Paperweight

      Привычка это странное слово.       Видите ли, несмотря на своё отвращение к цикличной домашней жизни, Дазай Осаму всё ещё находит в ней утешение.       Каждый день он проходит мимо кафе, просто чтобы мельком взглянуть на Чую.       Замечая знакомый рыжий хвост, слыша, как Чуя хрипло разговаривает сам с собой, пока готовит заказ… всё это успокаивает. Это всё равно что убедиться, что мир всё ещё вращается в правильном направлении.       И именно тогда опора на повторяющуюся привычку успокаивает его встревоженный разум, хотя Дазай никогда не верил в ритуалы.       Вот так одна неделя превращается в две, и в три: спокойно.       Дазай притворяется, что ищет соседа, хотя его мысли уже сосредоточены на одном человеке, и его Чиби продолжает оставаться безопасной привычкой Дазая.       И, может быть, Чуя ещё не его Чиби, но в некоторые дни… в некоторые дни, и особенно в некоторые одинокие ночи, Дазай не может не позволить себе надеяться, что ситуация изменится.       В некоторые дни, по его мнению, химия, которую он разделяет с Чуей, перерастает из дружбы в любовь.       В некоторые дни Дазай говорит себе, что он будет храбрым.       А в некоторые дни, как сегодня, он тупит.       — Зайти в это кафе всё равно что попасть в сказочную страну.       — Это твоя голова сказочная страна, дерьмовый Дазай, — отвечает Чуя, не поднимая свой взгляд. Он сидит на корточках под прилавком, пополняя запасы бумажных стаканчиков трёх разных размеров, но слова вылетают острые и правдивые, как пули: ни одного потерянного сердцебиения, ни секунды колебаний.       Дазай надувает губы.       — Ну, и тебе доброе утро, Чиби.       Чуя издает стон. — Уже полдень, тупица. Почти чёртов вечер, а ты приходишь сюда и болтаешь о волшебных странах.       Настенные часы рядом с меню показывают шесть часов вечера, что означает, что Дазай — последний посетитель на сегодня, но в кафе царит странная тишина, когда все столики пусты и уже убраны. Это знакомое зрелище.       Дазай побудет рядом некоторое время, ничего не заказывая, просто ради разговора, и попросит Чую отвезти его на ближайшую железнодорожную станцию.       Но сегодня — сегодня Дазай пообещал себе, что соберётся с духом и снова спросит Чую о доме. А пока он терпеливо прислоняется к стойке, пока Чуя и Акутагава закрывают кафе.       (Мог ли он помочь? Конечно.       Неужели он слишком ленив, чтобы поднять хотя бы палец? Ага.)       — Могу я закончить свою метафору, Чуу-у-я~? — Говорит он.       Его тембр начинает жить своей жизнью, когда он растягивает гласные.       Этот тон голоса всегда заставляет Одасаку улыбнуться из-за края его бокала с виски. Однако это никогда не заставляет Чую улыбаться. Это раздражает его, по крайней мере, он так говорит, и Дазай никогда не может до конца оценить, насколько верно это утверждение.       Хотя это странно. В последнее время рыжеволосый меньше улыбается, когда Дазай что-либо говорит, и это никогда не бывает так ярко, как раньше.       (Дазай притворился, что не заметил, но он заметил.)       — Если хочешь, то продолжай. При условии, что ты потом заткнёшься.       Дазай улыбается. — Я говорил, это место похоже на сказочную страну. Вампир, — он жестом указывает на Акутагаву, который продолжает убирать подносы и бутылки с сиропом, делая вид, что не замечает его. Затем он указывает на Чую, выдерживая паузу. — И гремлин.       Он изящно уклоняется от бумажного стаканчика, который Чуя бросает в его сторону.       — Уходи, Бинтованный.       Дазай отмахивается. — Не-а.       — Тогда помоги. Или последуй примеру Рю и заткнись.       Ухмылка Дазая становится волчьей, когда он поворачивается к другому парню, который явно пытается казаться невидимым в (хоть и бесполезной) попытке остаться в стороне от подшучиваний. — Слышал это, Маленький Вампир? Ты хороший мальчик.       Акутагава усмехается, качая головой.       — Чуя. — Парень искоса смотрит на Дазая, глубокие серые глаза задерживаются на долговязых забинтованных конечностях и растрёпанной копне кудрей на секунду дольше, чем нужно; этого достаточно, чтобы он почувствовал себя осуждённым. — Можно мне уже вынести мусор?       Дазай брызжет слюной.       — Какое неуважение?!       Смех Чуи громко и отчётливо звучит в пустом кафе, осыпая Дазая серебреной пылью. Звук, который уже кажется знакомым, и который Дазай с нетерпением ждёт каждый день. Слышать этот звук, купаться в нём — привычка, которой он будет дорожить.       Он посылает тёплую рябь по телу Дазая золотыми волнами, разливаясь по каждому дюйму его души.       И самое лучшее, Чуя понятия не имеет, какой эффект этот звук оказывает на Дазая: как это успокаивает его нервный разум и опустошённое сердце. Он остался бы здесь до ночи, просто чтобы послушать это, даже несмотря на то, что его голова пульсирует, а конечности онемели после долгого дня занятий.       Бинты кусают и давят на кожу, но это неудобная необходимость.       Университет должен расслаблять, но есть один парень, который делает это одновременно и сложным и разочаровывающим. Однако, Дазай не станет портить вечер, думая об Эдогаве Рампо и о том, какой он невыносимый.       Дело в том, что независимо от того, насколько устал, раздражён или грустен Дазай, он всегда ловит себя на том, что улыбается, стоя в кафе.       (Рядом с Чуей. Боже, это всегда Чуя.       Он чувствует себя живым рядом с Чуей.)       Ухмылка всё ещё танцует на губах Чуи, когда он говорит: — Скажи ему, Рю.       — Ты учишь своих друзей плохо обращаться со мной, Чиби?       Чуя прищелкивает языком. — Мне не нужно учить их, — говорит он, бросая на Дазая красноречивый взгляд, когда шатен притворяется обиженным. — Рю достаточно умён, чтобы понять, что ты мусор, и без того, чтобы я ему говорил.       Он ухмыляется. — А, это значит, что я нравлюсь Чуе?       — Это значит, что я ненавижу тебя.       — Бу. Держу пари, я тебе немного нравлюсь.       — В твоих снах.       Дазай колеблется; если бы Чуя только знал, о чём он мечтает, он бы не говорил об этом так легко.       — Чуя действительно в моих снах. — Он кивает, задумчиво барабаня пальцами по стойке. — Как раз прошлой ночью мне приснилось, что мы все были крошечными креветками, а Чуя был крошечным королём креветок Чиби, и он говорил как богатая девушка с голубыми лапками—       — Чего? Что это за сон такой, чудак ты эдакий?       — Сон с участием Чуи!       — Значит, мечтаешь о ком-то другом?! Я не коротышка и не девушка!       — И я собираюсь по-настоящему вынести мусор, — вмешивается Рюноскэ, поднимая глаза к потолку с лёгким вздохом. — Пока у меня не появился кариес.       Парню не нужно повышать голос, когда он уходит, потому что то, он сказал — подразумевая, что эти двоим нужно уединение, что они могут быть милыми и интимными и флиртовать до такой степени, что другим становится неловко — заставляет Чую вздрогнуть и отшатнуться, снова сосредоточившись на своей задаче по наполнению стакана.       Сейчас рыжеволосый работает с удвоенной энергией, упрямо глядя перед собой с такой самоотдачей, что Дазаю кажется, будто он угрожает спокойствию Чуи просто своим существованием.       И обычно это приятное чувство. Обычно ему нравится быть угрозой, потому что Дазай это определение из учебника «агента хаоса».       Но сейчас… Теперь он солгал бы, если бы сказал, что его не задело изменение отношения, хотя он понимает это.       Чуе нужно пространство.       Дазай не знает от чего, или почему, или когда он стал настолько очевидным, показывая, что, возможно, он заинтересован в рыжеволосом немного больше, чем следовало бы, но теперь секрет раскрыт, и Чуя, похоже, намерен игнорировать это так долго, как только может.       Хотя почему, размышляет Дазай. Почему?       — Эй, Дазай? — Зовёт Чуя, всё ещё не глядя на него. Этого достаточно, чтобы вернуть шатена в настоящее.       — Да?       — Просто чтобы ты знал, ты мне совсем не нравишься, — говорит рыжеволосый. — Ни в малейшей степени.       Дазай ухмыльнулся, услышав это. Его плечи опускаются и расслабляются, и что-то тяжёлое соскальзывает с его груди.       — Конечно, я тебе не нравлюсь, — уступает он. —Ты мне тоже.       — Только не говори этого дерьма при Рю. Он может неправильно понять.       — И не дай бог, бедный, невинный Маленький Вампир неправильно поймёт, верно?       Это никогда не было вопросом — просто комментарий, пропитанный наполовину разочарованным сарказмом, потому что кого волнует, что Акутагава думает о них? — но Чуя всё ещё осторожно кивает. Дазай тоже этого ожидал, хотя это и ранит его в самое сердце.       — Да, — бормочет рыжеволосый, задерживая взгляд на лице Дазая. — Вот именно.       После этого они оба оставили этот вопрос без внимания, тишину заполнили звуки кафе, готовящегося к следующей утренней смене.       Дазай счастлив разделить это пространство в комфортной тишине.       Он использует это как возможность запомнить каждую деталь — красноватый конский хвост, раскачивающийся при каждом движении, ловящий свет. Жёлтый фартук, небрежно брошенный в комнате персонала тот момент, когда последний посетитель покидает заведение.       Несколько рыжих прядей застряли в воротнике белой рубашки Чуи. Его щёки покраснели, а губы рассеянно приоткрываются, когда он выдыхает.       Белоснежная, стройная колонна его шеи. Заманчиво. Без метки.       И Дазай никогда не сопротивлялся своему внутреннему альфе, он никогда не пытался быть верным этой части себя, но теперь он ловит себя на том, что время от времени смотрит на шею Чуи.       Он смотрит на кожу и задумывается, каково это — кусать её, лизать, владеть ею.       И Чуя тоже может быть альфой, насколько знает Дазай, скрытый в отношении своего второго пола, но Дазай должен признать, что ему было бы всё равно, и он бы всё равно пометил бы рыжеволосого. Он всё ещё хотел бы связать их судьбы.       Он теряется в этих мыслях, рассеянно следуя ежедневному ритуалу закрытия кофейни — привычка сама по себе становится завораживающим действием, когда Чуя выполняет её.       В этом танце, шоу только для глаз Дазая, премьеры которого проходят ночь за ночью, каждый шаг выполняется с быстро и эффективно. Всё должно быть идеально, как и накануне — скорее всего, так же, как будет и послезавтра.       Как и каждый день, Акутагава готовил себе соевый латте на вечер. Затем Чуя исчезает в задней части, появляясь вновь в байкерской куртке и красном шлеме.       В другой руке он держит ключи от кафе.       Акутагава выключает электрогенератор на ночь, когда Чуя в конце концов снова признаёт Дазая. И это как снова дышать, потому что Дазай наслаждается тишиной, но ему больше нравится, когда внимание Чуи сосредоточено на нём.       Это как блуждать в густом тумане и быть найденным.       Дазай заметил, что после столь долгого молчания голос рыжеволосого хриплый из-за дня, проведённого за разговорами с покупателями и перекрикиванием шума кафе, хруст пенящегося молока и болтовня людей за столами, но его не волнует, насколько гортанно он звучит.       Напротив, это очаровательно.       — Тебя всё ещё нужно повезти до вокзала, верно? — Спрашивает Чуя, приподнимая бровь в сторону Дазая. — Мы скоро закончим.       Дазай тихо кивает.       — Да, — бормочет он, — спасибо тебе, Чиби.       — Как скажешь, нахлебник.       Дазай хихикает.       Самое смешное в Чуе это то, как он смущается собственной доброты — и как он склонен отмахиваться от этого, как будто это пустяк, как будто даже говорить об этом неприятно.       — Эй, моё предложение заплатить всё ещё в силе.       — Липкие рыбы носят с собой наличные?       — Боже, Чуя~ это был бы поцелуй, конечно! Я могу заплатить тебе и так.       Когда он предложил заплатить поцелуем, он имел в виду это по двум основным причинам: он не думал, и бариста Чиби, который его обслуживал, был симпатичным.       Теперь он поцеловал бы Чую просто за то, что он Чуя; без задних мыслей, никаких сомнений.       Голубые глаза Чуи сузились.       — Думаю, ты бы так и поступил, — говорит он, затягивая паузу. — Но нет, спасибо.       В этом ответе есть глубина, но Дазай решает отмахнуться.       Настаивать сейчас кажется бесполезным занятием, и ему всё ещё нужно попросить Чую быть его соседом. Может, однажды они могут стать чем-то большим, одним целым, но сейчас нужно довольствоваться тем, что Чуя будет рядом весь день, каждый день. Не совсем как собака, скорее как свет в ночи.       Чтобы это произошло, ему нужно мудро разыгрывать свои карты.       — Твоя потеря. — Дазай ухмыляется Акутагаве. — Маленький Вампир принял бы моё предложение.       — У меня есть парень, — отвечает Акутагава, губы всё ещё задерживаются на ободке стакана со своим соевым латте, а голос немного сорван из-за кашля.       Слишком много движений всегда вызывает у Акутагавы короткие, но сильные приступы кашля, хотя Дазай никогда не спрашивал Чую об их причине.       Альфа хотел бы провести расследование насчёт Маленького Вампира, но у него такое чувство, что мальчик скорее сунет голову в духовку, чем обменяется с ним какой-либо личной информацией.       — Я не ревную~       — И ты также живое напоминание о том, что я не против убийства, — говорит Акутагава.       — Э-э, извращенец.       Акутагава всегда выглядит раздражённым от присутствия Дазая, но альфа решил игнорировать это с первого дня, говоря себе, что Маленький Вампир втайне уважает его. В глубине души. Очень глубоко в душе.       — Если ты не заткнёшься, я оставлю тебя здесь, — обрывает их обоих Чуя. — Моя малышка ждёт, и ей, должно быть, одиноко.       Дазай издает долгий стон, закатывая глаза. На этот раз Акутагава, кажется, согласен.       Теперь нужно знать, что Дазаю не нравится «единственная настоящая любовь» Чуи. Его малышка.       Его любимая.       Не то чтобы альфа думал, что у него не будет конкурентов, когда он впервые встретил Чую: парень выглядит ангельски, поэтому Дазай был готов драться, воровать и лгать, чтобы привлечь его внимание.       Но, как оказалось, единственная безумная любовь рыжеволосого — это чёртов красный мотоцикл (кстати, он определённо розовый).       Упомянутый мотоцикл громкий, неустойчивый, пахнет бензином и пылью и в целом кажется опасным, вот почему Дазай не позволяет рыжеволосому отвезти его к себе домой через весь город, а только на ближайшую станцию.       К тому же, Чуя водитель — энтузиаст, мягко говоря.       «Чибикко представляет опасность для себя и других» было бы ближе к реальному мнению Дазая, но он не может высказать его вслух, не рискуя остаться без кофеина и поездок как минимум месяц.       И пусть в мире полно кофеен и вокзалов, но Дазай хочет этот кофе и эту поездку на вокзал, обвившись вокруг Чуи, как осьминог, держась изо всех сил.       Он хочет каждую минуту, которую он может украсть у рыжика, который похитил его сердце.       На менее поэтической ноте, однако, ему также нравится ощущение того, что он прижимается к спине Чуи.       Он может ненавидеть ветер, хлещущий его по лицу и режущий щёки, но не так уж плохо уткнуться подбородком в изгиб шеи Чуи, вдыхая запах кожи его куртки, кофе на его коже и ванили от его шампуня.       Сердце Дазая разорвалось от волнения и беспокойства за свою жизнь, когда Чуя поприветствовал его словами: «Я купил тебе шлем. Так что ты не умрёшь, и я не буду чувствовать себя виноватым всю оставшуюся жизнь», — и слегка покраснел, когда Дазай поблагодарил его.       Ему нравится, как его забинтованные руки обхватывают тонкую талию рыжеволосого, и как он может чувствовать мускулистую талию мужчины под курткой.       Так что… да, он счастлив позволить Чуе высадить его на станции.       Обычно дорога от кафе до станции занимает десять минут. Чуе нужно всего пять.       В процессе у Дазая случается около трёх сердечных приступов, но он полагает, что на самом деле не может жаловаться, поскольку они добрались до места назначения в целости и сохранности и успели на поезд.       Травмированный, но в безопасности.       Когда они паркуются у тротуара, Дазай спрыгивает вниз с дрожащими коленями и странным обжигающим чувством, ползущим вверх по ногам. Бетон под его ногами кажется нереальным.       Его волосы растрёпаны из-за ветра и шлема, а в ушах звенит и— и даже несмотря на это, тепло Чуи остаётся отпечатанным на его ладонях, как невидимая карта, как будто близость пробудила теплую звёзду в его груди.       Ему требуется мгновение, чтобы почувствовать землю под собой — твёрдую, безопасную землю — пока Чуя снимает шлем и кладет его на сиденье мотоцикла. Медленно, сделав несколько шагов в направлении Дазая, рыжеволосый проводит рукой по своим волосам.       Конский хвост распустился, и пряди приобрели самый глубокий медный оттенок, как закат, отбрасываемый на город.       Потому что Чуя — это Йокогама.       Он — его пылающий закат и его глубокий синий океан. Он благоухающая весна города и суровая зима, кусачий, но никогда по-настоящему неприветливый. Он воплощает всё, что любит Дазай, в месте, которое он называет домом, и— что ж, теперь Чуя тоже моргает в его сторону, как будто у Дазая выросла ещё одна голова.       — Что? — Спрашивает Дазай, вопросительно поднимая брови.       Чуя качает головой, но его плечи заметно расслабляются.       — Ничего. На мгновение мне показалось, что ты вот-вот заплачешь.       А.       Может быть, он был на грани слёз, сам того не осознавая. Так часто бывает, он просто никогда не позволял слезам свободно литься.       Однако никто никогда этого не замечал.       — Это всё из-за дурацкого мотоцикла Чуи, — весело отвечает он.       Чуя машет в направлении станции. — Уходи, пока я не убил тебя за оскорбление моей возлюбленной.       — Что ж, могло бы быть и лучше, но Чуя не умеет водить~       — Да? Смотри, как я тебя перееду!       Это отрепетированное подшучивание. Сейчас Дазай скажет: «Как скажешь, Чиби», развернётся, помашет на прощание и уйдёт. Он сядет на этот чёртов поезд и вернётся в дом, такой же пустой, каким он был вчера, и проклянёт себя, жалея, что не сказал больше.       Но сегодня он останавливается.       Он ничего не может сказать, не скомпрометировав себя, и всё же так много неосторожных слов ползут вверх по его груди.       Ты хочешь жить со мной?       Почему этот предательский вопрос прозвучал в его голове так чертовски легко?       Это казалось простым, но теперь страх сковывает его язык и блокирует слова.       — Спасибо, что подвёз, — говорит Дазай.       Ладно, это только начало.       Неубедительно, но он может с этим работать.       — На самом деле, ничего такого. — Чуя ухмыляется. Ах, снова эта непринуждённая доброта — как он может быть таким настоящим для него? — Съешь что-нибудь на ужин, ладно?       — Постараюсь.       Он на самом деле вообще не будет пытаться, но видеть, как улыбка Чуи становится шире, стоит той цены, которую он заплатит своей грязной совести.       — Круто. Тогда пока.       — Подожди. Завтра в три у меня французская литература, — говорит он, бросая взгляд через плечо, глядя на станцию. — Я зайду после этого. Но я могу остаться и после.       Чуя закатывает глаза. — Я знаю, Дазай. Ты говорил мне это тысячу раз.       Альфа облизывает губы.       Это всё равно что пытаться потушить пожар голыми руками, пожар, который Чуя продолжает раздувать, даже не замечая. Это всё равно что пытаться ухватиться за нить, которая продолжает рваться.       Раньше слова никогда так не вырывались у Дазая, но теперь он понимает, почему древний греческий бог тишины также управляет надеждой: иногда ты надеешься так сильно, что слова просто исчезают.       Пока идут секунды, альфа пытается найти правильную формулировку для своего вопроса; ту, которая принесёт ему «да», столь желанное, но маловероятное.       Никто не говорил Дазаю, что время было так трудно купить, пока он искал смелости изменить свою жизнь.       — Так что— до завтра.       — Да, — отвечает Чуя.       — Да.       Чуя пристально смотрит на него, приподняв бровь. — Бинтованный, всё в порядке? Чего ты ждешь?       — Я смотрю на тебя, — говорит Дазай. В его голове это звучало менее глупо, поэтому он пытается придумать что-нибудь, что не было бы совершенно неловким. — Чуя симпатичный.       И теперь он официально идиот.       Однако Чуя ухмыляется — самоуничижительной ухмылкой типа «не шути», от которой у Дазая сжимается сердце. Он тоже отводит взгляд, накручивая рыжеватую прядь на указательный палец. Но на его щеках ни капли румянца, что означает, что Чуя не взволнован; он просто сбит с толку и предполагает, что Дазай подшучивает над ним. Он сжимается, защищаясь, готовясь к оскорблению, чтобы уравновесить комплимент.       — Хах. Забавно.       — Я не шучу.       — Дазай, ты опоздаешь на поезд.       — Мне всё равно. — Он колеблется и сжимает кулаки, ногти впиваются в мягкую плоть. — Есть кое-что, о чём я хотел тебя спросить.       Грудь Чуя вздымается с выдохом.       — Говори.       — Переезжай ко мне, — говорит он.       — Что?       Дазай выдерживает его взгляд, на губах нарисована скрытая ухмылка. — Стань моим соседом. Я пытался спросить тебя, но—       — Нет, этого не произойдёт.       Ах; трудно притворяться, что это не задело. — Почему нет?       — Разве у тебя нет другого кандидата? Может быть, кто-то из твоего университета?       — Я не нахожу никого достаточно хорошим, — говорит он. Это не совсем ложь, но и не вся правда: он больше никого не искал.       Чуя хмурится, голубые глаза становятся чуть темнее, когда они сужаются.       Он оглядывается на свой мотоцикл и шлем, теребя молнию на куртке, как будто это могло помочь ему игнорировать подтекст того, о чём на самом деле спрашивает Дазай, оценивая риски жизни с кем-то, кому он явно нравится.       И в некоторые дни, в некоторые прекрасные дни, Дазай осмеливается думать, что он тоже нравится Чуе.       — Ты даже не пытался найти кого-то другого, не так ли?       Дазай пожимает плечами. — Не-а.       — Что ж, мне очень жаль—       — Я этого не сделал, потому что ты единственный человек, которому я доверяю на данный момент, — объясняет он, прежде чем Чуя успевает сказать, что он не может, что ему жаль, но ему придётся отклонить предложение.       Если Чуя скажет ещё раз, что ему жаль, Дазай не уверен, что он сделает — он, вероятно, закричит или заглушит это глупое извинение поцелуем. Потому что Чуя обожает извиняться, и что он уродливый и глупый и бесполезный.       Чуя любит постоянно повторять самоуничижительные фразы, убеждения глубоко укоренились в его мозгу, и он понятия не имеет, как эти слова причиняют боль и влияют на тех, кто тоже его любит.       — Я… — Чуя прикусил нижнюю губу. —Я не знаю, что сказать.       — Ты не обязан отвечать сейчас. Я просто хочу, чтобы ты обдумал это.       Дазай хотел, чтобы это прозвучало с пониманием, но получилось как-то отчаянно. Настойчиво. Его горло сжимается, когда он пытается дышать, преодолевая удушающую тревогу. Он не знает, как убеждать людей, как заводить с ними романтические отношения. Трахаться с приятелями, которых он выбирает перед одним из своих ебанутых гонов, легко.       Он напивается, смеётся и невнятно произносит несколько пустых строк, которые могут звучать как искусство, как любовь, но в основном это дым и враньё.       Что бы это ни было, это реально. Пугающе так.       — Это хорошая цена, — подбадривает Дазай, когда тишина становится невыносимой. — Я про арендную плату. И комната хорошая, и для тебя было бы много места.       Чуя вздрагивает, как будто он не ожидал, что Дазай когда-нибудь снова заговорит.       Он заправляет прядь волос за ухо и внезапно выглядит таким усталым.       — Тебе не нужно снижать арендную плату, чтобы убедить меня, Дазай.       — Дело не в этом. Мой… — Имя Мори звучит так кисло на его языке, что он решает не произносить его. — Мой приёмный отец, мой опекун, не заботится о деньгах. Мне не нравится жить одному, поэтому я не снижаю цену для тебя.       — Это враньё.       Хорошо, это так. Частично.       — Клянусь, это не так.       Чуя цокает языком.       — Не ври, — говорит он.       Гнев наполняет хриплый голос Чуи, испорченный рабочим днём, усиленный нечитаемыми страхами, которые, очевидно, парализуют его. Если бы только Дазай мог понять эти страхи, если бы только Чуя сказал ему… и он хотел бы понять. Всё, о чём он просит — это шанс протянуть руку помощи.       Поэтому альфа тихо вздыхает и делает шаг вперёд.       — Это не ложь, — бормочет он голосом, похожим на щёлк.       Он определённо опоздает на поезд.       — Тогда, если цена настолько велика, ты можешь найти кого-нибудь ещё.       — Я не хочу никого другого.       — Почему?       Дазай задумчиво облизывает губы.       Если все остальные хотят пожалеть его, пожалуйста. Пусть они делают худшее, говорят худшее.       Пусть они скажут, что Дазай — печальный ублюдок, который уже прожил дольше, чем все надеялись, и что он не в состоянии позаботиться о себе, и что с ним слишком трудно справиться. Он не хороший сосед или хороший друг.       Они могут говорить всё, что хотят, но Чуя—       Чуя должен знать правду.       — Как я уже сказал, я доверяю тебе. Ты хороший человек, и мне это нравится. Ты напоминаешь мне кое-кого, кого я знаю, кое-кого хорошего, заботливого и доброго, — говорит Дазай и в его ровном голосе нет ни капли сомнения. — И я человек привычки. Мне бы не понравилась мысль о постороннем человеке в моём доме.       Чуя выглядит так, словно страдает, шепча: — Не я. Дазай, я не могу.       И это всё равно, что разбиться о стену. Снова и снова ударяться о землю со всей силы.       Дазай никогда не считал себя воином, выжившим. Он всегда с лёгким отвращением и большим недоверием судил тех, кто определяет себя как таковых. Нет никакой славы в том, чтобы бороться за причины жить.       Теперь он понимает, что у него нет другого выбора, кроме как быть таким же, как они. Может, он просто никогда раньше не хотел чего-то настолько, чтобы бороться за это, но теперь он хочет: теперь он борется.       — По крайней мере, скажи мне, почему, — умоляет Дазай. — Я не буду пытаться убедить тебя. И я пойму, если это потому, что я тебе не нравлюсь—       Глаза Чуи расширяются, крошечные голубые бусинки на белизне его склер. — Я не—       Ему не нужно кричать, чтобы слова прогремели в голове Дазая, поселившись в его сердце.       — Ты не хочешь говорить мне или не—?       — Я не испытываю к тебе неприязни, ты абсолютный идиот.       После этого признания легко сделать шаг вперёд.       Дазай просто кладёт руку на щеку рыжеволосого, большим пальцем задевая скулу, а кончики пальцев запутались в рыжих волосах. Простым прикосновением пальцев напряжение, которое накапливалось между ними, тает.       Обычно тело Чуи излучает странную, свирепую силу, которая придаёт глубину совершенству точеных скул, изящных пальцев, волос цвета заката и румяных щёк.       Рыжий состоит из противоречий, и Дазай обычно определял эту красоту как почти трагическую.       Теперь, однако, рыжеволосый кажется уязвимым, когда наклоняет лицо, чтобы подставить его прикосновению.       Его кожа холодная, но губы, касающиеся ладони Дазая, мягкие.       — Я тоже не испытываю неприязни к Чуе, — шепчет Дазай. Улыбка зажигает его голос, блестит в глазах. — Вот почему я спросил тебя.       — У тебя должны быть кандидаты получше.       — Хочешь верь, хочешь нет, но мне не нужны лучшие кандидаты. И тебе всё равно не нравится жить со своей сестрой.       — Это будет беспорядок, — ворчит Чуя, наклоняясь к ладони Дазая.       — Я так не думаю, — говорит он.       Пока его большой палец ласкает гладкую поверхность кожи рыжеволосого, незаметно прослеживая успокаивающие узоры, Дазай подходит ближе.       Он поднимает другую руку, готовясь к просьбе отойти, которая так и не прозвучала. Он слышит сдавленный вздох, застрявший в груди Чуи, но рыжий не напряжён. Напротив, он выглядит так, словно тает, как масло, в тот момент, когда обе руки Дазая прикасаются к его коже.       Прежде чем он осознаёт это, альфа очень нежно обхватывает лицо Чуи, обращаясь с ним, как с чем-то драгоценным. Он осторожно поднимает его, чтобы рыжеволосый посмотрел на него.       Когда он говорит, голос Чуи звучит тонко, испугано.       — Серьёзно, Дазай, нет. Я не могу, и ты не хочешь этого беспорядка.       — Может и так, — допускает он, желая, чтобы Чуя просто сказал ему. Он слегка наклоняется вперёд, замыкая круг, образованный их телами. — Но скажи, что ты, по крайней мере, думаешь об этом.       — Я не знаю, — рычит рыжий.       Дазай придвигается ближе.       Ближе и ближе, достаточно, чтобы его кожа стала теплее от тепла тела другого парня.       Он пытается вдохнуть хотя бы дуновение запаха Чуи, но не может, под подавителями запаха и настойчивым ароматом кофе, который прилипает к коже рыжеволосого.       Чуя качнулся вперёд, пусть и совсем немного.       И альфа чувствует близость в своём желудке, его сердце колотится в груди, его глаза прикованы к манящим губам Чуи, приоткрытым в знак протеста—       Затем он слышит низкий, рокочущий звук.       Дазай останавливается, забыв о доме, когда широкая улыбка расплывается на его лице.       — Чуя… Ты мурлыкаешь?       Рыжеволосый замирает под рукой Дазая. Если раньше он наклонялся вперёд, почти притягиваемый к Дазаю невидимым магнитным полем, то теперь он резко отступает назад. Он ускользает от прикосновения Дазая, и внезапно мир становится холодным.       — Нет. У тебя галлюцинации.       Но то, как это выходит — с этой низкой вибрацией, полностью исходящей из груди — просто служит подтверждением.       — Хотя это правда так звучит~       — Отвали, — мурлычет Чуя, его убийственный хмурый взгляд вступает в противоречие с низкой мягкостью в его голосе.       Дазай хихикает.       Момент вроде как отодвинулся назад, но альфа уверен, что сможет его спасти.       Они собирались поцеловаться, верно? Это не то, что просто так происходит. Он просто немного дразнит Чую.       — Так ты омега, хм?       — Нет, — рявкает Чуя. Его ответ приходит быстро, слишком быстро, когда слова спотыкаются одно о другое. — Да. Вроде. Это сложно.       — Как—?       — Я должен идти, — заявляет Чуя, отходя прежде, чем Дазай успевает закончить.       В тот момент Дазай действует чисто инстинктивно.       Он делает шаг вперёд, пытаясь схватить Чую за запястье, тянется к нему. Однако он колебался, хотя не должен был этого делать. Доля секунды глупого колебания, тысячи сомнений, роящихся, как монстры, в своей голове. Этого достаточно для Чуи, чтобы оттолкнуть его руку.       — Просто оставь меня в покое, — Чуя ухмыльнулся, оставляя Дазая слишком ошеломлённым, чтобы своевременно отреагировать.       — Мне жаль, — пытается сказать он.       Слишком тихо, слишком поздно.       Чуя пристально смотрит на него и ничего не говорит.       Дазай может только наблюдать, как омега топает к своему мотоциклу, как будто каждый его шаг может оставить воронку на тротуаре.       Его голубые глаза исчезают за шлемом, а тонкая, напряжённая линия губ скрывается под красным пластиком. Он не машет на прощание, и грохот заводимого двигателя мотоцикла эхом перекрывает все звуки на улице.       В мгновение ока Чуи там больше нет.       Есть только Дазай, ожидающий у станции дурацкого поезда.       — Что за чёрт, — бормочет он себе под нос, уставившись куда-то вдаль.       Это сложно, сказал Чуя.       Но как?       И дело в том, что Дазая даже не волнует второй пол Чуи, точно так же, как его не волнует первый. Может быть, Чуе не нравится быть омегой. Конечно, в его натуре есть что-то такое, что причиняет ему боль.       В любом случае, это не дело Дазая. И может быть, это эгоистично, может быть, это глупая и тусклая реакция на секрет, который, очевидно, важен для Чибико, но ему искренне наплевать на то, кто такой Чуя.       Даже при том, что теперь он понимает точку зрения Чуи, и это правда, что альфа и омега в одном доме могут быть в лучшем случае плохо сбалансированной парой, Дазай всё ещё готов попробовать.       Он просто жалеет, что не заткнулся и не поцеловал Чую, когда у него была такая возможность.

________

      — Да, алло?       — Рю, слава Богу.       Когда Чуя понял, что он даже не смотрит на дорогу, он нашел место, где можно остановится на тротуаре, чтобы подумать и подышать. Ему, блять, нужно дышать.       Игнорирование трёх красных сигналов светофора, потому что он был слишком занят мыслями о Дазае, становилось слегка тревожным.       Но его разум продолжал возвращаться к Дазаю, его запаху, нежности его голоса и теплоте его прикосновений, и— и Боже, ему нужно было с кем-то поговорить и выбросить из головы то, что чуть не произошло.       Почти поцелуй и альфа потряс его до глубины души. Снова.       Ему нужно было переварить это, прежде чем въехать прямо в стену.       Итак, Чуя звонит самому умному человеку, которого он знает, руки трясутся, пока он просматривает свои контакты.       Акутагава колеблется на другом конце линии, тянет время, удивление вплетается в его молчание.       — Я забыл выключить кофеварку? — Наконец спрашивает он, очень медленно.       — Нет, — говорит Чуя, — ничего не горит, никто не умер, и Фицджеральд по-прежнему богат.       — Тогда что?       — Дазай хочет, чтобы мы жили вместе. Я и он, как будто мы друзья или что-то в этом роде. — Он выплёвывает всё это, не дыша, едва останавливаясь, чтобы подумать, как это звучит, когда произносится вслух. — Например, соседи. Он никогда не рассматривал варианты, он… он всё это время спрашивал меня.       — Боже, я думал, что он, по крайней мере, сначала пригласит твою шикарную задницу поужинать.       — Рю!       — Единственное, что я скажу, это то, что это было быстро, — допускает Акутагава.       — Я, блять, знаю.       Чуя подозревает, что Акутагава не может сказать «случайно», потому что все почувствовали какое-то напряжение между ним и Дазаем; даже стены кафе знают об этом на данный момент.       Чуя заметил это, а он не самый умный, когда дело доходит до отношений.       Какое бы притяжение ни существовало между ними, оно росло каждый день, превращаясь из прекрасного цветка в пугающий, подавляющий, запутанный лес. Что-то выходит из-под контроля Чуи.       — Ты уже дома? — Спрашивает Акутагава.       Этот вопрос исходит из-за беспокойства, понимает Чуя, и он улыбается про себя.       Иногда Акутагава заставляет его плакать: большую часть времени это слёзы счастья. От разочарования, когда Рю забывает свои добавки с железом, а Ацуши, святой, всегда заходит в кафе, чтобы перепроверить.       В такие моменты Чуе хотелось плакать по многим причинам: нежность, умиление.       И ещё крошечный оттенок ревности.       Не потому, что он хочет кого-либо из них романтически, а потому, что он завидует тому, что разделяют эти две омеги. Но Чуя уверен, что Дазай не тот человек, который даст ему это.       Рыжеволосый вздыхает. — Нет, просто где-то остановился, чтобы передохнуть.       — Хорошо, расскажи мне, что случилось.       — Чёрт возьми, если бы я знал, Рю, честное слово. Этот идиот устроил мне засаду на вокзале, и он начал вести себя странно, пока не сбросил бомбу. Я не думаю, что он имел в виду это, когда говорил о жизни с кем-то…       — Лжец.       Он закатывает глаза к небу. — Хорошо, у меня было предчувствие, но я думал, что достаточно его обескуражил!       — Он назвал тебе причину?       Чуя морщится; они оба знают истинную причину, но он даже не хочет думать об этом. — Он доверяет мне? Очевидно?       — Значит, у него достаточно мозгов, чтобы увидеть, что ты самый надежный человек на свете. Сюжетный поворот.       — Рю, — Чуя вопит, протирая глаза. — Не помогает.       Он снял шлем, когда у него в затылке начала пульсировать мигрень, но теперь он подумывает надеть его обратно, чтобы побиться головой для снятия стресса.       Может быть, он сможет бороться с бетоном, посмотрим, поможет ли это ему выпустить пар.       Он почти уверен, что усталость и разочарование также сквозят в его голосе. Всё, что ему нужно это кто-то, кто поможет ему принять достойное решение — тот, который не основан на страхе или, что ещё хуже, о том, как соблазнительно выглядели губы Дазая.       Последнее, безусловно, не является веской причиной для переезда в новую квартиру.       Хорошее освещение, просторные помещения и дружелюбный сосед? Да, всё это отличные плюсы. Дазай даже сказал, что арендная плата была неплохой, а Дазай на мели.       Жаждать своего возможного соседа, который тоже альфа? Плохая причина. П Л О Х А Я.       — Я не знаю, что делать, Рю, — бормочет он.       Его лучший друг знает.       Он знает, что ему нравится Дазай, но он также знает о тысяче причин, по которым они никогда не сработались бы как пара. Чёрт, он знал, что Чуе нравился Дазай, ещё до того, как Чуя признался себе, что ему нравится Дазай — как бы запутано это не звучало.       Правда в том, что Рюноскэ Акутагава может быть иконой готики и королём нахальства, но он гораздо лучше справляется с ролью омеги, чем Чуя когда либо будет.       — Что ты ответил? Что подумаешь об этом? — Акутагава подталкивает, голос ровный.       Единственный человек, который может заставить Акутагаву звучать живым — это Ацуши.       Однако Ацуши также настоящий ангел и самый милый и упрямый омега, которого Чуя когда-либо встречал, с его обволакивающим ароматом свежих полевых цветов и карамели с капелькой соли, так что он не в счёт.       Плюс он заставляет Акутагаву мурлыкать, поскольку они вызывают омегу друг в друге, а мурлыкающий Акутагава это определение слова милый.       Но Чуя тоже думает обо всём этом только для того, чтобы не признавать этого—       — Я… ну, я вроде как ушёл.       И рыжий не гордится этим, поэтому он решает опустить часть о почти-поцелуе. Он всё равно чувствует разочарование Акутагавы в его молчании, даже без этой унизительной детали.       — Ты ушёл?       — Да, я запаниковал.       — Запаниковал, — вторит Акутагава. — Из-за дома.       — Дома Дазая.       — Да, но это всё равно дом. Арендная плата тебя изумила? Нужно немного алоэ?       Чуя сжимает губы, позволяя уколу проникнуть внутрь.       Господи, давненько он не подвергался печально известному осуждению Акутагавы.       — Мы говорим о том, чтобы жить в одном доме, Чуя, — настаивает Акутагава. — Тебе также придется жить с идиотом, который, вероятно, никогда не моет посуду и оставляет повсюду бинты, я согласен с тобой, но зачем тебе паниковать, боже—       — Это Дазай! — Кричит Чуя в ответ, звуча немного слишком отчаянно. — Он заставляет меня паниковать. Я думал, что он этого не сделает, что я— я не знаю, Рю, хорошо?! Я не совсем думал, я, блять, не могу думать рядом с ним.       — Ох. Значит, мы принимаем, что он тебе нравится и говорим об этом как взрослые?       Чуя колеблется.       — …Нет, — бормочет он сквозь стиснутые зубы.       — Ладно, прекрасно. Твоё решение. Тем не менее уход — слишком драматично даже для тебя. — Акутагава хмыкает, почти обескураженный такой реакцией. — Должно быть, это твой восходящий Лев.       — Да, и я могу обойтись без комментариев.       — Тогда тебе следовало позвонить Ацуши.       Ему интересно, что на самом деле думает Акутагава обо всей этой ситуации.       Младший парень не любит Дазая, но он несколько раз говорил, что альфа теоретически может быть хорошей парой для Чуи. Или, цитирую: «Я не капитан корабля Дазай-Накахара, потому что уважаю своего лучшего друга, но это и не «Титаник». Печально, потому что я бы с удовольствием посмотрел, как этот клоун тонет.»       И Рю может быть омегой, который встречается с другой омегой, и они пошли на просчитанный риск, приняв это решение, но у него хороший глаз для отношений.       Он отдал бы всё, чтобы иметь хоть каплю их счастья, их стабильности. Вместо этого он всегда собирал только разбитые сердца и засранцев; но это всегда было его ошибкой, всегда.       Он сломленный, эгоистичный. Это у него есть секреты.       — Кстати, Дазай знает, — добавляет Чуя низким голосом.       — Понял, — бормочет Акутагава. — Что именно?       — Только то, что я омега.       — Не о другой вещи?       Ледяная дрожь пробегает по спину Чуи. — Нет.       Акутагава вздыхает. — Это хорошо.       — В любом случае, ему не нужно знать больше, — говорит Чуя. — Не похоже, что я позволю этому продолжаться дальше. И я уже не знаю, что мне, блять, делать.       — Чуя… — Омеге легко услышать нотки жалости в голосе своего друга. — Ты же знаешь, что всегда можешь остаться со мной и Ацуши, если жить с Дазаем или твоей сестрой станет невыносимо, верно?       Чуя морщит нос, фыркая.       — Чтобы вы могли проводить свои течки прямо перед моим лицом, пока ваш монстр ест мои рубашки Zenga? Не-а. Спасибо.       — Диабло хорошо себя ведёт. Ты перешёл ему дорогу, когда пытался засунуть его в духовку.       — Это была шутка, — рычит Чуя. — Это не моя вина, что эта штука — зло.       — Это не моя вина, что животное, кролик, умнее тебя, — отвечает Акутагава, не сбиваясь с ритма.       Чуя щёлкает языком, но не отвечает.       Он точно не в настроении ссориться с одним из своих лучших друзей из-за кролика — домашнего кролика из ада, который обожает Рю и является зеницей ока Ацуши, но он также ненавидит Чую и любит есть его дизайнерскую одежду.       — Как ты думаешь, что я должен сказать? — спрашивает он.       На другом конце провода повисает тишина.       Он исчезает, с каждым оглушительным ударом сердца — скандируя секунды, заставляя каждый момент кричать.       — Скажи «да», — в конце концов говорит Акутагава. — Просто позволь себе попробовать. Ты всё равно искал новое место и он предлагает, так что, по крайней мере, подумай об этом. Это не похоже на то, что вы, ребята, должны встречаться.       — Ане-сан убьёт меня, если узнает, что я ухожу от неё, чтобы жить с другим альфой.       — О, да, потому что жить со своей сестрой и её парой без капли уединения намного лучше. — Он делает паузу. — И Дазай, может, и идиот, но его дом кажется милым.       — Откуда ты знаешь?       — Инстаграм? — Акутагава растягивает слово, как будто это очевидно.             Скорчив гримасу, Чуя хотел бы отметить, что он не совсем смотрит на дизайн интерьера, когда следит за аккаунтом Дазая в Инстаграме — который редко обновляется случайными селфи или фотографиями бокалов для виски в тёплом, приглушённом свете — но он не уверен, что это помогло бы его делу.       Он также не уверен, что Акутагава когда-нибудь позволил бы ему жить с этим признанием.       — Это правда.       — И опять же, ты просто платишь половину арендной платы клоуна и, возможно, сражаешься с ним за нижние полки в шкафах.       — Я могу обойтись и высокими.       Взбираясь на стулья, мысленно добавляет он, но отказывается произносить это вслух. Акутагава цокает языком.       — Ты можешь?       — Заткнись.       Тем не менее, его лучший друг прав: возможно, он убегает и вкладывает слишком много усилий во всю эту ситуацию.       В конце концов, Дазай попросил жить с ним, больше ничего.       Если он напряжёт некоторые ментальные мышцы, на данный момент Чуя вполне уверен, что сможет игнорировать тот факт, что они собирались поцеловаться.       — Ацуши тоже кивает, к твоему сведению, — добавляет Акутагава.       Их разговоры всегда каким-то образом затрагивают Ацуши, и, даже если они не в одном и том же месте, Ацуши или Рю всегда говорят о друг друге. Все их тела и души ищут друг друга, даже когда они врозь.       Они вписываются в пространство друг на друга, как два идеальных кусочка головоломки, притянутых друг к другу — как планета и луна.       Чуя уверен, что он слышал, как Рю ласково называл Ацуши «звёзды и луна» раньше, проводя рукой по молочно-белым, лунным волосам.       — Чуя.       Чуя рассеяно хмыкает, давая понять, что он всё ещё там.       — Перестань слишком много думать и скажи Дазаю, что ты заинтересован, прежде чем он и в правду найдёт кого-то более заинтересованного, — говорит Акутагава.       Омега медленно вдыхает, разглядывая горизонт — дома, небоскрёбы, автомобили, проносящиеся мимо него. В устах Рю звучит так просто. Его ноздри раздуваются, как он выдыхает.       Он решил, что хотел бы увидеть океан, прежде чем отправиться домой и встретиться с Коё. Он будет бесцельно разъезжать по свободе, бесплатно, чтобы остудить голову.       Ему нужно найти слова, чтобы сообщить Ане-сан, что он, возможно, нашёл себе новое место для проживания. Сначала она будет недовольна, но вопрос в том: будет ли он счастлив в конце концов? Может ли Дазай сделать его счастливым?       — Я так и сделаю, — бормочет он, — Спасибо, Рю.       — Просто напиши Ацуши после того, как вы двое поговорите. — Пауза. — Он волнуется.       — Конечно, мам.       Когда он заканчивает разговор, Чуя лишь отчасти удивлён, обнаружив сообщение от Дазая       И что теперь? Думает он.       Искать отношения, которые снова и снова поворачивались ему боком, не совсем умно.       Какому альфе нужен омега, который замирает при виде узла, уже ощущая боль на языке в тот момент, как он чувствует запах секса в воздухе? Кому нужна пара, которая не функционирует?       Он должен признать, что создан для одиночества, но… но потом Чуя вспоминает Дазая, его прикосновения, то, как он заставлял его мурлыкать, и он ненавидит себя немного больше.       Почему он не может быть нормальным?

________

      Они называют это влюблённостью, потому что, как только ты начинаешь, ты не можешь остановиться.       В ожидании поезда Дазай окружён тишиной. Его единственные спутники — жуткое зрелище полупустой станции и какое-то прозрение Джойса, от которого волосы на затылке встают дыбом.       Железнодорожная линия столкнулась с перебоями из-за «несчастного случая», которого было достаточно, чтобы заставить мысли Дазая блуждать.       Он смотрит на экран своего телефона, проверяя время. Он ждал двадцать минут на холодной платформе; он мог взять такси домой или слоняться без дела и «тратить время», как выразился бы Мори, что никогда не беспокоило альфу.       Дело в том, что ему всегда нравилось оставаться поблизости и ждать следующего поезда, завидуя тем людям, которые становятся «несчастными случаями».       Когда ты умрёшь вот так, наверняка кто-нибудь заметит: кто-то, чей день был так внезапно прерван смертью незнакомца.       Они проклянут твоё имя, обязательно проклянут, и ты превратишься в современного героя, который разрушил лицемерие о том, что «все смерти должны быть оплаканы». Но это вежливая ложь. Твою смерть будут оплакивать до тех пор, пока это никому не причинит неудобств.       И, честно говоря — разве это не заставляет человека жаждать умереть громко и неудобно?       Потому что для того, чтобы пойти вот так, требуется мужество. Это требует самоотверженности.       Но сегодня у Дазая нет места в голове, чтобы подумать о мёртвых, так как он озабочен своим собственным бьющимся, кровоточащим сердцем. Сегодня его разум проецируется на другую борьбу.       Воспоминание о коже Чуи всё ещё горит под кончиками его пальцев. Его губы, слегка дрожащие. Его широко открытые глаза. Его грудь поднимается, когда низкое мурлыканье вырывается из его тела.       Омега.       Это неожиданно, учитывая буйную индивидуальность Чуи и его твёрдый характер: всегда защитник, всегда герой, а иногда и смутьян. В то же время, это открытие нисколько не удивляет часть Дазая.       Когда его руки скользят по экрану телефона и он открывает чат с Чуей, Дазай просто знает, что Чуя нравится ему ничуть не меньше, чем раньше.       Для: Чуя       > Надеюсь, ты знаешь, что это ничего не меняет.       > Я имею в виду то, что ты омега       Он всё ещё ждёт поезда пятнадцать минут спустя, когда его телефон вибрирует с новым сообщением.       Платформа практически пуста, и холодный ветер сменил дневное тепло, но весь мир отступает на задний план, как только имя Чуи появляется на его экране.       От: Чуя       > Это не так, да       Для: Чуя       > Я обещаю. Знаешь, у меня есть самоконтроль. И у тебя будет своё пространство.       > Мы можем заставить это работать 🐥       Отвлёкшись на собственные дрожащие руки и колотящееся сердце, альфа отправляет текст за секунду до того, как осознаёт, что его палец соскользнул, набрав странный смайлик вместо гораздо более безопасного поднятого большого пальца.       Он мог бы беспокоиться об этом или винить в этом холод, но ответ Чуи приходит сразу после:       От: Чуя       > Ты это не серьёзно       Для: Чуя       > Я всегда серьёзен, когда использую 🐥       > Я хочу, чтобы ты знал, 🐥 означает, что я очень серьёзно отношусь к обещаниям.       От: Чуя       >😂       Дазай может ощутить напряжение в этом единственном смайлике.       Он может предположить, что Чуя слегка усмехнулся про себя, но либо он не хотел, чтобы тот знал, или это была одна одинокая усмешка среди множества мутных, обеспокоенных мыслей.       Он также знает, что он выдавил этот смайлик из омеги своей клоунадой, и это не так уж много, но — но это уже что-то.       В конце концов, он мог бы быть благодарен этому глупому смайлику цыплёнка за то, что он рассмешил Чую.       И это того стоит, потому что мысленный образ улыбающегося Чуи заставляет сердце альфы пропустить удар. Сразу после этого оно начинает пульсировать в его грудной клетке, как взбесившийся барабан.       Для: Чуя       > Я серьёзно, Чиби.       > Ты всё ещё единственный человек, с которым я мог бы жить.       От: Чуя       > Ты правда не сдашься       Дазай вдыхает.       Сдаться? С Чуей? Боже, никогда.       Он был бы дураком или идиотом, а Дазай гордится тем, что не принадлежит ни к той, ни к другой категории.       Для: Чуя       > Нет.       От: Чуя       > Думаю, завтра я отвезу тебя домой чтобы посмотреть квартиру 😒 Тебе лучше прибраться сегодня вечером       Для: Чуя       > Но мы поедем на поезде. Я больше никогда не сяду на этот мотоцикл.       От: Чуя       > Как скажешь, неудачник       Когда он отправляет Чуе адрес, прежде чем кто-либо из них может отпустить, наслаждаясь тем, что рыжеволосому всё ещё достаточно комфортно шутить, Дазай осознаёт две вещи:       Первое, он улыбается.       Эта неосторожная, искренняя улыбка, которая расцветает изнутри. Та, которую ты замечаешь только тогда, когда щеки начинают болеть.       Это всегда сладкая, очень сладкая боль.       Вторая вещь, которую он замечает, пожалуй, ещё более удивительна.       Впервые за долгое время Дазай провёл время на станции, не задумываясь о том, что могло бы произойти, если бы он попытался покончить с собой.       Он хочет жить сейчас. Он хочет, чтобы эта жизнь чего-то стоила.       Храбро, красиво.       Он не готов стать несчастным случаем, не сейчас, когда он только что встретил Чую.       Он хочет продолжать падать.