторм путает все планы, вспениваясь так неожиданно, что даже Эдвард не смог предсказать его раньше, чем за полчаса до начала. Небо темнеет яростно, волны обхватывают «Месть» в предсмертные объятия. Но они борются, они промокают до нитки, вцепляясь в веревки, сворачивая паруса. Прогнав Баттонса вниз, Эдвард становится за штурвал. Если бы Иззи не был так занят, он бы непременно отметил, что сейчас Эдвард выглядит морским божеством. Длинные волосы его разметались по плечам непокорными волнами, глаза сверкали, на руках буграми вздулись мускулы. «Месть» кряхтит, почти матерясь, и Иззи уговаривает ее потерпеть еще немного, еще последний рывок, последний шторм выдержать. Через несколько часов они должны были уже бросать якорь где-то в Циньской империи, но еще несколько часов, еще десяток волн, одна из которых почти сметает Иззи за борт — Люциус хватает его, каким-то невероятным прыжком оказавшись рядом, удерживает его и перетягивает обратно на палубу. — Не смей умирать, не сейчас! — кричит он сквозь грохот и целует коротко, но отчаянно. Через час шторм стихает, и Иззи вытягивается на палубе, совершенно обессиленный. Рядом с ним валится Эдвард, укладывает голову ему на плечо. Иззи отфыркивается от длинных волос, лезущих ему в лицо. — Стареем, Из, всего пара часов шторма — и мы с тобой никакущие, — бормочет Эд. Иззи хмыкает устало: — Ты на пяток лет моложе меня, не кокетничай. Эдвард приподнимается на локте, смеется одними глазами: — Что, отнести тебя в каюту? — А не надорвешься? — язвит Иззи. Эдвард встает и действительно поднимает его на руки. — Блядь, Эд! — орет Иззи, слишком усталый, чтобы действительно отбиваться, — Отпусти меня немедленно! Команда свистит и улюлюкает, когда Эдвард тащит его через всю палубу, как невесту; так дракон несет сокровище в свою пещеру. Иззи показывает команде средний палец, и те смеются и хлопают еще громче. Иззи и самому смешно и — в глубине души — приятно; он рычит и кривится, пытаясь скрыть улыбку. В каюте его опускают в кресло, и шесть рук стягивают с него промокшую одежду, закутывают в полотенце, потом в халат, накидывают сверху теплое одеяло и суют под нос его любимый, непроницаемо-черный чай. Иззи обнимает чашку двумя руками и вдруг понимает, что счастлив. Птица внутри него курлычет радостно и расправляет огромные огненные крылья, взметающиеся по обе стороны «Мести». С подставки подмигивает зелеными глазами дракон, изгибает голову черепаха, вываливает язык тигр и поднимает лапу феникс.