As Bullet Speaks to Gun

Томас Джопсон устал, и тело его ныло от боли. Простые слова. Меньше, чем могли б использовать другие для описания его невзгод. Возможно, они сказали бы, что он измождён, измучен, вымотан подчистую. Они могли бы использовать такие слова, как мучение или агония. Но у Томаса не было места в голове для вычурных фраз. Боль ударялась о внутреннюю часть его черепа каждый раз, когда он двигался, лишая его почти всякой способности к связному мышлению. Он устал, ему было больно, и он ждал, что кто-то придёт и избавит его от боли. Но никто не приходил. Когда послышался скрежет, Томас был уверен, что ему почудилось. Возможно, он сопоставил этот звук с ощущением битого стекла в суставах. Треск растворяющихся костей, поскольку всё остальное – кожа и мускулы – казалось, уже исчезло. Но когда вязкий хруст продолжился, Томас заставил себя открыть глаза. И тут он увидел, как отъезжают сани, и жестокая реальность ударила его в грудь. Они бросали его. Капитан Крозье бросал его. Это было неприемлемо. Должно быть, Томас сделал что-то не так. Он слишком долго пролежал в этой постели, не выполняя ни одну из своих обязанностей, и теперь был наказан. Я исправлюсь, лихорадочно думал Томас. Я просто должен догнать. Он призвал каждую унцию своей усталой силы и просил невозможного от своего израненного тела, и он вытащил себя из этой палатки на грубые камни, и он кричал, кричал, зовя своего капитана… (И его капитан не смотрел, не обращал внимания, даже не повернул головы, когда Томас продирался через огромный стол, сбивая с дороги тарелки, которые он сам накрыл для Крозье, чтобы тот хорошо поел). Томас задыхался, очнувшись. Он бы вскочил на ноги, но сил на резкие движения у него ещё не было; вместо этого он лежал на спине, его грудь вздымалась, и каждый дюйм его тела болел. Он почти чувствовал камни под собой, как будто всё ещё лежал на том месте, где капитан Крозье бросил его умирать. Место, где он должен был умереть. *** Он отправился на суд, выйдя из дому на двадцать минут раньше, и всё же еле поспел вовремя, потея в своём лучшем костюме, и его суставы выворачивало болью, пока он добирался до места. Он пил столько лимонного сока, сколько мог переварить, в течение нескольких месяцев, и всё ещё чувствовал, что, возможно, его здоровье никогда не вернётся. По крайней мере, это испытание поможет отвлечься, думал он, застёгивая пуговицы неуклюжими руками. Возможно, встреча с другими участниками экспедиции придаст уверенности. Но когда Томас вошёл в зал суда, эти надежды оказались ложными; он мог видеть, что другие уже разбились по своим маленьким группкам. Даже уцелевшие вестовые не заняли ему места, но и сидеть рядом с лейтенантами он тоже не мог. Он оказался отделён ото всех. В одиночестве. Вестовой, ставший лейтенантом, который лишился обеих должностей и теперь не годился ни для одной из них. Томас сел рядом с членом экипажа «Эребуса», имени которого не помнил, и попытался притвориться, что не чувствует, что тонет. Он поправил воротничок, осознавая его дешевизну в комнате, полной богачей (многие члены Службы открытий пришли посмотреть, чем всё обернулось). Он позволил своему взгляду блуждать и сохранял нейтральное выражение лица, надеясь не показать никаких признаков паники. Он скрестил взоры с капитаном Крозье. На лице капитана появилось выражение, которое Томас не мог точно распознать, что уже нервировало. Он считал, что ему хватает опыта в определении настроений Крозье. С другой стороны, Томасу пришлось узнать, что он не так хорошо знает капитана, как думал. Крозье на мгновение задержал взгляд, затем вопрос начал проступать у него на лице, и именно в этот миг Томасу пришлось отвести глаза, потому что внутри бурлили гремучей смесью паника, ярость и отчаяние. Он заставил себя глубоко вдохнуть и схватился за край скамьи, на которой сидел. Ему не удавалось разжать побелевшие костяшки пальцев, пока Крозье не уселся в левой передней части зала, вдали от Томаса. Тем не менее, присутствие капитана встревожило Томаса больше, чем он ожидал. Даже когда суд начался, он обнаружил, что его взгляд скользит к затылку Крозье, он почувствовал, как свинцовая тяжесть оседает у него под ложечкой. Он крепко сжал кулаки и попытался не задохнуться. *** Разговаривая с Эдвардом в коридоре, Томас почувствовал, как немного ослабло это напряжение. Эдвард подарил ему много приятных моментов на протяжении всего их путешествия. Это был не Крозье, бросивший Томаса, как только тот перестал соответствовать требованиям. В глазах Эдварда была грусть, которую, как показалось Томасу, он почти понял. *** Когда-то между ними царило полное взаимопонимание. Их первый разговор состоялся в коридоре за пределами кают-компании. Экспедиция длилась всего несколько месяцев, а ритм качки всё ещё отдавался у Томаса в костях. Он как раз закрывал за собой дверь, когда Эдвард Литтл протопал в холл; на нём был мундир с эполетами, шинель, волосы аккуратно причёсаны, но притом он выглядел слегка растерянным. - А, - произнёс он. - Мистер Джопсон. Томас склонил голову: - Чем могу быть полезен, лейтенант? - Я собирался только передать ледовые отчёты капитану, - объяснил Литтл. - Боюсь, он сейчас отдыхает. Это срочно? Литтл покачал головой. - Не особо. Всё благоприятно, как и в последнем наборе отчётов. - Тогда, может быть, вы сможете представить их в другой раз, - предложил Томас и увидел, как лицо Литтла исказилось: вежливое согласие сменилось беспокойством. Между бровями лейтенанта пролегла глубокая складка. - Что-то не так, сэр? - спросил Томас. Литтл оглядел его сверху донизу. Томас стоял неподвижно, прямо, но не вызывающе. Он знал, что некоторые обижались на него, капитанского вестового, за то, что он якобы привлекал к себе слишком много внимания. Эти люди подозревали, что он метит выше своего нынешнего места. До этого он не слишком много разговаривал с Литтлом, но надеялся, что тот не относится к числу злопыхателей. Литтл, должно быть, нашёл в позе Томаса нечто, внушающее симпатию, потому что отклонился назад и провёл рукой по лбу. - Нет, всё в порядке, мистер Джопсон. По внезапной прихоти Томас сказал: - Можете звать меня Томасом, если хотите. Литтл взглянул на него, и Томас снова подумал, не перегнул ли палку, но был вознаграждён лёгким кивком. - Очень хорошо, - сказал Литтл. - Тогда Томас. Ничего особенно плохого. Я просто иногда беспокойный человек. Если я отложу задачу, я боюсь, что из-за этого случится какая-то неприятность. Томас кивнул: - Я и сам был таким. - Правда? - Литтл поднял брови. - Скажи, и как вы от этого избавились? Томас опустил голову и рассмеялся. - Ну, я не уверен, что мой способ подойдёт вам, сэр. - Называй меня Эдвард, - прервал Литтл. Томас поколебался, хоть и совсем чуть-чуть. Теперь это было необычно. Он назвал своё имя, да, желая дать Литтлу что-то, что могло бы несколько сгладить морщину у него на переносице, но ответный жест первого лейтенанта «Террора» был неожиданным. Томас обдумал этот факт и пришёл к выводу, что это тоже очень приятно. Он склонил голову точно так же, как Эдвард сделал ранее. - Правда, Эдвард, я не уверен, избавился ли я от своих переживаний или просто нашёл им хорошее применение. Но моя работа немного проще вашей. Когда я чего-то боюсь, я более усердно принимаюсь за уборку или удаляю неприятное пятно с белья. После этого у меня часто проясняется голова. Эдвард на мгновение замолчал. Корабль заскрипел, поднимаясь на очередной волне, и он протянул руку, чтобы опереться о стену. Фонарь над их двумя головами качался из стороны в сторону. - Я думаю, что твоя работа очень важна, Томас, - серьёзно сказал Эдвард, - и я благодарю тебя за совет. Затем он развернулся на каблуках и направился к центру корабля. Томас стоял, ошеломлённый, пока звук шагов Эдварда не исчез из пределов слышимости. Затем его губы расплылись во внезапной улыбке, ослепительно яркой в полумраке корабельного коридора.