Mirrors / Зеркала

Пока вторая глава палаты Сюаньюань приветствовала гостей, Чу Ваньнин продолжал вполуха воспринимать происходящее, а мысли его блуждали исключительно вокруг восстановления духовных сил. Но, когда был представлен первый лот, ему впервые стало не по себе. Любовные пилюли, созданные мастером Ханлинь, старейшиной Сюаньюань?.. Ваньнин отлично помнил, что подобные были и в мастерской лекаря Хуа. Возможно, не именно эти, но… почему гости палаты так оживлённо их обсуждали? Кому вообще в голову могло прийти влюбить в себя человека на десять лет? Он перевёл взгляд на Бинаня, который не выказывал интереса к происходящему. Судя по его лицу, ему было даже скучно. — Этот мастер Ханлинь в самом деле настолько талантлив, как о нём говорят? — не выдержал Чу Ваньнин. Он знал, что ступил на опасный путь. В прошлой жизни Ханлинь Шеншоу стал советником Тасянь-цзюня, и он был в ответе за многие преступления: разрушение Гуюэ, расправу с десятками городов Жуфэн... Если Мо Жань и Ханлинь Шеншоу снова объединятся, у Чу Ваньнина нет шансов победить. — Не знаю, — лекарь Хуа потёр переносицу. — А кто говорит? Чу Ваньнин молча кивнул в сторону собравшихся людей, торгующихся за “таблетки истинной любви”. Примерно в этот же момент кто-то из гостей назвал мастера Ханлинь ужасным, а кто-то другой предложил за коробку пилюль целую серебряную пластину. — А, это… — лекарь Хуа рассеянно пожал плечами. — Разумеется, подобные эликсиры и пилюли пользуются спросом, но, если ты хочешь продать их дороже, всегда помни, что ты продаёшь не пилюлю, а исполнение чьей-то мечты, чьё-то желание, или даже чьё-то спасение. Тогда, какую бы цену ты ни назвал, тебе заплатят. — Я не об этом, — Чу Ваньнин снова отпил чай, вспоминая, как Тасянь-цзюнь использовал курения и эликсиры, чтобы приводить его в сознание и вызывать в нём желание. Тогда всё, чего на самом деле хотел Чу Ваньнин — быть оставленным в покое и, возможно, мёртвым. Годами его тело не принадлежало ему, но хотя бы его сердце и разум всегда оставались ему верны. Чьи мечты исполнялись в тот момент, и какой ценой? Возможно, в том мире мастер Ханлинь никогда не изобрёл пилюли истинной любви?.. — Вы ведь знакомы со старейшиной палаты Сюаньюань? — Чу Ваньнин решил спросить прямо, понимая, что ему нужно знать о своём враге больше. Было странным, что он совсем не помнил, как выглядел Ханлинь Шеншоу. Во дворце Ушань он показывался редко, и обыкновенно лицо его было скрыто. Чу Ваньнин нахмурился, заметив, что Хуа Бинань не торопится отвечать, задумчиво вертя маленькую пиалу. — Личность старейшины Ханлиня держится в тайне от всех, кто не вхож в палату Сюаньюань, — Бинань поднял глаза на Ваньнина, и в его прохладном взгляде читалось предупреждение. — Я понимаю, — Чу Ваньнин кивнул, понимая лишь одно — пока он находится в Гуюэ, ему непременно нужно выяснить, кто такой Ханлинь Шеншоу. Он выдержал пристальный взгляд лекаря, надеясь, что его мысли не написаны на его лице. — Однако Чу Сяньцзюнь не так давно присоединился к палате Сюаньюань, — продолжил Хуа Бинань после недолгой паузы. — Более того, некоторые изобретения уважаемого Чу Сяньцзюня поразили главу палаты, и он помогал вам доработать их, любезно предоставляя яды из лаборатории, — он продолжал удерживать взгляд всё ещё слабо понимающего, что происходит, Ваньнина. — Глава палаты Ханлинь знает, чем я занимаюсь?.. — Чу Ваньнин покачал головой, понимая, что задаёт не те вопросы. — Мы с ним уже встречались? — Разумеется, — лекарь Хуа отставил пиалу в сторону, вздыхая. — Моё имя Хуа Бинань, а мастер Ханлинь — мой титул. Чу Ваньнин поначалу подумал, что ослышался. Он продолжал смотреть на лекаря Хуа, словно зачарованный взглядом кобры. Сердце тревожно дрогнуло, а затем… ничего не произошло. У лекаря Хуа не выросли рога и копыта, он выглядел, как обычно выглядят лекари. Длинные волосы, тёмные одежды, внешность, по которой сложно определить возраст... — Так вы и есть тот самый прославленный мастер? — переспросил Чу Ваньнин, опасаясь, что неуверенность в его голосе как-то заденет Бинаня. Он ожидал, что старейшина палаты Сюаньюань будет более... внушительным, что от него будет исходить аура опасности. Выходит, он проецировал обрывки воспоминаний из дворца Ушань на более юную версию Ханлиня. Разумеется, Хуа Бинань не выглядел ужасающим советником императора. Он им не стал — пока что. — К вашим услугам, — Хуа Бинань внезапно рассмеялся, и этот смех окончательно сбил с толку. Чу Ваньнин натянуто улыбнулся в ответ, понимая, что всё это время Хуа Бинань, похоже, втайне подшучивал над его неведением. — Собственно, что до пилюль… мне всё равно, кто и когда их использует. Знаю лишь, что сам никогда бы не стал влюблять в себя человека, который не отвечает мне взаимностью. Я считаю, это про неуважение к себе. Чу Ваньнин сдержанно кивнул. Ему пришлось напомнить себе, что советник Ханлинь Шеншоу был человеком куда более опасным, чем Тасянь-цзюнь. Если его догадки были верны, в первом мире именно он стоял за цветком восьми страданий и ненависти. Неуловимый и безликий, он наводил ужас одним своим именем. Но как таким человеком мог быть лекарь Хуа? Как Чу Ваньнин ни пытался заставить себя взглянуть на Хуа Бинаня иным взглядом, моральных сил у него не хватило. Он так и не смог разглядеть в нём врага. Он не замечал, но пальцы его дрожали, когда он взял с серебряного блюда пиалу. То, как лекарь Хуа бросился за ним в реку, готовый пойти на дно вместе с ним, не давало покоя, и попросту не вязалось с советником императора. Той ночью, у реки, Чу Ваньнин впервые в жизни увидел лицо Бинаня — и испуг, который он прочитал во взгляде лекаря, невозможно было бы сыграть. Лицо Хуа Бинаня не было лицом человека, утратившего совесть. Между тем, на аукцион выставили новый лот — “Ароматную росу тапира”, чудодейственный эликсир, оберегающий от ночных кошмаров. Со всех этажей полетели серебряные пластины с новыми ставками, и Хуа Бинань наконец проявил интерес: — Похоже, старейшина с пика Сышен тоже участвует в торгах? Кто бы мог подумать… — А что в этом странного? — вскинулся Чу Ваньнин, и тут же, опомнившись, замолчал. — Мы могли бы отправить на пик Сышен немного эликсира в качестве подарка. Возможно, тогда нам бы удалось завоевать расположение учителя Ши Минцзина, — продолжал размышлять вслух Бинань, зачем-то высматривая балкон, где разместились Чу Ваньнин и Мо Жань этого мира. — Зачем лекарю Хуа расположение старейшины Чу? — насторожился Ваньнин. Он определённо не помнил, чтобы в прошлой жизни лекарь из Гуюэ присылал ему подарки. Почему в этом мире всё шло как-то не так? Разве они с Хуа Бинанем были знакомы до событий в Ушань? — Затем, что в мастерской старейшины Чу есть инструменты, которых не хватает вам, Чу Сяньцзюнь, — Хуа Бинань был невозмутим. Если он и врал, то даже бровью не повёл. “А что, если уже сейчас он таким образом пытается подобраться к Мо Жаню?..” — мучился догадками Ваньнин. Но он тут же вспомнил, что цветок восьми страданий в этом мире уничтожен. Хуа Бинань мог об этом ещё не знать, и тогда он наверняка сделает ход. Чу Ваньнин опёрся подбородком на руку, окончательно запутавшись. Нет, он не позволит Хуа Бинаню приблизиться к пику Сышен — об этом и речи не может идти. Вопрос не стоял, доверяет ли он Хуа Бинаню. Сама вероятность, что Бинань замешан в истории с цветком, ужасала. — Мне достаточно моих инструментов. Не стоит тратить эликсир на малознакомых людей, — возразил Ваньнин вслух. — И то правда, — кивнул Бинань. — Тем более, только что старейшина Чу отдал пятьсот тысяч золотых за “ароматную росу”. За эти деньги я приобрету недостающие инструменты для моего уважаемого шиди. — Кто сказал, что я твой шиди? Почему это я младший... Что? Пятьсот тысяч?!.. — глаза Ваньнина округлились от шока, едва он услышал, какую ставку сделала его более юная версия. — Они там, что, совсем рехнулись в Сышен? Тратят столько золота на сладости?! — Чу Сяньцзюнь не любит сладкое? — Хуа Бинань пожал плечами. — Буду иметь в виду. Чу Ваньнин обречённо вздохнул, понимая, что не может запретить лекарю Хуа ставить сумасшедшие цены на драгоценные эликсиры. Помолчав, он решил объясниться: — Когда-то давно я тоже любил сладости. Но это было... словно в прошлой жизни. Хуа Бинань хмыкнул. — Я назвал тебя своим шиди, потому что ты мне как брат, — настала его очередь отвечать на вопрос. — Я делился с тобой энергией так долго, что было бы странно считать Чу Сяньцзюня чужим. Было видно, что он хочет добавить что-то ещё, но не решается. — Хорошо. Тогда я буду называть тебя братом, — откликнулся Чу Ваньнин, понимая, что не отвечать невежливо. Но называть Хуа Бинаня близким не поворачивался язык, настолько его коробило, что он сейчас находится в шаге от человека, который, возможно, превратит Мо Жаня в мясника, и утопит в крови весь мир заклинателей. Хуа Бинань — его старший названый брат?.. У Ваньнина даже покраснело лицо от возмущения. С другой стороны, а что он в действительности знал о Хуа Бинане? Была ли у него семья? Кем были его отец и мать? Есть ли родные братья и сестры? Чу Ваньнин был один, сколько себя помнил. Иногда ему казалось, что так даже лучше — слишком уж много семейных драм он повидал. Человек, которого Ваньнин считал отцом, на самом деле заботился о нём, чтобы вырезать его духовное ядро, когда придёт срок… У Ваньнина не было близких людей. Иногда, в периоды отчаяния, он любил представлять себя лишь орудием, вырезанным из божественного дерева, бесчувственным и безликим. Возможно, именно потому он продержался так долго — быть может, он и был лишь куском дерева в обличье человека? — Чу Сяньцзюня расстроили мои слова? — от лекаря Хуа не укрылось, что Ваньнин чем-то огорчён. Ваньнин растерялся, а затем отрицательно качнул головой. Он подумал, что, возможно, Хуа Бинань был первым за все эти годы, кто обращал внимание на его настроение. Даже в периоды просветлений Тасянь-цзюнь заботился о нём лишь когда Ваньнин серьёзно болел. Чу Ваньнин никогда не чувствовал, что до него есть кому-то дело. Годами он, словно дерево, которое изо дня в день не поливали, просто существовал, забытый, сухой, и никому не нужный. Для императора Тасянь-цзюня он был ненавистным учителем, которого тот удерживал поначалу из желания отыграться, а затем потому, что Ваньнин был единственным, кто остался с ним рядом. Для всех остальных он был лишь бывшим старейшиной пика Сышен, которого так долго держали в плену, что наверняка и имени его никто бы не вспомнил спустя восемь лет. Во двух мирах, казалось, не было никого, кому бы Чу Ваньнин был дорог. До сих пор. — Следующий товар — редчайшее сокровище высшего качества. Его можно включить в первую десятку самых диковинных товаров, что продавались на этом аукциона за последние три года, — представила вторая глава палаты Сюаньюань следующий лот, и присутствующие затаили дыхание. — Нужно предупредить Ши Мэя, — Хуа Бинань поднялся и, наткнувшись на непонимающий взгляд Ваньнина, объяснил. — Следующим лотом станет костяная бабочка, ради которой мы здесь. Чу Ваньнин не знал, как реагировать. Он помнил о плане Ши Минцзина выкупить Сун Цютун, но не был готов видеть, как на аукционе с молотка продают живого человека. — Разумеется, иди, — он проводил Хуа Бинаня задумчивым взглядом. Если он действительно был главой палаты Сюаньюань, знаменитым старейшиной Ханлинь, как он вообще допустил, чтобы Цютун выставили на продажу? Неужели не нашлось иного способа её выкупить? Что-то здесь было не так. При всей неприязни к Сун Цютун в первом мире, Чу Ваньнин впервые испытал к ней жалость. Он в оцепенении наблюдал за тем, как на платформе в форме лотоса в отчаянии металась хрупкая фигура, покрытая тканью. Закованная золотыми цепями, она всё равно пыталась вырваться. По словам лекаря Хуа, Сун Цютун по своей воле оставалась подле Цзян Си, но в итоге тот решил избавиться от неё. Он продавал её, будто она была надоевшей вещью. Чу Ваньнин опустил голову, размышляя, что её ведь тоже наверняка никто никогда не любил. Тасянь-цзюнь, которого она выбрала своим покровителем в первом мире, в итоге поступил с нею так же, как сейчас поступал Цзян Си — разницей было лишь, что император не оставил её в живых. Взгляд Ваньнина медленно переместился к балкону комнаты, где, как он знал, находились Чу Ваньнин и Мо Жань этого мира. Он подозревал, что они тоже попробуют выкупить костяную бабочку, но ставки повышались, а их ложа бездействовала. Сквозь занавес из лунных нитей было ничего толком не разглядеть… Наконец к платформе спустился финальный знак — золотая табличка на пятьдесят миллионов. Словно золотая бабочка, она планировала в воздухе ещё несколько секунд, прежде чем вторая глава Сюаньюань объявила результат: — Продано духовной школе Жуфэн. Слова опустились на Ваньнина свинцовым саваном. Выходит, Ши Мэй и лекарь Хуа так и не смогли освободить девушку? К горлу Ваньнина подкатила тошнота. Похоже, не всё в этом мире изменилось с его приходом — Сун Цютун всё же отправится в Жуфэн, где её после найдёт Мо Жань. Он не хотел думать, почему Чу Ваньнин этого мира так и не попытался сделать ставку, так же, как и не представлял, как, должно быть, сейчас расстроен Ши Мэй. Хорошо, что рядом с ним был лекарь Хуа, умеющий поддержать. — ...Палата Сюаньюань не смогла узнать имени этого божественного оружия, но так как именно сейчас по воле судьбы этот меч вернулся в мир, и на нем сохранился один из символов его прежнего имени, мы дали ему имя Гуйлай. Это значит «возвращение», — объявила следующий лот вторая глава палаты, но Чу Ваньнину было уже не интересно, на чём ещё зарабатывают в Сюаньюань. Он видел достаточно. К тому же, у него отчего-то не на шутку разболелась голова. Он отвернулся. Настроение его было испорчено. Хуа Бинань более всего ценил свой народ, и всё же он использовал осколок духовного ядра своего сородича, чтобы помочь Чу Ваньнину восстановить силы. Он мог говорить Ши Мэю что угодно, но на деле он был ничем не лучше людей Гуюэ, использовавших костяных бабочек для зелий и пилюль. Он мало отличался от Хуайцзуя, который собирался вырезать духовное ядро Чу Ваньнина, чтобы воскресить Чу Сюня… хоть он и убеждал, что кто-то добровольно пожертвовал осколок духовного ядра, кто бы сделал это ради Чу Ваньнина? Кто бы добровольно лишился десятилетий совершенствования ради чужого человека? Головная боль Чу Ваньнина постепенно перерастала в мигрень, а мысли его становились всё более удручающими. Он невольно взглянул вниз, на платформу, и осознал, что смотрит на меч, который в прошлом мире лишил его жизни. Бугуй?.. Без ножен, полностью чёрный, не отражающий света, клинок… перепутать его с другим мечом было бы невозможно. Как он оказался в Сюаньюань, и почему его выставили на торги? Если в этом мире духовное оружие Мо Жаня больше не принадлежало ему, то чьим же оно было?.. Один из балконов сделал ставку — одинокая серебряная пластина закружилась в дрожащем от густой ауры воздухе. Меч подавлял одним своим присутствием, эта энергия была знакома Ваньнину, и она была чудовищной. Он не мог ошибиться — изначально Бугуй не обладал такой мощью, он стал таким в руках императора Тасянь-цзюня. Даже сейчас, находясь на расстоянии, Чу Ваньнин ощущал, как реагирует его ци в ответ на клинок, некогда унёсший его жизнь, как волнами поднимается его энергия. Если Бугуй был в этом мире, то что стало с Тасянь-цзюнем? Он в самом деле погиб?.. Кто тогда станет его новым владельцем? — Продано, — слова второй главы палаты Сюаньюань прозвучали, словно приговор. У Чу Ваньнина шумело в ушах, а потому он не следил, кто купил клинок. Очевидно, Мо Жань этого мира так и не принял участие в торгах, и это было к лучшему. — Чу Сяньцзюнь, ты весь бледный. Вот, выпей воды, — послышался обеспокоенный голос неизвестно когда вернувшегося Хуа Бинаня. Он поспешно поднёс к губам Ваньнина пиалу, и уважаемый Чу несколько секунд не понимал, что от него хотят, оторопело глядя на тонике пальцы, удерживающие изысканный фарфор. Бинань носил много перстней, а его ногтевые пластины были изящными и слегка изогнутыми, словно у хищника, скрывающего свою натуру за маской утонченности. — Выпей, — повторил Хуа Бинань тихо. — Тебе станет легче. Твоя энергия снова вступила в конфликт с новой ци, а духовное ядро ещё не сформировалось из осколка. Чу Ваньнин мрачно уставился на Бинаня, перехватывая пиалу. Он не собирался пить из его рук. — Шиди? — Хуа Бинань, видимо, понял, что что-то не так. Он выглядел растерянным, светлые прозрачные глаза его теперь напоминали дикого зверя, приблизившегося к костру. — Чей осколок ядра ты использовал? — сухо спросил Ваньнин. — Ты сказал, что у тебя уже он был, и что он принадлежал кому-то, кто хотел бы, чтобы он оказался у меня. Ты наверняка знаешь, чей осколок ты мне отдал. Хуа Бинань поджал губы. Он не скрывал лицо за вуалью, но его эмоциональная палитра была скупа, так что было неясно, что у него на уме. — Я должен знать, — Чу Ваньнин вздохнул. — Это ведь духовное ядро костяной бабочки. Почему ты отдал его мне? Кем был этот человек для тебя? Ресурсом для изготовления пилюль? Ингредиентом для эликсиров? Или… Он замолчал, уловив, что на обыкновенно спокойном лице Бинаня запульсировала жилка. Бледные тонкие ноздри его едва заметно подрагивали от сдерживаемого гнева. — Это осколок моего духовного ядра, — проговорил он тихо спустя целую вечность молчания. — Прежде чем обвинять меня, попробуй довериться мне хотя бы раз, Чу Ваньнин. С этими словами он бессловесной тенью покинул комнату, оставив пиалу с водой перед готовым умереть от стыда Ваньнином.