13.
26 июля 2024 г., 01:43
— Так, смотри, болезнь Вильсона-Коновалова мы тебе исключили. В мозгу твоём нет никаких опухолей, кист или чего-то страшного, к счастью. Со спинным мозгом тоже всё в полном порядке. Остаётся только один вариант, который я, в любом случае, не очень уважаю. Эссенциальный тремор.
Выдыхая шумно через нос, Чонгук хмурится недовольно и только сильнее утыкается лицом в подушку, не желая поворачиваться к старшему Чону. Торчать в больнице неприятно и скучно. Такими темпами фельдшер мог и дома потратить свободное время: также полежать на кровати, также попялить в потолок, также провалиться в прострацию и забить на всё остальное. Тем более с таким поставленным диагнозом. Обычно эссенциальный тремор не лечат. Он не особо мешает людям, не особо ухудшает жизнь — один такой Чонгук выискался с невозможностью выполнять некоторые домашние дела.
— Ты можешь хотя бы повернуться, а? — Хосок несильно хлопает младшего по пояснице, и Чонгук ненадолго оборачивается, чтобы гневно на него посмотреть. — Лежишь спиной, игнорируешь. Давай-ка лучше расскажу кое-что.
— И что же?
— Как лечить тебя будем, — почесав затылок, невролог закрывает свои записи и откладывает блокнот в сторону, ожидает, когда пациент к нему повернётся, и только после этого начинает говорить: — Тебе ужасно повезло, что тремор охватил лишь кисти. У большинства приходящих трясётся ещё и подбородок, а иногда — ноги. Судя по тому, каким я тебя вижу, таким ты не страдаешь, и это нам на руку. Есть несколько методов лечения. Сам догадаешься? Медикаментозный и хирургический. С хирургическим бы я повременил, а вот медикаментозный попробовал бы. Только в сочетании с обычными «нетаблеточными» методами. Начнём с простого. Хочу подавать тебе таблетки топиромата. Он считается противосудорожным препаратом и плюсом — спасает от мигрени очень часто. Сначала малые дозы, потом повысим. Что скажешь?
— Ну допустим. Я не врач, хоть и медик, так что решать тебе, а не мне, — Чонгук пожимает плечами, высказывая тем самым всё своё безразличие и переворачивается сбоку на спину, утыкается взглядом в потолок палаты. — Чё за «нетаблеточные» методы ты хочешь мне всучить к топиромату?
— Хм… — немного помедлив, Хосок стучит непишущим концом ручки по подбородку, рассматривает лежащего пациента и фыркает. — Ты знаешь, после чего тремор ухудшается? — получив отрицательное закатывание глаз, невролог откидывается на спинку стула и закидывает ногу на ногу, явно собираясь выдать что-то не очень приятное. — Алкоголь. Многие, кто приходил ко мне, говорят, что после алкоголя руки переставали трястись и поддавались желаниям мозга более корректно, поэтому пациенты нередко и злоупотребляли спиртным. Но загвоздка оказалась совсем другой: это было мнимым благополучием. После всего тремор становился сильнее, яростнее, и любые дела казались мукой. Письмо написать, ложку ко рту поднести, переставить стакан и не разлить воду — всё становилось испытанием и никогда не заканчивалось успехом. Алкоголь губителен, Чонгук. И поэтому мне нужно знать, насколько много ты стал пить.
В палате наступает тишина. Разглядывая потолок, Чонгук не отвечает и никак не меняется в лице, словно вовсе не услышал уточнения врача. Отвечать никак не хочется, говорить об этом — тем более. Если начнёт, то вряд ли остановится и вряд ли получит одобрение. Хосок выжидает несколько томительных минут, не отрывая взгляда от пациента, и кривит уголком губ: ему и без ответа ясно, что происходит с Чонгуком в последнее время, поэтому невролог решает пойти совсем другим способом. Болезненным, быть может, однако действенным на все сто процентов.
— Ладно, предположим, мне не столь важно, сколько ты пьёшь последние несколько месяцев. Это же не нужно, по твоему мнению, да? Я просто могу перечислить парочку несостыковок. Например, драки с родственниками пациентов. Или… хм… приступы агрессии на пустом месте. Тебя стали задевать многие слова окружающих, ты стал бросаться без повода. Не скажу, что раньше такого не было, однако последнее время как-то вышло за рамки. Во время работы, на вызовах… В любой промежуток. Джин подтверждал: ты ведёшь себя странно, слишком возбуждëнно и агрессивно, — старший Чон ждёт шевелений, изменений в лице, но пока что не замечает ничего, потому аккуратно продолжает: — Не мне судить, конечно, но… Приходить на смены пьяным?
Приподнимаясь на локтях, Чонгук несколько долгих минут молчит, разглядывает лечащего врача и заметно сильнее сжимает челюсти — его жевательные мышцы так напрягаются, что на миг Хосок начинает беспокоиться, а не порвутся ли они от натуги. Дымка, появившаяся в глазах уже давно, оседает на радужке шипастыми кристаллами, вгрызается в зрачок и рвёт черноту, будто бы уничтожая хрусталик и насильно отбирая зрение. Неврологу кажется, что младший Чон теряет любую стабильность, любое безразличие, и Хосок как-то невольно сдвигается на стуле поближе к спинке, когда Чонгук садится, опуская ноги на пол. Молчание младшего превращается в оглушительный треск в голове, словно в этом треске отрезками звуков воет просьба спасти.
— Я никогда не приходил на смену пьяным, — чётко проговаривает Чонгук, заглядывает Хосоку в самую глубину глаз и сглатывает так, как глотает тяжело больной пациент. — Я никогда бы не позволил себе выпить перед сменой или во время смены. Я не… Это же… Это же может убить других людей, Хосок. Я могу убить других людей. Пока мне подвластны жизни, я за них в ответе, и разве имею право так поступить? Я не… Я не дурак, — голос обрывается хриплым дыханием. Пальцы, впивающиеся в край матраса, предательски громко хрустят в суставах, и этот хруст отдаётся болью по всей руке.
Невролог не отвечает. Окидывая взглядом парня, сидящего напротив, он устало поправляет чёлку, складывает руки на блокноте и расслабляет напряжённые плечи. Всем своим видом показывает, что защищаться на будет, даже если нападут, и только покачивает головой.
— Начни со мной говорить. Не как с другом, а как с лечащим врачом. Если ты хочешь, чтобы твой тремор действительно перестал мешать, значит ты должен сотрудничать со мной, хорошо? — Хосок скашивает глаза на окно, за которым поблёскивает снег. Ещё вчера на улице была страшная метель, а сегодня белое покрывало тает, становясь ребристым от неравномерных солнечных лучей. — Ты стал злоупотреблять алкоголем? Да или нет. Мне не нужно что-то большее, мне не нужны оправдания. Ответ прост донельзя.
Чонгук медлит, перекатывает несказанное слово на языке и никак не может его сказать. Собирается с силами, проводит ладонью по лицу и снова ничего не выдаёт. Ему не страшно, не тяжело. Банально не может. Хосок — его друг, близкий или не близкий — сути не играет, и признаваться ему, что совсем слетел в бездну, как-то не особо хочется. Стыдно что ли?
— Да. Чёрт возьми, да! — младший упирается локтями в колени, опускает низко голову и запускает пальцы в волосы. Мысли чешутся на коже, гонимые из дурного мозга, стараются снова влезть обратно и осесть в черепе. Невыносимая мука. — Ты требуешь слишком многого. Я не могу тебе в глаза смотреть, а ты хочешь, чтобы я с тобой разговаривал, — полушёпотом срывается с губ, остаëтся на языке. — Я прекрасно осознаю, какую ошибку совершаю, но… Не могу остановиться. Мне сложно. Чёрт, да я ничего сейчас не могу. Время давит с каждым днём всё сильнее. Не справляюсь. Не хочу справляться!
Пальцы сжимают пряди, впиваются короткими ногтями в кожу и медленно идут вниз. Успевая перехватить руки пациента, прежде чем Чонгук начинает царапать себе лицо, Хосок придвигается ближе и несколько секунд молчит.
— Я, наверное, в полной мере тебя не пойму, мне чужды такие яркие эмоции, — невролог голоса не снижает, говорит спокойно и размеренно, словно ничего не происходит. При этом хватка остаётся сильной — крепкие руки сжимают ставшие хрупкими чонгуковы запястья и не дают никак вырваться, спастись. Не дают покалечить себя. Выдержав недолгую паузу, старший Чон склоняет голову чуть ниже. — Боль душевная всегда хуже боли физической. Её не так-то просто вылечить или хоть как-то успокоить. Кто-то учится с ней жить, кто-то уходит из жизни, лишь бы не чувствовать. Люди разные, я никого не осуждаю. И тебя я тоже осуждать не собираюсь, Чонгук. Даже с точки зрения врача. Мне нужна информация лишь для того, чтобы составить правильную коррекцию твоего образа жизни. И всё. Идёт?
В ответ раздаётся громкое сопение. Чонгук практически висит на руках врача и скрипит зубами, стараясь зажмуриться так сильно, чтобы ослепнуть навсегда. Он не выдерживает каждодневной суеты: не выходит из палаты, не бродит по больнице. Только глубокой ночью проскальзывает мимо поста и сбегает, чтобы выкурить пачку сигарет и оставить себе на память очередную надпись «Рак гортани». Все предостережения никотином выжигаются на лёгких, становятся татуировками, въедаются глубже и разрушают на пути бронхи, альвеолы. Они убивают. И Чон позволяет им себя убить.
— Долгая мучительная тревога, различного рода стрессы, эмоциональные переживания — всё это тоже ухудшает тремор. Буквально выводит из строя любого человека, который варится в подобном состоянии. Мне кажется, факторов риска у тебя предостаточно, — уходит с темы алкоголя Хосок, стойко выдерживая вес, давящий на его усталые руки. Невролог выдыхает, но не дёргается: плавно перехватывает запястья Чонгука одной кистью, двигается ещё ближе и утыкает голову младшего макушкой себе в грудь. Поглаживает мягко по волосам и улыбается безликой стене, с которой встречается взглядом. — Прости, Гук, мера необходимая. Завтра к тебе придёт психиатр. Тебе придётся с ним поговорить. Несколько сеансов. Будем вытаскивать тебя из ямы — я уже приготовил лестницу и спускаю к тебе. Встанешь ли ты на первую ступень?
В коридорах больница шумит, стены отражают зов пациентов, сохраняют диалоги медсестёр. Медперсонал делает свою работу, вечно куда-то торопится; больные выхаживают вдоль дверей и считают лестничные пролёты. Там, за пределами коробки, в которую запакованы Чонгук и Хосок, всё пестрит скоростью и звуками. Там горит свет, поблёскивают шкафчики, намываются полы.
Там — жизнь, а здесь — сплошное увядание.
— Я встану, если мне протянут не только лестницу, но и руку, — еле слышно, обрывисто произносит Чонгук, расслабляется и видит перед собой звёзды. Тысячи звёзд. Тусклых, мерцающих и невероятно далёких. Одиноких, как и он, высоких, недостижимых.
Он врёт. Всегда врёт. Нельзя доверять его словам, нельзя доверять его действиям — рано или поздно младший Чон всё равно подтвердит свою ложь, придаст её огласке. Но лучше уж поздно, чем рано. Лучше уж Хосок поверит и уйдёт, оставит бренное тело в той яме, в которую так старательно спускает лестницу. Чонгук не встанет на первую ступень и не схватится за руку, не постарается даже шагнуть ближе — наоборот, отойдёт на пару метров, чтобы сгнить в одиночестве и переживаниях. Места в этом мире никогда для него не найдётся, сколько бы он ни пытался искать: тех, кто его любил — предал, тех, кто о нём заботился — послал, тех, кто ему помогал — отправил помогать другим. Чон идиот. Он не справляется с собой и не даёт другим хоть как-то поддержать. Рушит себя, ломает и кричит, скалит зубы, кусается и рвётся. Неисправимый.
— Завтра в час дня. Его зовут Ким Намджун, — Хосок разжимает запястья пациента, показывая тем самым, что ему пора, и Чонгук выпрямляется, взирая на друга ничего не значащим, пустым взглядом. Несколько секунд невролог следит за ним, потом встаёт и отходит к двери. Он весь полон сомнений, однако высказывать их не собирается — бросает последний взгляд на младшего, кивает сам себе и выходит.
Чонгук знает, что завтра в час дня его уже не будет в палате. Он сбежит, как сбегал и до этого. Ночью, с пачкой сигарет и надписью «Инфаркт». Только в отличие от прошлых попыток — не вернётся и не станет себя жалеть.
Чонгук — сгусток ненависти к себе. Он слово «нет» на подкорке, слово «отродье» в глазах, слово «тошнит» с горьким привкусом на кончике языка. Крохотный, но от этого не менее весомый сгусток самоуничтожения и ярости, боли и унижения. Чонгук — длинный шрам на запястье, сокрытый татуировками. Ожоги от сигарет. Помятая пачка с надписью «Мучительная смерть», носимая в кармане штанов, как напоминание о своей ничтожности. Он — грязь весны, ненавистная жара лета, холодные осенние лужи и вьюга за окном зимой. Сосредоточие взрывающихся звёзд, становящихся пылью космоса, осколки мусора, выброшенные на орбиту. Чонгук — желание задушить себя, утопить в холодной воде, перерезать свою глотку. Желание прекратить чувствовать, желание перестать быть для кого-то кем-то. Он смерть и страх. Сборище вредных привычек и истеричных слёз.
А ещё он пустота. Давящая и молчаливая временами, схожая с пустотой Юнги. Иногда электризующая, болезненная, а иногда бесполезная, никчемная.
Его жизнь — сплошная попытка выжить.
***
— Ты действительно считаешь, что Чонгук постарается сбежать? Снег под ногами забавно проминается и остаётся в форме подошвы. Можно отследить, сколько людей ходило вокруг забора по тому, насколько сильно подтаяли тропинки. Замирая на месте, Чимин смотрит себе под ноги: носки ботинок кажутся промокшими, темнеют неоформленными пятнами. Рядом замирает Хосок, однако его взгляд обращён к больнице, к давно уже потухшим окнам палат. — Да. Действительно так считаю. Я больше не верю ему. Ночь сгущается, шумит в листве и расползается по парку перед зданием. Пара тусклых фонарей никак не освещает периметр — давно уже обещали поставить больше света, но так и не выполнили обещание. Чону кажется, что он в больнице поселился: и днём и ночью находится рядом. — Мы же не будем его ловить? — Чимин пинает снег и топчется на месте. Его уши красные от лёгкого мороза, щёки же наоборот кажутся слишком бледными. — Мы — нет. Его поймает совсем другой человек, — задумчиво тянет Хосок и отворачивается. — Посмотрим, вернётся ли Чонгук в палату после вылазки.***
Холод ударяет в грудную клетку, мгновенно пробирается сквозь футболку и замирает на коже мурашками. Несколько ошеломлённый таким яростным зимним приветом, Чонгук тормозит и несколько раз переступает с ноги на ногу. Застёгивать куртку он не особо хочет: привыкает постепенно к кусачей погоде и достаёт первую сигарету из пачки, зажимая её зубами. Щёлкает треснутой зажигалкой пару раз и прикуривает. Пора уходить. Взгляд сканирует окружение, пробегает по выстроенным в рядок машинам Скорой помощи и тут же останавливается на тусклом фонаре. За зданием больницы — морг. Сюда вряд ли кто-то пойдёт искать пропавшего пациента. Вряд ли вообще кто-то Чона пойдёт искать. Пряча руки в карманы куртки, Чонгук пожёвывает фильтр сигареты и направляется к забору. В наушнике трещит поломанная мелодия, и этот треск забирается в самую глубину мозга, раздражает, заставляет злиться, но парень не переключает и не собирается даже. Он доходит до забора, несколько раз оглядывается на мрачное здание морга и устало трёт глаза. Что теперь? Куда теперь? Почему-то это Чон не обдумал в палате. Решил сбежать, а куда? Куда-нибудь, лишь бы в голову не лезли и не мешали никак. Немного подпрыгнув, Чонгук повисает на заборе и кое-как подтягивается на руках. Уже через несколько секунд он оказывается по другую сторону, несколько неудачно хлопнувшись на одно колено, и тут же встаёт, отряхивая штаны. Проверяет карманы, чтобы ничего не выпало, и выпрямляется. Улица встречает темнотой и шумом оголённых деревьев. Ветер покачивает искривлённые ветви, и те кажутся длинными поломанными пальцами, готовыми схватить маленького человечка, что так и продолжает стоять у забора. За больницей — пустырь с подобием озерка. Власти обещали построить ещё один хирургический корпус, но продвижений пока не наблюдается. Территория ещё не огорожена, стоящие по бокам деревья не вырублены. Вряд ли что-то изменится. Чонгук выдыхает едкий дым в небо, встряхивает головой и делает первый шаг прочь. — Не лучший способ уйти, — раздаётся сбоку. От неожиданности Чон подскакивает и, споткнувшись, валится в соседний сугроб. Сигарета выпадает. Машинально потянувшись за новой, Гук всматривается во мрак и различает уже знакомый силуэт, который отделяется от забора и неспеша направляется к нему. Остановившись напротив, Юнги протягивает руку, чтобы помочь подняться, однако Чон только хлопает по ней тыльной стороной ладони и встаёт самостоятельно, снова вытаскивая зажигалку из кармана. Повисает какая-то неловкая тишина. — Что ты тут делаешь? — Чонгук старается не злиться, но треск в наушнике возбуждает подкорковые центры, и парень от этого кажется чуть более дёрганным. Либо он правда такой. Чон давно не знает определения слово «Я». Нечто аморфное, неяркое, еле различимое? Какой Чонгук? — Хосок сказал, что тебя придётся ловить. Он сказал, что ты в плачевном состоянии, — бесцветно отзывается Юнги, поправляет волосы и протягивает руку. Пальцы перехватывают сигарету, зажатую в зубах Чона, немного тянут и в итоге забирают её. Чонгук мало сопротивляется: покорно достаёт третий цилиндрик из пачки и, пожевав его для верности, щёлкает зажигалкой в очередной раз. Его взгляд неотрывно следит за тем, как Мин беспечно обхватывает губами сигарету и делает первую затяжку. И ему не противно? Не противно касаться чего-то, что было уже зажато чужими зубами? Не противно касаться вещи Чонгука? — Я не в плачевном состоянии, Юнги. Я просто… не хочу возвращаться, — Чон сглатывает застрявший в горле ком, становится серьёзнее и прячет дрожащие руки в карманы. Его будто лихорадит. Кисти трясутся так, словно парень непросыхал несколько недель. — И куда ты не хочешь возвращаться? — для чего-то уточняет Юнги, делает пугающий шаг вперёд и вновь протягивает пальцы. Чонгук шугается. Ступает назад, чуть ли опять не падает и кое-как уворачивается от Мина, однако в тот же миг ловит себя на мысли, что старший не особо торопится с действиями и чего-то ждёт. Выпрямляясь, Чон вжимает голову в плечи, хмурится недовольно и пыхтит никотином, отравляя воздух и отгоняя от себя зиму. Юнги, склонив голову, безучастно наблюдает. Потом осторожно касается чонгуковой скулы, дотрагивается до наушника и легко забирает его, пока младший оголтело стоит рядом, зажатый, напуганный и совершенно потерянный. — Не надо, — одними губами произносит Чонгук, когда Мин вставляет наушник себе в ухо, и прикусывает нижнюю губу, начиная дрожать всем телом. Мелко, мерзко. Боль внезапным потоком начинает долбить в голову. — Пожалуйста… — Я не услышал ответ на свой вопрос. Куда ты не хочешь возвращаться? — Юнги игнорирует остальное. Он сосредоточен лишь на лице Чонгука, на его мимике, на его губах. Нисколько не реагируя на отвратительный ломанный звук, исходящий из наушников, Мин продолжает стоять на месте. Такой спокойный, такой холодный, такой пустой. Из него словно выкачали всю жизненную энергию, оставили ему одну оболочку и сказали существовать в этом обличии. Он — целый космос, тихий и при том очень громко кричащий. — В б-больницу, — запинается Гук, а сам невольно опускает взгляд. Он лжец, ужасный лжец. Чон не хочет возвращаться никуда. Любой угол — место гибели. — Врёшь, — эхом отзывается Юнги, языком смещает сигарету и пальцами хватает младшего за футболку, не прикрытую распахнутой курткой. — Не играй со мной так. Я знаю, как выглядят люди, которые не хотят никуда возвращаться. Я знаю, что это такое, — молчит несколько секунд, взъерошивает чёлку, не выпуская Чонгука из тисков, и придвигается ближе к дрожащему телу. — И каким бы способом ты покончил с собой, м? На улице стоит тишина. Деревья качаются угрожающе, ветки тянутся ввысь, к чёрному небу. Кажется, на полотне нет ни единого облачка и ни одной звезды — может, завтра погода станет лучше и весна подберётся поближе. Застанет ли эту весну Чонгук? А Юнги? — Прости, — Чон чувствует себя младшеклассником у доски. Былая злость пропадает, сменяется всепоглощающей виной, и парень не знает, куда деть взор. Он не вынимает рук из карманов куртки, не пытается сорвать пальцы Мина с футболки. Только понуро стоит и ждёт, когда с неба на него упадёт весь тот космос, громко кричащий изо дня в день. Остатки сердца болят. Сосуды с ошмётками тянутся вниз и опадают на диафрагму, оголяя целую дыру в грудной клетке. Когда-то Чонгук слышал сердцебиение, а теперь ему отвечает глухое молчание. — Возвращайся в больницу, — Юнги разжимает хватку и отступает на шаг назад, садится на колени в снег и укладывает на бёдра ладони. Дым срывается с его губ еле заметным облачком, устремляется выше, смешивается с сигаретным дымом Чонгука. Никак не реагируя на окружение, Мин рассматривает тёмные очертания деревьев, что пугают каждого человека ночью. — Зачем ты хочешь забрать жизнь? Почему ты хочешь оставить меня ни с чем? — спрашивает он как-то отстранённо. Смотреть на Юнги страшно. Он весь излучает ауру смерти, ею пропитывается. — Я не… — Подожди, не перебивай, — штаны постепенно начинают промокать, однако Юнги на это никак не реагирует. Ему всё равно. И всегда было. — Недавно в больнице ты сказал мне, что не откажешься от меня, а теперь хочешь уйти. Я не в праве держать тебя здесь, не в праве гнаться за тобой и как-то останавливать. Когда Хосок сказал, что я нужен, чтобы остановить тебя, я не хотел идти. Знаешь почему? Потому что ты сам должен решить для себя, что требуется. Если я сумел остановить тебя сегодня, это не означает, что завтра ты не шагнёшь с крыши больницы. Жизнь несправедлива. Она очень изматывает. Вслушиваясь в тресканье в наушнике, Чонгук поджимает губы и поднимает глаза к небу. Он не плачет — банально не может, — но его глаза всё равно невыносимо начинают болеть. — Каждый думает, что всем нужна помощь, что надо решать чужие проблемы, что так правильно. Но… — Мин замолкает и переводит взгляд на младшего, сканируя его снизу-вверх. — Чонгук, скажи честно, тебе нужна помощь? Холод кусается. Ветер ползёт под футболку, обхватывает тело длинными пальцами и старается как-нибудь навредить. — Нет, — Чонгук покачивает головой и цокает языком. Достаёт руки из карманов и очень долго смотрит, как страшно их трясёт. Смотрит и на свои сбитые костяшки, и на татуировки, и на шрамы, уродующие кожу, да только не видит ничего. — Хорошо, — легко соглашается Мин. Он встаёт со снега, убирает сигарету и склоняет голову. Фарфоровая кукла — бледная, красивая, утончённая. Юнги хрупкий. Ощущение, что коснёшься — пойдёт трещинами и расколется на сотни маленьких крупиц, которые обязательно вопьются в кожу. Стоя рядом с ним, Чонгук боится даже вдохнуть лишний раз. В наушниках трещит — треск новыми венами рисует дорожку на черепе, пробуравливает дыры в костях и заполняет костный мозг. Боль пульсацией распространяется по всему организму. — Хорошо, — повторяет Мин, заглядывает в глубину глаз младшего и произносит более чётко: — Тебе нужна моя помощь? Чону кажется, что Юнги перед ним распадается на целые созвездия, искрится, ослепляет, и вместо старшего трещит по швам уже сам Чонгук. Закрывает лицо ладонями, пальцами дрожащими касается больных век и на выдохе роняет вместе с сигаретой: — Чёрт возьми, да...
