Предатели

Глава 12. Пленник Сквозь туман в голове Ичиго слышал голос отца. Отец кричал на кого-то. И это было странно, потому что при жизни Ишшин никогда не демонстрировал злости, даже во время их вечных драк он всегда придуривался. - Я отдал тебе сына! Я не вмешивался, даже когда ты послал его на верную смерть! Но это… это слишком! - Вот именно, Ишшин, это была плата за то, чтобы ты мог жить как человек со своей дамой сердца. Голос Урахары. Спокойный. Чуточку нахальный. - Ичиго больше не принадлежит тебе! - Я следую условиям контракта. Нигде не говорится, что я не могу пользоваться мальчишкой после его смерти. - Он теперь настоящий шинигами. Или хочешь поговорить об этом с Кучики Бьякуей?! Ичиго открыл глаза. Он висел на какой-то твердой, будто каменной, перекладине, руки болтались в воздухе, ноги стояли на земле, но колени были словно ватные. Несколько минут пришлось потратить на то, чтобы сфокусировать взгляд и собраться с мыслями. Он висел на руках Улькиорры. Холодное дыхание арранкара щекотало волосы на затылке. Напротив, за столом, сидел торговец в полосатой панамке. Отец шагал по комнате туда-сюда, отчаянно жестикулируя и ругаясь. За ним таскался Вандервайс, цепляясь за пыльные хакама. Привязчивый мелкий арранкар. - Хватит, - получилось не очень твердо и убедительно, но Урахара и старший Куросаки прекратили перепалку и посмотрели на Ичиго. Тот дернул плечом. - Отпусти меня, Шиффер. Улькиорра чуть ослабил хватку, но не выпустил его из рук. Правильно, потому что встать не получилось бы. Вспомнил: исчезновение вайзардов, разъяренный Нойтора, неожиданное появление Урахары, как скрутили, как приложили к щеке манипулятор… Очнулся он в этой комнате. - Объясните, - хрипло потребовал рыжий. – Какой контракт? И все-таки хорошо, что Улькиорра не отпустил его, иначе Ичиго свалился бы на пол мешком. Отец выложил все как на духу, не обращая внимания на возражения бывшего торговца. Когда шинигами Куросаки Ишшин очутился в мире живых в Каракуре, ему не оставалось ничего другого, кроме как обратиться за помощью к такому же изгнанному из Общества Душ капитану. Урахара занялся изготовлением гигая, - идеальная реплика живого тела, оборудованная всеми человеческими функциями, со стопроцентной совместимостью с духовным. Незаконный гигай. А Ишшин влюбился в девушку, которая даже видеть его не могла. Преследовал ее в виде духа (услышав это, Ичиго фыркнул – извращенец), пока не получил тела. Урахара сделал гигай, но и цену за него запросил заоблачную. Отдать ему первенца Ишшина и Масаки. Конечно, не было никакой гарантии, что у шинигами и человека родится ребенок, и что этот ребенок будет обладать духовной силой, но Урахаре было все равно. Ему нужна была живая душа. Рейацу – дело наживное. Главное – скрыть от всех факт кровосмешения шинигами и человека. Но Ичиго родился с необыкновенной силой. Урахара, как мог, подавлял рейацу Ичиго, опасаясь, что Общество Душ узнает. А потом ему понадобилось вернуть Хогьёку и Кучики Рукию, и Урахара напомнил Ишшину о контракте… Дальше Ичиго помнил сам. Отец сел за стол и тяжело вздохнул. Урахара раскрыл веер и водил задумчиво пальцем по краю туда и обратно, подсчитывая ребрышки. - Я ничего не сказал Масаки, - Ишшин зарылся пальцами в непослушные колючие волосы на затылке. – Она тебя очень любила, Ичиго. Я не мог ей сказать, что продал тебя… Я должен ее найти. - Найти… маму? – спросил тот. - Ее убил пустой, значит, она тоже могла стать пустым, - Ишшин дернул плечом. - Впрочем, ее душа могла попасть и в Руконгай. Однако мне запрещено там появляться. - Почему ты не сказал раньше? - Прости, сын. Я отдал тебя… - Хрен с этим контрактом, почему ты не сказал, что можно вернуть маму?! - Тебе было все равно, ты не помнил… - Я отправлюсь в Руконгай, - Ичиго свел брови упрямо. - Куросаки-сан, - протянул Урахара укоризненно. - Я вас не отпускал… - ИЦУГО! – массивную дверь чуть не сорвало с петель от удара. Мелкая ворвалась в комнату, тяжело дыша, и с жалобным воплем кинулась к рыжему, вскарабкалась на плечо и щедро облизала правую щеку с ожогами от манипулятора. – Улахала нехолоффый!!! Он тебе тоффе эту ффтуку плицепил! – она зарычала на ученого. Следом за арранкаром в комнате появилась глава Онмицукидо. - Урахара, - в глазах Ячиру сверкали молнии. - Ты не имел права цеплять манипулятор на лейтенанта Готея, и ты ответишь за это. Я сообщу тебе о решении собрания капитанов. - Но мы только начали переговоры с Куросаки-саном… За плечом дочери возникла внушительная фигура Зараки, и все аргументы у Урахары мгновенно закончились. Ичиго прибыл в такой знакомый, но отчего-то чужой Сейрейтей. Воспоминания столетней давности смешивались с воспоминаниями посмертной жизни. Но ничего не изменилось в Обществе Душ: белые стены и лабиринты улиц, трава в трещинах между плитами, пыльный Руконгай и зеленый холм Сокьёку. Шинигами в черных кимоно и хакама бегали по скрипучим деревянным верандам и салютовали лейтенанту одиннадцатого отряда. Ячиру шла рядом. Она была худой, как палка, и ростом по плечо Ичиго. Он вспомнил розовощекую мелочь на плече Зараки. Сейчас ей было семнадцать. Сам Ичиго так и остался – пятнадцатилетним. Пройдет еще лет сто, прежде чем он подрастет. Зараки-тайчо… теперь-то он понимал, почему его приняли в Одиннадцатый с распростертыми объятиями, и отчего во взгляде капитана было столько надежды, смешанной с диким азартом. Нет, больше он с ним сражаться не пойдет, спасибо. - Вот что, Куросаки, - заявило начальство. - Иди-ка ты домой, отлежись. Но чтоб завтра как огурчик! Сам дойдешь или пнуть? И это… того, мы со стариканом договоримся перенести сходку. Ичиго хмыкнул, поклонился и поплелся домой в сопровождении Нелл. Голова еще кружилась, но он мог бы найти дорогу до дома Кучики с закрытыми глазами и пьяный до розовых меносиков. Или Нелл бы дотащила его тушу. В саду цвели горные красные клены. Листья бесшумно падали на гладкую поверхность маленького прудика. Ичиго остановился на мосту, облокотился на деревянный поручень, посчитал круги на воде. Из-под моста неспешно выплывал островок болотной ряски, а на нем верхом алые листья. Вдохнул запах прохладной свежести. Нелл снялась с плеча и ускакала вглубь сада. Ичиго мотнул головой. Разговор с отцом и Урахарой. Орихиме. Квинси – чертов Ишида, ну угораздило же так переродиться! Мама… Ведь нашел Чада в Руконгае! А это – мать. Обязательно найдет. Но придется покинуть Готей и этот дом. Как объяснить Рукии? Ичиго побрел по тропинке мимо клумб. В конце сада, за мокрыми кустами хризантем, в тени кленов стоял дом, который им отдал Бьякуя. Кучики Бьякуя. Неприятно было вспоминать о сражении с ним. Бьякуя-то оказался нормальным парнем. Приютил у себя Ичиго (и Нелл), бровью не повел, когда рыжий стал встречаться с его сестрой… Ичиго стало вдруг немного стыдно за битву у Сокьёку. Ичиго сел на веранду, скинул пыльные варадзи и стянул носки, отодвинул створку сёдзи и прошел в комнату. Он потянулся, размотал оби, снял зампакуто. Отвинтил крышку на рукояти, зачерпнул чудодейственную мазь, провел пальцами по изрезанной щеке. Приятная прохлада осталась на лице. Ичиго почесал в затылке и лег на плетеные татами, рассматривая деревянные балки под потолком, и сам не заметил, как заснул. Когда он проснулся, то обнаружил под боком Рукию. Она лежала, приподнявшись на локте, и неотрывно смотрела на него. - Болит? – тонкие пальцы коснулись щеки Ичиго. - Нет, - он вдруг вспомнил, как она висела над холмом в пламени Сокьёку… и как отругала его потом за свое спасение. – Я видел в Лас Ночес Орихиме. Она вернула мне воспоминания. Рукия кивнула. - Наслышана. - Я должен буду уйти, - и Ичиго закрыл глаза, боясь того, что Рукия заплачет или постарается удержать его. - И? - Прости… - выдавил он. - Ну не дурак ли? – Рукия скандально дернула за рыжую встрепанную челку, а потом не выдержала, притянула к себе, провела рукой по горячему лбу. И все стало хорошо. Ичиго забыл о ранах и о том, что случилось в Лас Ночес, обнял девушку одной рукой и прижался губами к ее губам. Родная милая Рукия. Она вывернулась. - Ичиго! Ты бы хоть футон достал! - Ну, доставай свой футон, доставай, - рыжий хмыкнул и потянулся задвинуть сёдзи. Где-то в пылу занятий любовью в комнату заглянул Бьякуя, но тут же ушел. После всего Рукия заснула, а Ичиго отправился ужинать к главе клана. Бьякуя не спрашивал о том, что произошло в Уэко Мундо. Ичиго рассказал все сам. Бьякуя прервал его рассказ только единожды при упоминании о потайных ходах в Лас Ночес. - Ты сказал о них Урахаре? Ичиго помнил смутно, что вопил что-то про стену, в которой скрылся Шинджи. Под действием манипулятора и не такое завопишь. Он машинально провел пальцами по щеке. Шрам заживал. Если бы отец не вмешался… - Код не успел сказать. - Ты запомнил? - Катаканой: Гин + Соуске. Кандалы были прикованы длинной тяжелой цепью к ступени. Металл не ржавел, но словно бы истощался, будто стены Башни отщипывали слой за слоем. Год за годом. Худые запястья выскользнули из кандалов. Давно затихли голоса других преступников. Он остался один. Мальчишка свернулся калачиком на холодной ступени. Лунный луч упал на стену. Там были выцарапаны два слова. Он прочитал, с трудом вспоминая. «Гин». Похоже на имя. Чье? Ги-и-и-н. Он поднял голову, махнул хвостом. Лисица? Это он – лисица? Тающий серебристый мех. Да, он – кицуне. Как он мог забыть? Гин – так его звали. Кто звал? Попытался подняться. Потянулся к лунным лучам. Пи~ща... Кончик носа мазнул по серебряным струнам света, ткнулся в каменную кладку. «Соуске». Зеленые глаза вспыхнули. …Гин выжил после пламени Сокьёку и снова очутился далеко в Руконгае. Так далеко, что никто из местных даже не слышал о Сейрейтее. Он был слаб, тоньше собственной тени. Ничего не помнил о прошлом. Пока не встретил Соуске в очередной его жизни. Накатила злоба, черная и жгучая. Как он посмел украсть кровь кицуне?! Теперь этот человек силен, рейацу бурлит – он не научился ее контролировать – но это не страшно, и это не бесит так, как бесит невидимая связь – кровью – между ним и лисом. Как удавка на шее. Отомстить ему? Но как?.. Кицуне рыскал вокруг в попытках найти слабое место, куда ударить. И нашел! Соуске и еще дюжина бунтарей искали дорогу в Сейрейтей. Они хотели свергнуть Совет. Изначально план был прост. Руконгайцы намерены были поступить в Академию отдельно друг от друга, а потом встретиться в Готее, чтобы совершить переворот. Бунтари готовили заговор против чиновников-аристократов. Мальчишка вызвался проводить их до города. Стояло жаркое лето, начался сезон дождей. Горячий дождь потоками низвергался с небес, теплая грязь хлюпала под босыми ногами. Иногда он проваливался по щиколотку, а иногда и по колено. Под смешки заговорщиков выбирался из жижи. Наконец Соуске вытянул мальчишку из очередной мутной лужи и посадил себе за спину, подхватив под колени. От одного только имени – Соуске – все переворачивалось внутри в отвращении. Приходилось прятать ненависть за широкой улыбкой. Скручивать жажду мести стальной пружиной и кивать ему, и соглашаться, и пропитывать голос восхищением… - Высоко сижу, далеко гляжу!.. - Тогда ты нас и поведешь, - засмеялся Соуске. - Конечно. В южной части Руконгая, недалеко от Сейрейтея, река вышла из берегов и подтопила дома в низине. Днем бунтари помогали жителям укреплять берега, а ночью собирались в таверне. Гин просился пойти с ними в Академию. А одной из дождливых ночей Гин, незамеченный, выскользнул на улицу, добежал до Южных врат и донес на заговорщиков. На следующую ночь потоки дождя у таверны окрасились кровью. Соуске убили на его глазах. Шинигами схватили уцелевших вместе с мальчишкой-доносчиком и учинили суд. Заговор был раскрыт, Гина бросили в Башню Раскаяния вместе с бунтарями. Для шинигами он был одним из заговорщиков. Если бы у мальчишки не было рейацу, он был бы не опасен, но… Да и предателей не жалуют ни на том, ни на этом свете. …Прошла, быть может, сотня лет заключения. Но однажды дверь Башни открылась, впуская очередного преступника, и лунные лучи упали через порог. И серебряный кицуне прыгнул с лестницы и выскользнул на мост с полоскающими на ветру флагами – осколок лунного света, отблеск с лезвия нагинаты у стражи. Кицуне бежал из Сейрейтея. Прочь. Кандалы давно рассыпались пылью по ступеням, но на стене остались глубокие царапины имен. Чтобы не забыть предательство шинигами, - чтобы не забыть того, кого он предал. …А потом была война. Воевали все: бандиты – за место под солнцем, крестьяне – за деревни и поля, наместники, посланные навести порядок, – между собой, простые души – против шинигами. А Сейрейтей… Сейрейтей воевал с Квинси… А на одной из широких пыльных улиц суетливого городишка в двадцатом западном, среди базарной сутолоки, Гин почувствовал едва уловимый знакомый запах. Так он встретился с Соуске в третий раз. Но Соуске с горы Айзен погиб в битве. Договор со стариком из Аояма был завершен этой жизнью. Гин ждал следующей. Дождался. Думать не получается, от недостатка духовной силы болит голова. Открываешь глаза, а перед тобой эта надпись. - Смотри, это – код от тайного лабиринта. - Вот это сюрприз, Айзен-тайчо, - смешок. – А кюбантай-тайчо-сан не обидится, что его имя не приписали? - Это можно легко поменять, Гин. - Не надо, - отчего-то ревность прошлась волной по спине. Лукаво наклонил голову: – Я не запомню тогда. Бесполезно водить пальцем по слогам. Стена не откроется, и ты не отступишь с хитрой улыбкой, одурачивая ищущих тебя арранкаров. Это не Лас Ночес, ниньо. Но все же – почему не Тосен, а Гин? Зачем променял человека на суккуба? …Губы скользят по потной спине. Изгибайся, лис, ему это нравится. Хотя, может, не нравится, если пальцы сжимают мокрые бока, вдавливают в липкую простынь, прекращая сопротивление. Но щекотно же! Ты хихикаешь и вздрагиваешь. Руки поднимают бедра, ставят тебя на колени, задницей кверху. Язык ныряет между ягодиц. Все мягкое, темно-лиловое, за ночь не единожды опробованное. Скользкое от смазки, и спермы, и слюны. Волосы на затылке и загривке шевелятся, когда на распаренную кожу ложится холодная мазь. Здесь надо застонать и изобразить интерес, иначе не отстанет. Но получается не стон, а подобие хриплого, будто предсмертного, выдоха: - Айзен-тайчо... В полубеспамятстве пытаешься подсчитать, сколько раз тебя брали за ночь... Пальцы лениво скребут по подушке, сгибаясь - раз, два, три... четыре? Большой палец, сволочь, уже не хочет сгибаться, да и фиг с ним. Выспаться бы. Нет, ты не станешь просить о помиловании. Мы гордые, даже если чувствуем, что скоро нас рвать будет его семенем, так ведь? Кто здесь, в конце концов, потомственный сладострастный соблазнитель? Тебе же хочется приворожить владыку? Значит, терпи. А вообще, тайчо, разве вам не надо завтра рано вставать и плодить арранкаров на страх Обществу Душ? Отстаньте от выебанного во все щели и хмельного от вашего рейацу кицуне. Растягивать там действительно нечего, поэтому давайте сразу. Не заснуть бы. А как милосердному владыке придет в голову попробовать что-нибудь эдакое?.. - Гин. Вот только не надо. Вы мне спать мешаете. - Ты умирал когда-нибудь? От вопроса внутри все сжимается. Разве ты ему рассказывал… ах да – и про Сокьёку, и про Башню Раскаяния. Что он задумал?.. Зеленые глаза приоткрываются, губы растягиваются в фальшивую улыбку: - Зачем... спрашиваете? Чтобы поуже стало?.. Хорошо теперь? Айзен ловит тебя за плечи, дергает к себе, обхватывая рукой худые ребра, почти выскальзывая из мягкого нутра. - Ты бессмертен? – и это не вопрос. Айзен не задает вопросы, на которые заранее не знает ответа. Ты закидываешь голову до судорог в плечах, весь сжимаешься. Длинные ногти впиваются в руку владыки. - Да, - шипишь, - я бессмертен. Внутри все переворачивается. Толчки становятся чаще и резче, дыхание обжигает. Подкатывает нестерпимое удовольствие, и по телу разливается слабость. - Тебе достаточно моей силы? Ты улыбаешься. Ты думаешь, что твои пальцы сжимают сердце владыки. А ты – просто идеальный сосуд. Неуничтожимый. Бессмертный. Гин дернулся. Мысли накатывали, словно волны, он задыхался, не успевая все осознавать. Ведь так и было. Айзен с самого начала предполагал, что кицуне станет хранителем Хогьёку. Ты думал, что очаровал его, – нет, ты делал и видел лишь то, что тебе позволяли. Пусть и больше, чем остальным. Вот тебе повод для гордости. Но какой толк от Хогьёку сейчас, когда Айзен больше не вернется? Бежать отсюда можно, но некуда и незачем. Что там - за этими стенами? Мир? Кому нужен такой мир? Мертвый. Они все здесь мертвые. Некоторые - вроде Айзена - мертвее остальных. Мы – боги смерти, Гин. Осталось обрести последнее – вечность. Ну так обрел. Радуйся. Они гуляли по галерее высоко над Лас Ночес, откуда открывался вид на безжизненную пустыню, черное небо и сухой месяц. Владыка и белый лис. - Ты знаешь, как стать богом, Гин? - О, видимо, вы тщательно изучили этот вопрос, Айзен-тайчо, раз решили заговорить об этом. Боюсь, в таком случае мои познания уступают вашим. Кроме того, я бог с самого начала. - Нужна вера. - В вас верят, Айзен-тайчо! – лис с энтузиазмом махнул хвостом в сторону окна, словно предлагая в свидетели все Уэко. Владыка покачал головой. - Вера начинается с чудес, Гин. - Хотите сотворить чудо? Верните меня к жизни. Я буду верить, сильно-сильно. - Вернуть к жизни… – улыбнулся Айзен.- То есть, умереть… и воскреснуть? «А что, вы вполне себе умерли, тайчо…» Но после Сокьёку не возвращаются. Смерть меня не остановит. «Но ведь может так быть… а вдруг каким-то образом… а если Айзен не умер?» Дожили. Ему так скучно, что он начал разговаривать сам с собой. «Что это был за благородный жест на казни? Полез играть в спасителя? Не рыпался бы, не сидел бы здесь. Может, Соуске давно на свободе и ждет тебя». Кицуне сделал все так, как обязывал договор. Если кто и нарушил обещание – это был Айзен. «Если Соуске на свободе, то он придет за тобой. Не так ли? Вытащит тебя отсюда». Смешно, лис. Спи дальше, лис. Тебя обманули. Весь мир поверил Айзену Соуске. Всех обманули. Лис тихонько заскулил и заскреб когтями по камню во сне. Спи. Еще немного и ты станешь серебристым лунным лучом. Прыгнешь в узкую бойницу, преодолевая притяжение Башни, вцепишься зубами в нежно-белый бок луны и упадешь на землю, далеко от городских ворот. Может, встретишь там Айзена Соуске, – себе на погибель, как всегда. Спи. Ичиго закончил докладывать о миссии в Лас Ночес и добавил с вызовом: - Я пришел просить об отставке. - Чего?! – вскинулся Зараки. – Куда?!! - Я ухожу из Сейрейтея. Капитаны вопросительно полуобернулись к Ямамото. Генерал теребил кончик заплетенной в косичку бороды. Кира Изуру за его плечом перестал протоколировать и задержал кисточку над свитком, переглядываясь с Ичиго – «псих, да?» - Я ухожу, чтобы найти маму. Она может быть в Руконгае, - дополнил Куросаки. За все время отсутствия Ичиго капитанский состав почти не изменился. Лет пятьдесят назад арранкары подняли первое и единственное восстание против Урахары и его манипуляторов; тогда в Уэко Мундо погиб бывший капитан седьмого отряда. После этого вокруг Лас Ночес поставили защитный экран. Из старого состава остались Хицугая, Кучики, Зараки и Куроцучи. Унохана была вечной, это знали все. Кёраку и отсутствующий сейчас Укитаке тоже никуда не делись. Новеньких было немного, и все знакомые: капитан третьего отряда Абарай, пятого – Мадараме, седьмого – Исе, девятого – Хисаги и десятого – Мацумото. Ренджи… был просто Ренджи. Раздолбай и закадычный друг. Рыжий вытягивался в струнку лишь на собраниях, - видимо, по старой памяти, перед Кучики. Мацумото стала капитаном, когда Ямамото перевел Хицугаю во второй отряд. Сой Фон погибла на задании (спасая Йоруичи – как она и хотела бы погибнуть), и теперь функции второго отряда и Онмицукидо разделили. Разведку возглавила подросшая Кусаджиши Ячиру. Хицугая тоже вырос. Выглядел он на пятнадцать лет, рассуждал, как сорокалетний, и влюбился как мальчишка. Не в Хинамори Момо (она сейчас служила в Четвертом), а в первую красавицу Готея. Что являлось глупостью, и сам Хицугая знал, и по этому поводу в Готее травили немало анекдотов. Парень смущался ужасно, страдал – но что поделать? Бросал злобные взгляды на Хисаги, за которого Рангику собиралась замуж. Мадараме Иккаку. Каким образом его выпнули из-под крыла Зараки и заставили стать капитаном – об этом в Готее рассказывали легенды, одну страшнее другой. Ичиго был склонен поверить Мацумото-тайчо, которая утверждала, что все произошло по пьяни и на спор с Юмичикой. Результатом спора стало то, что Иккаку пошел в Пятый, а Юмичику записали в лейтенанты в Десятом. Рядом с Исе-тайчо Куросаки вытягивался в струнку. Нынешнего капитана седьмого отряда боялись все. А больше всех боялся капитан Кёраку Шунсуй. Особенно когда под мухой пробирался в родные казармы мимо ворот седьмого… - Ты не можешь уйти, - сказал Ямамото. - Ты шинигами и… - Я – вайзард. Доказать? – рука машинально потянулась за маской. - Отставить! Мы закрывали на это глаза, но не испытывай наше терпение. Ты давал клятву Готею. - Вы взяли меня только благодаря той истории с Хогьёку. Когда мы воевали с Эспадой. С Айзеном. Многие вздрогнули. Кучики поморщился. Мацумото прерывисто вздохнула. Тишину разбил гулкий стук, и кисть покатилась по полу. Все обернулись. - …Ичимару… Гин, - Кира шевельнул бескровными губами. - Это имя упоминать запрещено! В карцер! Собрание окончено. Поговорим после, - Ямамото приоткрыл один глаз. - Я все равно уйду. Ичиго упрямо сверлил взглядом генерала, не двигаясь с места. - Неслыханно! - Ямамото сжал клюку, рейацу исходило от него жаркими волнами. – Ты не имеешь права искать душу умершего… ты не должен даже помнить о прошлой жизни! Ичиго открыл рот, чтобы ляпнуть что-нибудь колкое и опасное, но вперед выступил Кучики Бьякуя: - Я поддерживаю Куросаки-фукутайчо. Рыжий застыл на месте. Нет, вчера он выложил Бьякуе всю подноготную – вплоть до того, что является ребенком шинигами и человека, да еще и вайзардом, да еще и помнит все, но при этом он никогда не думал, что брат Рукии вот так поступит. Неужели Бьякуя… ради какого-то Куросаки?.. - Что?! – ярость генерала обрушилась на аристократа. - Ичиго не место в Готее, - Бьякуя был спокоен как скала. - Голос одного капитана против всех! – огрызнулся Ямамото. - Я говорю сейчас не как капитан, - Бьякуя сдвинул брови. - А как глава клана Кучики и избранный советник от Великих Домов Сейрейтея. И вы меня выслушаете, Ямамото Генрюсай Шигекуни-доно. От тона, которым были сказаны эти слова, мороз пошел коже. Ренджи дернул плечом. Хицугая потянулся за зампакуто. Зараки усмехнулся довольно – похоже, намечалась заварушка. - Пытаешься давить на меня, юный Кучики? – Ямамото закусил ус. – Не дорос еще. - Вы забываетесь, сотайчо, - Бьякуя говорил спокойно, но от этого спокойствия бросало в дрожь. - Готей подчиняется Совету, иначе это не Готей. - Ямамото-сотайчо, - Хицугая подступил к главнокомандующему. – Предлагаю обратиться к Совету… - Нет, - генерал отступил. - Если аристократы опекают Куросаки, то пусть он идет на все четыре стороны. Но ты, Бьякуя, будешь отвечать за него головой. Кучики поклонился. - Спасибо, Бьякуя, - Ичиго подошел. Капитан шестого даже не посмотрел на него: - Куросаки. Карцер. На трое суток. Собрание было окончено. Высокий зал наполнился шорохом шагов и негромкими разговорами, когда капитаны спонтанно обсуждали результаты. У дверей Куросаки перехватили двое из Онмицукидо; при упоминании в Сейрейтее имени предателя срабатывало отслеживающее заклинание, поэтому карательный отряд появлялся незамедлительно, готовый препроводить нарушителя на заслуженные каникулы в карцере. - Хицугая-тайчо, - окликнул его Ямамото, - задержитесь. Кира-фукутайчо подобрал кисть с пола и дрожащей рукой вывел подпись на свитке. Бледный, словно призрак.