Видимость присутствия

      — Очень хочется есть, — осудительно замечает Кан, сжимает губы в тонкую полоску и покачивает ногами, продолжая настойчиво пялиться на Ёнджуна, который нисколько не спешит с дописыванием конспекта. — Ты можешь хоть чуть-чуть скорости прибавить?       — Дорогой мой, мы сидим в столовой. Возьми себе уже что-нибудь! — тут же взрывается Чхве, допуская ошибку в слове. Хлопает по столу, злится и быстро успокаивается, вновь выводя строчку за строчкой. Почему-то учиться он не любит, а конспекты вырисовывает так, словно это произведение искусства.       Немного помолчав и дождавшись, когда друг притихнет, Тэхён в очередной раз покачивает ногами и съезжает в итоге на стуле, практически пропадая за столом в силу своего роста.       — Я хочу нормальной еды, а не этого…       — Да блин! У меня нет денег, чтобы ходить по кафешкам и ресторанам. Мне нечем оплатить даже штраф, а ты говоришь про еду! — Ёнджун злобно зыркает в сторону старосты, чуть приподнимается, чтобы разглядеть лицо, и фыркает, видя, что Кан дуется. — Бери здесь что-нибудь. Надоел.       В столовой людей вообще нет. На каникулах, впрочем, никто и не должен здесь находиться, однако одногруппники стали заложниками одного из преподавателей и никак больше не могли отвертеться от дополнительных посиделок в аудитории. С чего-то препод решил, что Ёнджун — недооценённый гений, а Тэхён — самый безбашенный экспериментатор, хотя стоило дать определения наоборот.       — Я приглашаю, — тянет настойчиво Кан, выглядывая из-за стола, и тут же прячется обратно, вовсе исчезая внизу, поскольку Чхве слишком агрессивно захлопывает тетрадь.       — С тебя говядина! — решительно вскакивает Ёнджун, недовольный недописанной темой, и сдвигает брови к переносице. — Задрал ныть.       Коридоры пустые и холодные, несмотря на закрытые окна. Без студентов универ кажется совсем уж гиблым местом, и Чхве нарочно идёт медленнее, заглядывая в пустые открытые аудитории. Ему всё кажется, что, если он пройдёт через одну такую и не посмотрит внутрь, время ускорится в несколько раз и придётся гнаться за ним в надежде на успех. Молчание расстилается по полу невидимым ковром, в котором вязнут ботинки, и Ёнджун неохотно поднимает ноги, стараясь выбраться из тисков: холод тянет за руки к себе, тело начинает невольно трещать от натуги. Чхве похож на тряпичную куклу, которую перетягивают незадачливые детишки — ещё немного и порвётся, а потом зашить будет невозможно.       — Как Юнги? — Кан будто бы тоже попадает в лапы молчания, еле идёт, то и дело поглядывая на пол.       — Не знаю, — честно признаётся Ёнджун, встряхивается, осуждающе оглядывая коридор, и втягивает голову в плечи, в душе побаиваясь, что скоро и за неё начнут тянуть. — Он мало говорит, от него аура страшная исходит. Иногда он ночью собирается и топает на улицу, а я всё боюсь, что он не вернётся. На днях так утопал, вернулся совсем никакой. Мертвенно бледный, заикающийся и ужасно усталый. Не рассказал, что произошло. Сказал только, что очень испугался.       Понимающе кивая, Тэхён шмыгает носом и снова утыкается взором в пол.       — Ладно, пусть так. А что насчёт тебя?       — А я тут причём? — немного не догоняет Чхве. Последнее время он мёрзнет без особой причины, кутается вечно во что-нибудь и сидит часами на кухне, пытаясь отогреть тело горячим чаем. Иногда ему кажется, что организм решил заболеть. А иногда не кажется. Ёнджун знает, что это сидит в его голове, но объяснить не способен никак. Может, действительно и за Юнги заодно ощущает окружение, поэтому так плохо реагирует?       — Ты с Юнги сидишь целыми днями. Тебе тяжело, я знаю. Такое не может пройти бесследно, потому и спрашиваю как ты, — Кан выдыхает и поднимает выразительные глаза на друга. Совсем недавно он перекрасился в нежно-розовый и сразу же наполучал нагоняев со всех сторон. Конечно, больше всех возмущалась его мама: она всегда осуждала попытки Тэ выделиться, да и любые его действия тоже осуждала. И осуждает. — Если тебе вдруг понадобится помощь, то я всегда на связи, окей?       — Окей.       Шаги отдаются глухим эхом на все этажи выше. Лестница тянется вниз и будто бы совсем не заканчивается, уходя всё глубже и глубже, в самые недра земли. Пространство ощущается теперь по-другому — Ёнджун не может описать словами, насколько меняется его восприятие и в очередной раз возвращается к мысли о том, что ему эти ощущения подкинули. Если так, то неужели Юнги живёт в таком мире?       — Вы сегодня как-то поздно, мальчики, — замечает уборщица, стирая со лба пот.       — Извините, что мешаем работать, — быстро кланяется Кан в ответ, и Ёнджун следует его примеру.       Холл, дверь, крыльцо, улица. Везде тишина, будто вымерло человечество, а двух парней никто не предупредил. Время позднее — уборщица была права, — но даже так людей могло быть хоть немного больше. Застёгивая куртку до самого конца, Чхве прячет подбородок в ворот и недовольно ворчит себе под нос. Пригладив встопорщенные волосы, Тэхён перехватывает друга за руку и, ничего не стесняясь, тянет его прочь от университета. Ёнджун давно уже привык к такой тактильности, поэтому не возникает нисколько и покорно следует за старостой, представляя, как сейчас поест. Из-за наложенного на Чхве штрафа, он никак не может начать спокойно жить. Подработки не приносят много денег, за квартиру тоже приходится платить, а юноша даже не представляет, как справится с огромной суммой, которую ему наложили на плечи. Правда, штраф во сто крат лучше, чем каторга, и Ёнджуну просто-напросто нельзя ныть и страдать. Он не против дешёвых бичпакетов и дурацкого пива, не против старой одежды, не против отказа от прикольных мелочей. Его и так скоро с квартиры выгонят, если Юнги уйдёт однажды, тогда зачем спешить? Будет жить в подвале или на заброшке, закорешится с местными бомжами и будет абсолютно счастлив!       Лишь бы Мин никогда от него не ушёл…       — Топай быстрее, а то я начну есть тебя, — тянет недовольно Тэхён, когда Чхве невольно притормаживает. — Не волнуйся, я не стану с тебя оплату требовать — да ты и сам понимаешь.       — Неправильно всё это, конечно, но я нажрусь за твой счёт, а то скоро от меня ничего не останется. Позвоночник разве что, — Ёнджун пихает друга в бок, догоняет и идёт уже в ногу с ним. Мысли неприятные какие-то, тошнотворные. Очень долго копятся, а потом заполняют голову до отказа и начинают чесаться уже даже в глазных яблоках. И как с таким справляться?       Дурацкая взрослая жизнь. В приюте о юноше хотя бы заботились, несмотря на то что не особо любили. Там он мог есть, спать и жить, а здесь, за пределами детского дома, Ёнджун обязан быть самостоятельным и сильным. Не особо хочет, да только деться больше некуда. Натворил всяких бед и не сумел ни за кого спрятаться.       Стоит, вероятно, посетить приют, если его не снесли по планам перестройки. Давно Чхве там не появлялся. Будут ли ему рады?       — Ешь сколько угодно. Хотел тебе сказать, чтобы ты не стеснялся, но вспомнил, что ты и не умеешь, — Тэхён хихикает и открывает перед другом дверь, впуская его в уютное кафе, куда раньше они ходили без всяческих мыслей об экономии. — Ещё и с собой возьмёшь, чтобы поесть.       — Щедрый! — Ёнджун изображает смахивание слёз с глаз и тут же получает поджопник. Хохочет радостно, ярко и, абсолютно довольный собой, проходит внутрь. Тут же быстро кланяется в приветствии и мягко улыбается.       Уютно. Людей столь же мало, все какие-то тихие, и забежавшие в приподнятом настроении ребята оживляют обстановку. Несколько раз на них оборачиваются, но никто так и не делает замечание. Сидящие посетители и сами будто оживляются, подкреплённые аурой, которая исходит от Тэхёна и внезапно повеселевшего Чхве.

***

      Вода холоднющая, ледяная. Ударяя в затылок, она сразу становится причиной онемения, и голова на ничтожный миг перестаёт болеть. Проводя ладонью по лицу, Юнги закрывает ею глаза и дышит. Дышит-дышит-дышит. Изнутри так сильно всё болит и горит, что сил не хватает даже переключить с душа на кран — холод брызжет во все стороны, стекает по стенкам. Мин съезжает в ванной, чудом увернувшись от струи в лицо, и ударяет затылком об край, недовольно шипит, дёргается в непонятном приступе и опускает руки в быстро набирающуюся воду. Пальцы сковывает. Понимая, что за дверью открыто несколько форточек и остатки зимы заглядывают в квартиру, Юнги тихо стонет. Соскальзывая из-за невозможности ухватиться за края, он кое-как переворачивается и всё же выключает душ. Голова тут же взрывается пёстрыми отблесками мигрени; Мин окунается лицом, снова поднимается и кое-как садится на колени. Мокрая футболка липнет к одеревеневшему от холода телу, шорты неприятно тянут вниз. Стуча зубами, парень смотрит на руки, игнорирует непослушные пальцы и вновь старается вдохнуть. Грудная клетка скована невидимыми цепями, и любой вдох даётся с огромным трудом — Юнги честно старается. Изо всех сил.       Он один. Ёнджун, ушедший по делам, совсем задерживается, и Мин не может банально написать ему и попросить поскорее приехать. Со своими проблемами Юнги пора справляться и самому.       Дрожащими руками зачёсывая мокрые волосы назад, парень глотает воздух большими порциями, поднимает голову к потолку, но вместо него видит только мутные очертания чего-то несуществующего. Колотит. Тело от холода болит, однако даже это никак не перебивает боли душевной. Чего Мин так испугался? Что заставило его в таком ужасе задыхаться?       Ударяя по воде ладонью, Юнги жмурится. Бьёт ещё и ещё и внезапно даже для себя начинает громко орать. Так громко, что у самого закладывает уши. И чтобы это прекратить, он опять валится, окунается полностью, захлёбывается и еле вытаскивает себя из затягивающей воды. Собирается с силами, сглатывает холод и вытаскивает пробку из ванной. Мигрень усиливается, таблетка никак не хочет действовать. Мин наблюдает за тем, как вода уходит, и весь сжимается, сотрясаясь от макушки до самых кончиков пальцев.       Он невыносимый. С детскими поступками, с необдуманными действиями. Ему тяжело существовать там, где помощь кажется слишком большой роскошью. Другая помощь. Не та, что оказывается Ёнджуном, когда Юнги просит.       В замке скрипит ключ, и парень подскакивает, не удерживается и кубарем летит из ванны. Боль притупляется, в глазах темнеет, и Мин охает, когда видит совсем близко край стиральной машины — мог ведь и черепушку раскрошить! Ноют ушибленные колени. Юнги, придерживая затылок, встаёт с пола и зябко ёжится, стягивая с себя промокшую одежду. Из зеркала на него смотрит худое, бледное отражение, словно осуждающе повторяет все действия: тяжело дышит, надевает сухие шорты, стучит ритмично зубами, сотрясается. Холодно. Адский холод пробирается в мозг и замораживает мысли.       — Юнги! Ты дома? — раздаётся голос из коридора, и у Мина замирает сердце, переставая биться на несколько секунд. — Хей!       — Д-дома, — выстукивает дрожащей челюстью Юнги и на подкашивающихся ногах добирается до стиральной машинки — тут всего несколько сантиметров, а путь становится таким долгим, будто расстояние составляет несколько километров.       Синяков не избежать — да и это не проблема. Мин опирается на поверхность стиралки ладонями и слегка надавливает на них весом. С волос капает, с подбородка тоже. Сухая одежда также промокает, идёт пятнами, которые с каждой секундой начинают расползаться всё дальше. Боль возвращается. Будто бы стараясь вырвать её вместе с сердцем, Юнги касается груди и сжимает пальцы.       В дверь стучат. Ёнджун знает, что Мину всё равно, зайдёт он или нет, поэтому запросто нажимает на ручку и замирает в дверном проёме. Взгляд сканирует забрызганные стены, пол, останавливается на друге; Чхве открывает рот и тут же его закрывает, поводя плечами. Он ощущает холод, который наполняет ванную, и от этого даже кровь в сосудах замораживается.       — Что случилось? — на выдохе спрашивает, делает шаг внутрь, но тут же замирает, не решаясь. — Юнги, ты ледяной весь. От тебя так морозом шманит, что… Ты…       — Всё в порядке. Кое-кто просто не переключил душ, — отмазывается Мин, а сам поворачивается так, чтобы его лица не было видно. — Плюсом я навернулся. Ничего страшного.       — Юнги…       — Говорю же, ничего страшного, — настойчиво выстукивает зубами Юнги, сжимает пальцы и пытается унять дрожь.       — Можно… Можно Тэхён к нам зайдёт? — совсем тихо спрашивает Ёнджун, опуская потухший взгляд.       Мин только кивает и, когда дверь вновь закрывается, выдыхает натруженно. Только этого не хватало. Стоит привести себя в порядок. В порядок?.. Стягивая полотенце с батареи, Юнги просушивает волосы. Продолжает трястись от холода, стучать зубами, но всё равно выходит в коридор и тут же погружается в настоящий морозильник. Кожа мгновенно дубеет, покрывается противными мурашками; парень замирает, как вкопанный, и долго старается очухаться. Его мысли прерывает вновь открывающаяся дверь, и Мин ураганом улетает в комнату, чтобы перед Каном не выглядеть слишком уж жалко.       Ничего не чувствует, кроме всепоглощающей боли. И как он, такой бесполезный, сумеет помочь увядшему Чонгуку? Почему именно его помощь так необходима?       — Юнги, может… помочь? — заглядывает в комнату Ёнджун, тут же виновато прячет взгляд, хмуря брови и немного раздувая щёки.       — Я не топился, Ён-а, — роняет Мин бесцветно, еле натягивает через голову тёплый худи и зарывается в него, как в последнее спасение. — Утопленники ужасно выглядят, так что я никогда топиться не стану. Хотел умыться, потому что голова раскалывается, а попал под душ и не сразу сообразил. Туго у меня с мыслями, ничего сделать не могу.       Зачем оправдываться, если за ним уже закреплён статус человека, который пытался покончить с собой? Зачем оправдываться, если в каждом его действии Чхве обязательно увидит умысел самоубийства? Зачем оправдываться, если сам себе нисколько не веришь?       — Прости, — снова роняет Юнги и отворачивается уже самостоятельно. — Чайник включи, пожалуйста.       Пропадая из вида, Ёнджун уходит на кухню, и его шаги долго сохраняются в коридоре. Оттуда же раздаётся и голос Тэхёна, такой мягкий, приятный, и Мин, постепенно согреваясь, усаживается на пол посреди комнаты. Во мраке его фигура кажется болезненно сгорбленной. Отыскивая на соседнем столе листок и карандаш, Юнги чиркает пару строк, которые даже не видит, и тут же перечёркивает их. Недолго думает, повторяется и вскоре складывает написанное несколько раз, прячет в карман. Кое-как поднявшись, ждёт, пока утихнет боль, и нехотя выбирается на кухню, тут же жмурясь от включённого света.       С его появлением смолкает разговор, и Кан быстро оборачивается, улыбаясь хёну мягко и легко, словно не видит состояния Мина. Ничего не говорит — взмахивает ладонью и вновь оборачивается к Ёнджуну, оборвавшему половину слова. В его поведении нет ни капли жалости к старшему, будто всё вокруг обыденно и банально до тошноты, и от этого Юнги расправляет плечи свободнее. От Тэхёна он другого и не ждал. Тэхён — лучик подаренной надежды, способный помочь обычным игнорированием ситуации.       — Сядь, а то кружку разобьёшь, — бурчит по-стариковски Чхве, поднимаясь со стула, и, когда Мин не слушает, настойчиво усаживает его самостоятельно. Отходит, чтобы налить чай, однако на несколько секунд всё же замирает, не двигаясь вовсе. Он точно хочет высказаться, сделать замечание, по привычке отругать, и Юнги скашивает взгляд на Кана.       Ругаться при нём смерти подобно. Давно уж заприметив, что Тэхён до дрожи боится ссор, Мин старался избегать даже простого повышения голоса при нём, а сейчас в Ёнджуне собирается целая буря — и как тут не поспорить и не заставить Кана впасть в неконтролируемую панику?       — Так на чём я остановился, — откашлявшись, Чхве оборачивается и зыркает на хёна. В глазах так и читается: «С тобой мы ещё поговорим», но в действиях ощущается только вселенская забота и трепетность. Юноша ставит кружку перед Юнги, слегка касается мокрых чёрных волос и цокает языком. — Пять сек! — с топотом босых пяток уходит в комнату и по возвращении накидывает на плечи старшего плед. — Укутайся, сосулька. Не хватало, чтобы ты ещё заболел. Тэ, напомни, на чём я остановился, а то память стала подводить.       — Ща, логическая цепочка… Сам ни черта не запоминаю, — хихикает Кан, расслабляется, поняв, что никакой взбучки Юнги не получит, и почёсывает затылок. Во взгляде оседает только-только поднятая тревога, зрачки вновь становятся чисты и глубоки. — Мы обсуждали с тобой Рицу, потом перетекли на Субина, потом почему-то заговорили о собаках… Точно, по поводу конференции!       Щёлкнув пальцами, Ёнджун согласно кивает, в то время как Мин сильнее кутается в плед и думает о том, как можно было говорить сначала о собаках, а затем о конференции. Причинно-следственной связи он не находит. Холод снаружи и изнутри проникает сквозь мышцы, смешивается и завязывается в тугой узел, не позволяя шевелиться в полном объёме; притягивая к себе ноги, Юнги посильнее стискивает челюсти, дабы так громко не стучать, и обхватывает кружку с чаем руками. Обжигает ладони, однако продолжает крепко держать с обеих сторон.       — Ён-а, — внезапно тянет он в минутную паузу разговора, отрывает застывший взгляд от столешницы и несколько раз сонно моргает, глядя на соседа по квартире. — Ён-а, не ходи на подработку завтра.       — В смысле? Мне, увы, бабки нужны позарез, ты и сам знаешь, — сморщив нос, фыркает Чхве. — Сорян, Юнги, но завтра я с тобой не посижу, иначе я потом буду сидеть в местах не столь отдалённых ближайшие года.       — Не будешь, — Мин покачивает головой в такт мыслям и отставляет кружку, так и не притронувшись к чаю. На секунду он забывает, о чём хотел сказать, напрягает мозг и тут же хватается за болящий висок. Мигрень никуда не пропадает — Юнги её временами не чувствует. Насколько ужасно не чувствовать даже физическую боль? Это конечная стадия? — Твой штраф закрыт. Оставь себе только ту подработку, которая считается удалённой. Не надрывай спину, пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты на износ работал и при этом учился.       — Да не закрыт. Там сумма офигеть какая, — Ёнджун переглядывается с Тэхёном, немного не понимая, в каком состоянии находится хён, и делает несколько нервных глотков чая, рассматривая безэмоциональное лицо Юнги. — Тебя не лихорадит, не?       — Не лихорадит, отвали, — огрызается безобидно Мин и встаёт с места, превращаясь с пледом в мотылька, не расправившего крылья. — Твой штраф закрыт. Я внёс необходимую сумму сегодня, поэтому и прошу тебя не надрываться. От подработки свихнуться можно, здоровье подорвать. Забей. Сиди с конспектами и не дёргайся.       Потоптавшись на месте, Юнги возвращается в темноту комнаты и слепо смотрит на часы, словно может различить время во мраке. Новый день уже подкрадывается, и парень с ужасом осознаёт, что придёт с рассветом. Не только головная боль, но и геморрой в лице потухшего Чонгука. Если бы Чон только знал, как Мин его боится, вопросов стало бы намного меньше… Однако Юнги обещал прийти. Прийти, посидеть, помолчать. Сделать всё, лишь бы не оставлять Гука в одиночестве со страшными мыслями и склонностью к селфхарму. В голове в очередной раз всплывает вопрос: почему именно Мин? Почему он? В таком состоянии, когда и сам выбраться не может, когда руки скользят по сжимающимся стенам ямы?       Почему?       Заваливаясь на кровать и сворачиваясь чуть ли не клубочком, Юнги прикрывает глаза и застывает. Каждую ночь он мечтает о смерти, каждый день думает о том, что будет, если возьмёт в руки нож и перережет себе глотку. Или ступит на проезжую часть, прямо под машину. Или снова накинет петлю на шею. Или запьёт утроенную дозу антидепрессантов бутылкой коньяка. Подобные мысли становятся столь обыденными, что не вызывают и доли отвращения — будь у Мина возможность, он бы испугался и бросился бы на очередной сеанс к психотерапевту. Но возможности нет. Юнги больше не боится. Не боится смерти, не боится осуждения, не боится чужих слёз. Ничего его не беспокоит, кроме одного человека, мысли о котором вызывают настоящую паническую атаку.       Чонгук доверился в столь хрупкие руки? Доверился в надежде на то, что Мин сможет его вытащить? Слишком рискованно и неоправданно. Как можно доверять тому, кто боится тебя до дрожи, до черноты перед глазами? Как можно довериться тому, кто и сам застрял в трясине по самую макушку?       Это болото. Топкое, мерзко чавкающее и засасывающее не только тело, но и душу. Увязнув навек, Юнги не способен вытолкнуть того, кто только начинает тонуть. Вероятнее всего, он зря согласился помогать. Мог бы этого не делать. Мог дать Чонгуку шанс умереть так, как тот хочет. Мог потерять Чона навсегда и больше не разрываться от непонимания. Почему Чонгук, бросивший его подыхать, столь изменился в манерах? Почему так тянется к Мину, если не любит его? Почему снова и снова извиняется, хотя на тот момент вины не чувствовал? Сначала перестал читать сообщения, потом и вовсе заблокировал. Везде избегал, всегда находил дела. Не позволял и на шаг приблизиться, словно ничего не чувствовал. Поигрался и бросил? Три дня для любви ему хватило, чтобы понять, что Юнги ничтожен и не столь интересен?       Что тогда стряслось сейчас?       Мин обхватывает голову руками и сжимает как можно сильнее. Ему очень больно. И физически в том числе. Он не понимает, кому верить, во что верить и зачем верить, а потому вновь теряется в своих догадках, как в тёмном лесу. Нет возможности выбраться, нет возможности позвать на помощь — ноги не идут, голос сел от сотен призывов. С Юнги играются, как с игрушкой, и бросают, когда замечают дефекты. Выкидывают на мусорку. Он и рад. Рад, что поигрались. Однако не хочется больше… Нет желания в очередной раз испытывать ту боль, с которой Мин уже братается. Парень уверен, что новый опыт с Чонгуком закончится новыми проблемами: да, скорее всего, Юнги сумеет как-то помочь, вытянуть, но дальше что? Дальше счастливый и здоровый Чон бросится в объятья Тэхёна, оскалит на Мина зубы и изобьёт по приказу Кима. Всё просто. Любые собаки стараются вернуться к хозяину, забывая о том, что им можно найти более заботливого друга. Мин не заботливый.       Но Чонгука он предательски любит. Любит и боится.       До трепета молчащего сердца, до дрожи в руках, до жгучего желания коснуться любит. И до тошноты, до жестокой непроходящей мигрени, до паники боится. Юнги путается, как путаются несмышлёные котята в клубке ниток. Не понимает, какие чувства пересиливают, не понимает, как с ними поступать. Стоит, наверное, поговорить с Ким Намджуном до того, как Мина уложат на больничную койку, и побеседовать с самим Чонгуком. Задать ему тысячу вопросов и услышать, наконец, любые ответы.       Юнги открывает глаза и вытаскивает из-под подушки запрятанный телефон. Включённый экран ослепляет, снова будит мигрень, и, сморщившись, парень старается разглядеть пришедшее сообщение. Тэхён. Мин прячет мобильник обратно и закрывает глаза. Не сейчас. Сейчас он говорить с Кимом не готов. Может, завтра ответит — не суть. Тэхён всё равно способен долго ждать и не будет докучать лишний раз.       Выдыхая, Юнги прячет лицо в ладонях и в такой позе засыпает.