О лисах и людях

      Однажды этот день должен был наступить. Сатоши знал. Сатоши оттягивал его как мог, но навсегда оттянуть было невозможно. И несмотря на то, что подступающее было донельзя логичным, Сатоши был готов зажать уши и завизжать, лишь бы не слышать то, что Хонг ему сейчас говорил.       — Нам пора расстаться, — повторил тот, смотря Сатоши в глаза и не отводя взгляда.       — Нет, — упрямо ответил он.       — Прекрати дурачиться, пожалуйста.       Хонг оставался на своём месте, буравя Сатоши взглядом.       Этот его взгляд. Он был удивительно чужим для настолько родного человека. Теперь уже Хонг не смотрел на него по-другому. Его всё раздражало, каждое движение он воспринимал по-другому, переворачивал, и всё выходило, что Сатоши неправ. Снова неправ.       Сатоши и сам раздражался в ответ, бесился всё время и вёл себя как последнее говно. Сам же потом и ругал себя на чём свет стоит, когда Хонг, в очередной раз устало вздохнув, уходил спать на татами в другую комнату. Лежал в одиночестве на их кровати, предназначенной для обоих, и прокручивал в голове варианты извинений. Но он так и не успел ничего из этого сказать. Гордость. Его проклятая гордость.       Теперь уже было поздно говорить, да? Поздно брать его за руки, падать на колени, целовать его и просить прощения за каждый раз, когда Сатоши был неправ. Он помнил все из них, все, до единого. Он мог указать, где и почему именно он повёл себя как говно, и бесконечно, до последнего вздоха просить прощения за это.       Но всё это было теперь ни к чему. Хонг смотрел на него, как на чужака, ворвавшегося в его дом. Этот взгляд ранил, и хотелось только по-девчачьи разреветься, упав на постель, заколотить по ней кулаками. Выплеснуть, выплеснуть всю боль, чтобы она ушла и стало легче.       — Тогда уходи, — произнёс Сатоши чьим-то чужим голосом.       "Не уходи, пожалуйста, не уходи", — кричало всё его существо.       Никто не мог сказать, когда это началось. Они ведь всегда были вместе. Сатоши даже не помнил, как у них всё случилось, и ему казалось, что Хонг был с ним всю его жизнь. Они пережили столько дерьма вместе. Сатоши боялся, что однажды с задания Хонг не вернётся, и был уверен, что Хонг боялся того же.       Они держались друг за друга. Они жили друг другом. Они были друг для друга чем-то главным, незыблемым. Их дом был их собственным миром, в котором они запирались, иногда на целые дни.       А потом они начали обижаться друг на друга по мелочам. Раньше они и представить не могли, что из-за ужина можно поссориться, а оказалось, что можно. Хонг переставал с ним разговаривать. Сатоши говорил всякую ересь, лишь бы заполнить пустоту, и делал только хуже.       Всё начало катиться к чертям. Однажды Хонг просто ушёл спать в другую комнату, сказав, что Сатоши невыносим. Потом он повторил этот жест. Потом это стало их нормой. Они ни разу не говорили о том, что с ними происходит: оба, видать, были уверены, что это забота другого.       Потом они совсем перестали друг с другом разговаривать. Перестали есть вместе. Перестали тренироваться вместе. У них нашёлся целый миллион поводов не появляться дома, и каждый хватался за любое задание, какое только можно было взять.       И вот теперь Сатоши молча наблюдал за тем, как Хонг собирается. Каждая вещь, которую он брал, отрывала кусочек от его сердца, забирая с собой. Боль становилась невыносима, она рвалась наружу, требуя её выпустить, выкричать. Сатоши держался из последних сил, смыкая пальцы за спиной, так, что их аж судорогой сводило.       Наконец со всем было покончено, и Хонг направился к выходу. Он больше не смотрел на Сатоши. Не оборачивался даже.       — Я люблю тебя, — выпалил Сатоши ему вслед, испугавшись, что больше никогда не сможет это сказать. — Ты должен знать. Люблю.       Хонг остановился в проходе, опустил вещи на пол и медленно обернулся. В глазах его Сатоши увидел отражение той же боли, что чувствовал он сам.       — Не надо, — вдруг просяще ответил Хонг. — И без того невозможно тебя терять.       — Ну так не теряй. Мы можем поговорить. Мы можем всё вернуть.       — Поздно, — отрезал Хонг, снова подхватывая вещи и буквально сбегая от него.       Сатоши не знал, сколько времени от простоял вот так, глядя ему вслед. Наконец он тоже повернулся, зашёл в спальню и улёгся на постель, утыкаясь в неё лицом.       — Поздно, — повторил он то ли постели, то ли себе.       Боль нашла себе выход. Слёзы из Сатоши полились градом.