As Bullet Speaks to Gun

Джеймс сунул бумагу в руки Томаса Джопсона. - Поздравляю, Джопсон, - сказал он, позволяя улыбке расплыться по лицу (хотя от этого у него болели дёсны). Джопсон выглядел озадаченным. Джеймс увидел, как его взгляд метнулся к Френсису, который ободряюще кивнул. Джопсон снова посмотрел на Джеймса, затем на бумагу в руках. - Строго говоря, Джопсон, третий лейтенант, - проговорил Френсис также с улыбкой, и Джеймс не мог не оглянуться на него, чтобы впитать прелесть момента, потому что, видит Бог, улыбался Френсис редко. Каким-то образом перед лицом трудностей, от которых Джеймсу хотелось свернуться калачиком и плакать, отвернуться от всех и отказаться от всякой ответственности – среди этого абсолютного кризиса веры Френсис нашел способ стать добрым. Одному Богу известно, где как он дошёл до этого. Джеймс больше не чувствовал себя образцом доброты, если когда-либо мог считаться таковым. Он чувствовал, что с него содрали каждый слой притворства до сырой сердцевины. Он был бумажной фигуркой человека, чьи края были обрезаны, чтобы обнажить пустое ядро. Но Френсис? Невзгоды скорее отточили Френсиса, чем измотали его. Его острые углы всё ещё были на месте, да, но теперь вместо того, чтобы тонуть в виски, он смотрел на людей ясными глазами. Он выслушивал их жалобы. Он даже улыбался им и позволял таким моментам, как этот – посвящение Джопсона в рыцари за круглым столом Френсиса – сиять, чувствовать себя обласканными. В то время как Джеймс неуклонно уходил в себя, чтобы лелеять собственную боль, Френсис, наконец, направил свою энергию вовне, и иногда он почти сиял ею, сиянием, на которое Джеймсу хотелось смотреть не моргая. Остальные лейтенанты столпились вокруг Джопсона, и каждый из них хотел подойти пожать ему руку, и Джеймс, извинившись, вернулся на своё место (он теперь старался проводить как можно меньше времени стоя, когда на ноги нельзя было положиться). Когда он проходил мимо Френсиса, они обменялись взглядами. Джеймс слегка кивнул в знак одобрения, и Френсис кивнул в ответ, и улыбка всё ещё играла в уголках его рта. Выражение лица его было неожиданно мягким. Не в силах удержаться, Джеймс протянул руку и положил Френсису на плечо. Жест был легким, но преднамеренным. Он позволил своей руке задержаться и увидел, как выражение лица у Френсиса слегка изменилось. О чём ты думаешь? - гадал Джеймс. Френсис оглянулся на него. Его глаза, голубые и слегка водянистые, были непроницаемы. Джеймс пытался убедить себя, что там блестит одобрение, а может, что-то большее. Товарищество? Братство? Невольно он поймал себя на том, что снова думает о той ночи на карнавале. С тех пор отношения между ним и Френсисом значительно потеплели. Они сблизились, даже подружились, и Джеймс часто задавался вопросом, что случилось бы, если бы он сделал первый шаг той ночью. Отверг бы его Френсис? Вероятно. Но сейчас?.. Не стоило раздумывать. Джеймс убрал руку с плеча Френсиса и, поморщившись, осторожно сел на стул рядом с ним. Ему показалось или Френсис потом немного склонился к нему? (Он никогда не спросит. Даже все те месяцы спустя, когда Френсис лежал в его постели и в его объятиях, и всё было невозможным блаженством. Он никогда не был уверен. Это было нормально.) *** Был январь, и ветер холодил кожу Джеймса. (Забавно, что он мог думать, что такой ветер – в середине пятидесятых, да ещё и без снега – был холодным. Он воображал, что после Арктики никогда больше не будет мёрзнуть. Удивительно, как человеческое тело привыкает к любым условиям). Он стоял на вершине скалистого утёса, глядя на море. Он не думал, что и море останется его другом. Оно бросило их на 98-м меридиане, когда замерзло и оставило их в паке, и у него бы тоже была вся их жизнь, если бы им не так повезло. Но вот он снова смотрит на море, и в его горле не поднимается ни паники, ни гнева. Это был просто прекрасный вид. Джеймс глубоко вдохнул солёный воздух и посмотрел на волны. Их пена бесконечно плескалась у подножия утёса под ним. Он знал, что если постоит здесь достаточно долго, то сможет сделать хороший чёткий набросок пейзажа. Но он был здесь не для этого. Итак, он смотрел, не запоминая, и чувствовал биение своего сердца, и наблюдал, как волны бьются о скалы. Через мгновение Джеймс полез в карман и вытащил маленький золотой жетон с начертанным на нем кораблём. Гравюра была мелкая, и было трудно разобрать детали, но он знал, что это «Эребус»; он заказал его сам. За пару недель до этого Френсис упомянул кое-что, сказанное Эдвардом Литтлом в лагере «Террора». Если мы выберемся отсюда, все эти люди заслуживают золотых медалей. Кто-то из них выбрался, кто-то нет, но никто не получил за это медали. Они получили болезни и травмы, презрение со стороны общества и пустые слова от Географического сообщества. Джеймс сделал всё, что мог, чтобы позаботиться о тех, кто еще жив, но сегодня он был здесь, чтобы отдать дань уважения мёртвым. Переворачивая жетон в руке, он чувствовал себя странно спокойным, способным смотреть на свои решения издалека, а не стоять в гуще кровоточащего сердца. Правильно ли он поступил с людьми? Эта мысль занимала его не так сильно, как Френсиса. Джеймс был так болен в последние месяцы, что его ответственность перед людьми уменьшилась, уступив место нависшей опасности остаться в живых. Но он должен был признать, что до того, как его вычеркнула из жизни цинга, он принял довольно много решений, которые, казалось, прямо привели к гибели людей. (В глубине его сознания всегда был призрак карнавала...). Опять же, что ещё он мог сделать? Все их решения приводили к чьей-то гибели вплоть до их спасения. Но если бы они приняли другие, возможно, они вообще никогда не достигли бы спасения. Джеймс видел, какое ужасное напряжение ложилось на Френсиса при принятии решений, и сделал всё, что мог, чтобы поддержать его в то время. В конце концов, каждый выбор, который они сделали, привел их сюда – снова домой, и треть членов экспедиции всё ещё жива. Джеймс думал, что они все умрут. Он не мог осудить ни один из вариантов, которые каким-то образом предотвратили эту судьбу. Он потёр жетон, который держал между пальцами, чувствуя, как гребни «Эребуса» царапают подушечку большого пальца. Такая маленькая, маленькая штучка. И всё, что он мог предложить этим заблудшим душам. Джеймс прочистил горло. - Приветствую, люди, - сказал он, чувствуя себя немного глупо. Он надеялся, что никто не увидит, как он разговаривает с пустым воздухом. Но он чувствовал, что людские призраки были чем-то обязаны, независимо от практичности, поэтому продолжал: - Господа, я сожалею о том, что с вами случилось. Действительно. Я надеюсь, что теперь вы все в лучшем положении, и… что ж, будьте уверены, что те из нас, кто продолжает жить, не забывают о вас. Волны бьются о скалу. - Вы все принесли величайшую жертву, - продолжал Джеймс, - чтобы остальные из нас смогли выжить. Каждый из вас достоин того, чтобы его запомнили в анналах истории за ваши благородные дела. Все люди, от юнги до лейтенанта. Я… и остальные выжившие… мы благодарим вас. Прилив воды внизу был единственным ответом. Этого должно быть достаточно, подумал Джеймс. Он не был полностью удовлетворен своими словами, но это было лучшее, на что он был способен. Это сэр Джон всегда был оратором. Итак, жестом руки и движением большого пальца Джеймс бросил жетон со скалы перед собой. Он сверкнул раз на солнце, а затем исчез, сгинув за линией земли у его ног и спустившись на сотни метров вниз, в океанские брызги. Как и жизни людей, которых я здесь сегодня оплакиваю, подумал он. Они ушли в одно мгновение. Джеймс позволил себе представить, хотя бы на мгновение, что эти люди в каком-то светлом раю смотрят на него из-за завесы. Он надеялся, что они оценят его жест. Затем раздался звук трескающейся ветки, и Джеймс развернулся на элегантном каблуке, опасаясь, что вот-вот столкнется лицом к лицу с каким-нибудь прохожим, который будет насмехаться над его неуклюжими словами и чувствами. Вместо этого он увидел Френсиса, стоящего позади и только что прошедшего по той же тропе, по которой Джеймс поднялся, чтобы добраться до этого места. - Чертовски долгая прогулка, - сказал Френсис в качестве приветствия, а Джеймс немного рассмеялся и вскинул голову, чувствуя, как океанский бриз развевает его волосы. - Это того стоит из-за вида, я думаю, ты согласишься, - ответил он. Френсис подошел к нему, слегка прищурившись в той сомневающейся манере, которая так нравилась Джеймсу. - Это море, - пробормотал он, - я уже видел все его настроения. Тем не менее, он стоял рядом с Джеймсом и смотрел на него в течение почтительного отрезка времени, при этом его лоб несколько разглаживался. У него всё ещё прекрасная фигура, даже в штатском, подумал Джеймс. Он стоит так, словно принес с собой палубу корабля. Ещё через несколько мгновений Френсис повернулся к Джеймсу. - Ты совершил задуманное? - Он сделал небольшое движение одной рукой. Джеймс кивнул. - Верно, - Френсис поджал губы. - Я думаю, что этим людям достаточно от меня речей, и, кроме того, я уверен, что ты уже достаточно сказал, так почему бы нам не уйти? Может пойти дождь. - На небе ни облачка, Френсис, - сказал Джеймс с обаятельной улыбкой. Френсис уставился на него. - Никогда не угадаешь. - Но я могу посмотреть своими глазами и понять это. Возможно, я научу тебя как-нибудь. Френсис теперь довольно сердито смотрел на него, его преувеличенная (и, в конечном счете, фальшивая, как понял Джеймс) ворчливость отражалась в чертах его лица, и Джеймс не мог не наклониться и не поцеловать его. Когда он отстранился, Френсис покраснел как свекла. - Всё ещё не привык? - поддразнил Джеймс, беря Френсиса за руку. - Ладно, - проворчал Френсис, - не будем слишком увлекаться. Джеймс рассмеялся; после неохотного момента Френсис тоже усмехнулся. Взявшись за руки, они вдвоем направились к тропе, которая должна была привести их обратно вниз по холму. Позади них океан продолжал набрасываться на утёсы, вода стекала с гребня каждой волны вниз к её основанию, прежде чем отступить, готовая снова приняться за своё.