Paperweight

      — Тебе нравится этот дом?       Чуя колеблется, давая себе время подумать над ответом.       Дазай провёл его обратно в залитую солнцем кухню, следуя в нескольких шагах позади омеги — никогда не прикасаясь к нему, но присутствуя. Всегда рядом.       После станции вокзала Чуя болезненно осознаёт присутствие Дазая.       По правде говоря, дом прекрасен.       У Чуи нет ни малейшей причины отказываться от предложения Дазая.       Квартира расположена на пятнадцатом этаже современного здания, с видом на океан и в окружении парков — она просторная, изящная и в ней нет ничего от Дазая. Она выглядит пустой. Тем не менее, выглядит красиво.       Хорошее освещение, белая современная мебель и тёплый паркет, просторные комнаты и прекрасная открытая кухня с побелённым проходом. Кухня и столовая переходят в большую гостиную в западном стиле. Диван кажется мягким, набитым подушками и одеялами, а все романы, которые любит Дазай, заполняют книжный шкаф. Это единственный признак присутствия альфы.       Воздух в этом месте очень чистый, но в нём нет ни одного запаха, который мог бы сделать это пространство более уютным и личным.       Плита безупречно чистая, ею никогда не пользовались.       Арендная плата определённо слишком занижена.       — Выглядит классно, — подводя итог, говорит Чуя. Упрощая.       Дазай смотрит на него, приподняв бровь. — Ты подумаешь о предложении?       — Я обдумываю его прямо сейчас.       — Правда? — Спрашивает он низким и неуверенным голосом. Это звучит как битое стекло, слегка глухо.       Но не голос заставляет Чую задержать дыхание: это то, как Дазай смотрит на него. Он пронзает уязвимые места Чуи, заставляя мурашки пробежать по рукам омеги.       Однако это мгновение — всего лишь медленное, затянувшееся мгновение, прежде чем Чуя вздрагивает, а Дазай отводит взгляд.       Напевая, рыжеволосый плюхается на табурет перед светлым деревянным проходом, скрещивая руки на плоской поверхности. Он чувствует себя странно комфортно на кухне, где никогда раньше не был — как будто он мог точно определить, где находятся ложки, стаканы и кладовая, просто на уровне инстинктов.       Он и не подозревает, что Дазай думает о том же.       Потому что рыжеволосый тоже выглядит по-домашнему, со своим конским хвостом, расслабленными плечами и запахом кофе, оставшимся на его коже. Он выглядел таким очаровательным, когда оценивал гостевую спальню, расхаживал по ней, меря шагами, выглядывал в окно, издавая тихие одобрительные вздохи.       Это могло бы стать его гнездом. Это может быть его.       Дазай видит Чую в этом месте; он просто надеется, что Чуя тоже видит будущее.       — И в правду. Это милое местечко, а гостевая комната огромная, — повторяет Чуя. — Ты не нёс чушь. Дом действительно хороший.       — Чиби может мне не верить, но я существую не для того, чтобы вешать тебе лапшу на уши.       — А разве нет? — Бросает Чуя, один уголок его рта дёргается вверх. — Ты всё время представляешь угрозу, и всё же говоришь, что ты существуешь не для того, чтобы вешать мне лапшу на уши.       Дазай отмахивается. — Всё, что я хочу сказать, это то, что я могу быть хуже.       — Это не было приглашением, чтобы ты доказал, что я неправ. — Чуя наклоняет голову, ёрзая на своём табурете. — Ты уверен, что тебе хорошо со… мной?       — Уверен.       — Ты понимаешь, кто я такой?       Дазай моргает. — Маленький?       — О, да пошёл ты.       — Серьёзно, Чуя. Если тебе нравится этот дом, моё предложение остаётся в силе — независимо от того, какой у тебя второй пол. Вообще-то, могу я предложить тебе что-нибудь выпить, чтобы доказать то, что я серьёзен и хороший сосед? — Дазай морщит нос, когда открывает холодильник, и встречает жалкое зрелище. Только пустые полки, за исключением нетронутого контейнера с карри Одасаку, который его заставили принять. Он помнит, что у него не так много, чего можно предложить. Чёрт возьми, у него ничего нет. — Забудь об этом, у меня есть только вода или саке. Если только ты не любитель просроченного молока.       Чуя хихикает. — Спасибо, но нет.       — Я не всегда такой, — говорит он, как лжец, которым он и является, потому что обычно он хуже.       — Да, определённо.       — Может, пропустим по бокалу?       Омега колеблется. Дазай видит, как на его лице мелькает неуверенность. — Например, снаружи?       — Да, Чуя, — говорит с насмешливым терпением. — Снаружи, где есть эти волшебные штуки, называемые барами. Не знаю, был ли ты когда-нибудь в таком.       — Знаешь, я не уверен, что хочу нахального соседа.       — Ты работаешь с Маленьким Вампиром, ты можешь потерпеть меня.       — Я не то чтобы уверен в этом, — говорит Чуя, его губы растягиваются в ухмылке — и это так красиво, так уверенно, что Дазай удивляется, как Чуя может волноваться: они никогда не смогут быть больше, чем друзьями. Они никогда не будут, потому что как Дазай смог бы победить кого-нибудь столь совершенного, как Чуя? — Спасибо за предложение, но я откажусь. Ане-сан ждёт меня.       — А.       — Есть ли что-нибудь ещё, что ты хотел бы упомянуть о доме?       — Не совсем, это всё.       Чуя втягивает голову в плечи. — Тогда, думаю, мне пора домой.       Глаза Дазая темнеют, желудок сжимается от ощущения, что Чуя, возможно, избегает его.       Возможно, это была ошибка.       Возможно, он действительно всё испортил.       Но затем омега улыбается глазами, качая головой.       Это похоже на то, как выходит солнце, когда Чуя улыбается — солнце, о котором Дазай забыл или игнорировал всю свою жизнь. Его тепло омывает его.       — Не смотри так сокрушённо. Мне нужно оставаться в хороших отношениях с Ане-сан, так как мне придется сказать ей, что я нашёл новую квартиру.

________

      Дазай звонит Чуе, когда десятый бокал виски наконец-то действует.       Он не назвал бы себя ясновидящим, не сейчас, не тогда, когда в нём больше виски, чем крови, но он решителен.       Решительный, пьяный, грустный, подавленный, с головокружением, под кайфом… нетерпеливый. Такой чертовски нетерпеливый.       Чуя должен переехать на следующей неделе.       Может позднее, через год. Он ещё не знает точного дня, но Чуя сказал, что скоро. В любом случае, ему не так уж много нужно перевезти из дома своей сестры, и у него уже есть свои ключи.       В идеале омега хотел бы переехать в выходные, когда ему легче найти кого-то, кто заменит его обычную двойную смену в кафе, а у Дазая нет пар.       Хотя у него нет точного плана, всё, в чём Чуя уверяет, это в том, что он собирает свои вещи и позволяет своей сестре привыкнуть к этим новым обстоятельствам.       На следующей неделе, да?       Это не так долго, говорит себе Дазай. Тогда почему это так мучительно?       В первый раз, когда он увидел Чую в кафе после осмотра квартиры неделю назад, сердце Дазая бешено забилось в груди. Оно трепыхалось в грудной клетке, как пойманная птица, пока он ждал, что Чуя извинится и скажет, что он передумал насчёт дома.       Но омега тихо вдохнул и улыбнулся, а не отступил. Напротив, в его голосе звучал энтузиазм.       Это было похоже на новое начало.       Как будто мир остановился вокруг на оси и начал поворачиваться в другую сторону.       Однако как быстро меняются роли. Сейчас — будний вечер — Дазай один и топит свою пустоту в алкоголе, ловя морских звёзд на полу.       Он моргает, когда слышит, как ключ поворачивается в замке.       Альфа пытается полностью открыть глаза, но его ресницы лишь слабо трепыхаются, склеенные вместе. Его больные мышцы поддёргиваются, мозг говорит ему, что он должен встать, но всё это требует слишком много бесполезных усилий.       Мысль о переезде вызывает у него тошноту.       И Дазай осознаёт, что он не в лучшей форме и что он мог бы, по крайней мере, переодеться в приличную футболку и чистые бинты. Однако он был уверен, что душ причинил бы боль и оставил синяки на его пергаментной коже.       Он будет линять, как змея, грязь внутри него остаётся невредимой.       И во всём этом ему просто нужно было увидеть Чую. Отчаянно. Болезненно.       Ему нужно было—       — Эй, Дазай.       Дазай поднимает глаза, вытягивая шею, чтобы взглянуть на фигуру, входящую в квартиру, но не отвечает.       Он мог бы, по крайней мере, пошевелиться, чтобы поприветствовать омегу, или он мог бы помахать, он мог бы сказать привет, но… Нет, требует слишком много усилий.       — Почему ты на полу, чудак?       Дазай поджимает губы. Он может видеть, как Чуя хмурится, даже перевёрнутый.       — Ты в порядке? — Спрашивает Чуя, заходя в квартиру, как будто она уже принадлежит ему.       И Дазай снова не отвечает.       В любом случае, что бы он сказал?       Он просто слушает, как Чуя выскальзывает из своих ботинок, затем бросает запасной ключ — тот, который дал ему Дазай в надежде, что он поторопился с переездом — на маленький белый книжный шкаф в генкане.       Сумка омеги гремит в оглушительной тишине, когда Чуя роняет её на пол, и Дазай съёживается. Это как пушечное ядро в его больной голове.       — Что ты там делаешь, Дазай? — Снова спрашивает Чуя — мягче, становясь ниже. Это изменение в его тоне подталкивает альфу к разговору.       — Без понятия, — протягивает он хриплым голосом.       В какой-то момент он скатился с дивана. Он так и не встал.       Паркет прохладен для его пылающей кожи, хотя он может чувствовать тяжесть взгляда Чуи. Омега видит Дазая в его потрёпанной чёрной футболке, с налитыми кровью глазами и грязными бинтами.       Теперь он видит это: Дазай нежеланный гость в своей собственной шкуре.       — Чёрт возьми, Дазай, — рычит Чуя.       Альфа хмыкает, поворачивая голову, чтобы избежать взгляда Чуи.       — Прежде чем… — он делает паузу. Боже, говорить забавно, не так ли? Так много движущихся мышц. Нёбо у него во рту покалывает. Слова тоже надоедают. — Прежде чем ты начнёшь… — Он выдыхает, пытаясь подобрать слова, которые продолжают ускользать от него. — Прежде чем ты начнешь тявкать, я в порядке.       Он медленно произносит слова, едва шевеля губами, не обращая внимания на то, насколько тяжёлым кажется его язык.       Чуя морщит нос.       — Я не тявкаю, — говорит он с резкостью в голосе. — И ты пьян.       — Пьянство это вопрос перспективы.       — Когда ты в последний раз пил воду?       — …Да.       — «Да» это не ответ.       Дазай качает головой. Плохая идея, потому что у него болит весь череп. — И всё же это единственное, что ты получишь.       Видите? Он становится лучше в этом «разговоре с трезвым человеком».       Его голос больше не звучит сдавленно, и его челюсть не двигается как-то странно. Ему даже удалось заставить Чую закатить глаза.       — Я не могу поверить, что ты так живёшь.       Дазай облизывает губы, его охватывает чувство вины. Чуя, должно быть, имеет в виду многолетний мусор и пустые бутылки из-под саке и виски, разбросанные по всей гостиной.       Дело в том, что Дазай не может в это поверить.       Обычно это не его жизнь: Чуя видел дом в нормальном состоянии.       Альфа любит прибираться, это отвлекает его от мрачных мыслей. Это даже помогает ему, когда он готовился к тестам, бормоча себе под нос бессвязные мысли, когда вытирает полки или моет полы.       Мори посылает кого-нибудь убирать квартиру раз в несколько недель, чаще во время гона Дазая — когда он проявляется, если это вообще проявляется.       Но, конечно, Чуя должен увидеть его в худшем виде.       — Извини.       Чуя вздыхает.       — Ты должен извиниться перед своей печенью, и это исходит от меня, — просто бормочет он, вставая и направляясь к Дазаю. Звуки скрипа паркета взрываются в голове Дазая с каждым шагом Чуи, который пересекает комнату, останавливаясь рядом с ним. — Вставай.       Дазай издаёт булькающий смешок. — Без шансов.       — Ну, ты выглядишь как рыба, выброшенная на берег.       — А— надеюсь, величественная акула.       — Скумбрия. — Щёлкнув языком, омега садится на корточки рядом с ним — теперь гораздо ближе. Колени Дазая подогнулись бы, но тело Чуи идеально гибкое. Как правило, обычно Дазай презирает тех, кто тренируется ради удовольствия. — Ты не можешь остаться здесь навсегда.       — Зависит от того, что означает «навсегда».       — Давай, большая Скумбрия. Ты можешь встать ради меня?       — Я бы многое сделал ради тебя, — мечтательно произносит Дазай.       Он не контролирует свой рот, и его язык кажется распухшим, но ему всё равно удаётся заставить Чую усмехнуться. Он тоже краснеет; приятный оттенок красного. Это кажется достойной суперспособностью, той, которая заставляет Чую краснеть.       — Для рыбы это было слишком слащаво. Давай поднимем тебя.       Когда он говорит это, рыжеволосый наклоняется вперёд ближе к Дазаю, обнимая мужчину за талию, чтобы помочь ему подняться. Альфа позволяет обращаться с собой, как с тряпичной куклой, и стонет, когда Чуя ставит его на ноги.       Всё его тело кричит от боли, и он полностью прислоняется к Чуе.       Омега стонет. — Ты слишком высокий.       Губы Дазая приподнимаются. Эта улыбка пустая, но начало положено. — Это Чиби слишком маленький.       — Я собираюсь позволить тебе упасть.       — …Я бы предпочёл, чтобы ты этого не делал, — бормочет Дазай после минутного раздумья.       — Тогда не испытывай меня, Скумбрия. Ты хочешь принять ванну? — Спрашивает Чуя, голос прокатывается по чувствам Дазая, как растопленное масло. — Или спать?       — Кровать, — бормочет Дазай.       — Ладно, ладно.       Дазай больше ничего не добавляет, его рот сжат в тонкую линию.       Переставлять ноги одну за другой достаточно сложно, и его дом кажется запутанным, неизвестным. Недружелюбным. Таким, таким огромным и пустым. И он боится, что он может найти их после того, как завернёт за тёмный угол.       Они; ожидающие, мёртвые, уставившиеся на него с широко раскрытыми глазами.       Но их нигде нет. Конечно, их нет. Её там нет.       И холодная кожа Чуи всё ещё даёт Дазаю некоторое утешение, поскольку его сильная хватка поддерживает альфу на ногах.       К счастью, один из нас не пропустил день рук, лениво думает Дазай.       Смех клокочет у него горле при этой мысли, грубо рациональный, когда ситуация иррациональна — и звук умирает, прежде чем его можно услышать. Чуя ведёт его по коридору, мимо ванной.       Свет в комнате всё ещё включён, бросая откровенный проблеск на тонкую завесу воды, выглядывающую из-под закрытой двери. Чуя смотрит на мокрый пол, вода блестит на паркете и собирается в лужу.       Губы Чуи поджимаются, но он ничего не комментирует.       — У тебя там включена вода? — Только спрашивает он ровным голосом.       Дазай отказывается смотреть на ванную, стыд ползёт вверх по его конечностям.       Боже, отсутствие здравого смысла у Чуи заставит его плакать.       — Нет, — бормочет он. — Я только что наполнил ванну.       — Дазай…       — У меня болят ноги, Чиби.       Он говорит, что это для того, чтобы убедить Чую пошевелиться, глаза спрятаны под чёлкой. Вид этой воды вызывает у него стыд; не за само действие, а за то, что он не может довести его до конца.       Он надеется, что Чуя поймёт.       Он, вероятно, понял, потому что он ничего не говорит и провожает альфу в его спальню. Дазай забыл открыть окна утром — ему было всё равно — поэтому первое, что его встречает это дуновение затхлого воздуха.       Когда он смотрит на Чую, он не может различить выражение его лица в тени.       Боже, думает он, мучительно смущаясь, я развалина.       Однако он молча позволяет рыжеволосому провести его через спальню к кровати.       Он едва замечает мебель — тёмные силуэты в ещё более тёмной комнате — и тени, и признаки жизни, которые кажутся чужими.       Это кажется пустым.       — Почти дошли, — бормочет Чуя, в его словах сквозит ободрение, как он делает шаг к кровати.       Дазай тихо выдыхает. — Почти.       — Знаешь, я не думал, что в первый раз увижу твою комнату именно так, — гудит Чуя.       Это попытка поднять тебе настроение, но это раздражает Дазая до глубины души. — Чиби ожидал, что вначале его пригласят на ужин?       — После всего этого бесплатного кофе? Вроде того.       Дазай делает паузу, он облизывает свои сухие губы.       Чёрт, будь проклят его затуманенный мозг за то, что разрушил всё, что он мог бы сказать, будь он трезв и более бодр.       — Ну, вот и всё. Хотя, я предполагаю, это не так уютно, как гнездо Чуи, — говорит он вместо этого.       Однако он не хотел, чтобы Чуя остановился и напрягся. Руки омеги погружаются в предплечье Дазая, на мгновение царапая кожу.       — …Думаю, да.       (Почему он говорит это так, как будто его догадка так же хороша, как и у Дазая? Чуя омега. Он, конечно, знает больше о гнездах, верно?       …Верно?)       В любом случае, Чуя не спрашивает, можно ли ему включить свет, и Дазай благодарен за это.       Он предпочёл бы не видеть беспорядочный клубок простыней, одежды и подушек, в который превратилась его кровать. Он предпочел бы сохранить последнюю каплю достоинства, которую дарует ему ночь.       Он не контролирует своё тело и лишь немного свой мозг, и он не уверен, алкоголь это или бесстыдно слабая хватка за жизнь, но что он знает, так это то, что он сожалеет, что позволил Чуе увидеть его таким.       Теперь он сожалеет, что позволил ему.       Другого выбора не было, но он сожалеет об этом.       Он размышляет об этом, плюхаясь на матрас. Он падает как подкошенный, конечности ослабевают и расслабляются, прежде чем перекатиться на бок, лицом к стене. Белая поверхность смотрит на него в ответ — мертвенно холодная, заманивающая его в ловушку.       На какую-то дикую секунду он боится, что его может стошнить.       Но затем, хотя ему и не нужно этого делать, Чуя тоже забирается на кровать.       Он отбрасывает одеяло и одежду в сторону с тихим раздражённым ворчанием, прижимается грудью к спине Дазая. И снова Чуя окружает талию альфы своими сильными, заземляющими руками.       Затем Чуя прижимается щекой к плечу Дазая. Тепло разливается по телу альфы.       Без единого слова — кому они вообще нужны? — Дазай знает, что он в безопасности.       Он вышел из воды.       Он больше не тонет.       Он может дышать.       — Скажи мне, если тебе неудобно, — бормочет Чуя, обдавая дыханием ухо Дазая.       Шутка про то, что ноги Чуи не доходят до икр, остается невысказанной, оставаясь на кончике языка альфы. Вместо этого он сглатывает.       — Всё в порядке, — говорит он. Он повторял одну и ту же мантру всю ночь и накануне, но впервые он говорит это серьёзно.       — Круто.       — Спасибо, что пришёл, когда я позвонил.       Он чувствует, как улыбка Чуи растягивается. — Конечно, Осаму.       Его сердце ёкает.       Странно слышать своё собственное имя из уст Чуи — произнесённое так естественно.       — Я серьёзно, — настаивает Дазай, устраиваясь поудобнее в объятьях Чуи и глубже зарываясь щекой в подушку. — Никто не сделал бы того, что ты сделал сегодня вечером.       Ну, кроме Одасаку.       Он бы пришёл, если бы Дазай позвал его. Но он не хочет, чтобы Одасаку тоже видел его таким.       И возможно, это эгоистично, но он хотел, чтобы Чуя принадлежал только ему на одну ночь.       Всего на одну ночь.       — Сделал что? — Омега игриво пихает его локтём. Мягко. — Нянчиться с твоей задницей Скумбрии?       — Спас меня, — говорит он.       — Я не спас тебя.       — Ты это сделал, Чуя. Уже во второй раз, сейчас.       Он слышит, как дыхание Чуи прерывается; затем, с упрямством, наполовину сладким и наполовину забавным, омега утыкается носом в шею Дазая, в его запаховые железы. Воздух становится сладким.       — Хм. Думаю, я всегда буду здесь, когда тебе будет нужно, — обещает Чуя, всё ещё дыша на кожу Дазая.       Это шёпот, который перекатывается, как шёлк, в тишине, и в тоже время он гремит.       И впервые, прижавшись друг к другу, с запахом омеги повсюду, Дазай понимает, что слова Чуи несут цветочный аромат розовой воды и помадного тёмного шоколада, снега, корицы и яблока.       Привкус железа — крови — приносит соль в обволакивающий запах.       Дазай вдыхает это. Он позволяет запаху Чуи окутать его, укрыть.       Блокаторы запаха ослабевают, и их действие уменьшается трением носа омеги непосредственно о запаховые железы на шее Дазая. Этот запах проникает прямо в него.       Белый и малиновый.       Гуще воды, менее капризный.       Кровь, капающая на снег — капля за каплей, за каплей.       И если Чуя действительно ведёт себя как принц в своей сказке, то Дазай… он Белоснежка на грани смерти, которая снова была спасёна.       — Я знаю. Чуя всегда будет спасать меня, как принц, — говорит Дазай себе под нос. — Я уже говорил тебе; я доверяю тебе.       — Возможно, это не очень хорошая идея, — фыркает Чуя. Хотя это забавно.       — Позволь мне судить об этом, Чиби.       — Знаешь, я слишком легко напиваюсь. И я медленный. И ты сказал, что я не умею водить.       Дазай прикусывает нижнюю губу.       Вау, трудно думать, когда запах Чуи в его мозгу — в его сердце.       — Ну нет, ты представляешь опасность для общества.       — Значит, ты мне не доверяешь.       — Я не доверяю твоему мотоциклу, — поправляет Дазай.       Он пытается бросить быстрый взгляд через плечо, но это только заставляет Чую придвинуться ближе, кончик носа и его губы теперь касаются кожи Дазая, зависая прямо над краем его бинтов. Лёгкое, как пёрышко, прикосновение.       Руки омеги сжимают ткань тёмной футболки Дазая в кулак, прежде чем он заговорил.       — Я не так хорош, как ты думаешь. Я довольно облажался.       — Да, может быть. Но мне всё равно.       — Я несносный и громкий.       — Мне всё равно.       — Мурлыканье нелепо.       — Я не согласен, но мне всё равно.       — Мне тоже больно.       — …Я знаю, — Дазай колеблется. За исключением того, что на этот раз ему не всё равно, и он готов иметь дело с последствиями. — Я могу почувствовать это. Но я не возражаю. Хотя я возражаю против холода. Может быть, ты можешь придвинуться поближе—? Я замерзаю.       Честно говоря, он хотел бы, чтобы это была всего просто дерзкая техника флирта, но он серьёзен. Чуя послушно придвигается ближе.       — Ни хрена себе, ты дрожишь, — бормочет Чуя, утыкаясь носом в мочку уха Дазая. Его губы прижимаются к его шее. — Перестань думать.       — Прости.       — Всё нормально. Могу я что-нибудь сделать? Принести тебе немного воды? Тебе нужны одеяла?       Дазай колеблется. — Этого… — он облизывает губы, сухие и обкусанные до крови. — Этого достаточно.       Словно по подсказке, Чуя крепче обнимает его.       Он прижимается губами к запаховым железам Дазая и прижимает его ближе, почти раздавливая, и что-то в Дазае снова переворачивается. Его мышцы расслабляются. Его тело немного отпускает напряжение.       Дышать всё ещё больно, но уже не так сильно.       — Спи, ‘Саму.       Он тяжелый и— вибрирует?       Дазаю требуется мгновение, чтобы понять, что омеге достаточно удобно мурлыкать. Он почти уверен, что его тело отреагировало бы мурлыканьем в ответ, либо поиском большего контакта, если бы он не был так измотан.       — Чуя…? — Бормочет он вместо этого.       — Мм?       — Меня правда не волнует твой второй пол, — говорит он. Каждое слово — это попытка звучать связно.       После мгновения напряжённой тишины Чуя расслабляется рядом с ним.       — Спасибо, — бормочет он. Он немного сломан, пропитан облегчением и прошлыми ранами, которые так до конца и не зажили. — Спасибо.       — Мне нравится Чуя больше, чем кто-либо другой.       Чуя колеблется. Его мурлыканье прекращается. — Ты пьян, очевидно.       — Я честен.       — Ты не это имеешь в виду.       — Я именно это имею в виду.       — Но…       — Чуя, — перебивает Дазай, достаточно резко, чтобы успешно остановить омегу на полуслове.       Дазай медленно высвобождается из объятий, руки Чуи раскрываются для него, как лепестки.       Кто-то может подумать, что Дазаю нужна передышка, но альфа поворачивается. Он приподнимается с тихим ворчанием и перекатывается на бок, лицом к Чуе.       То зрелище, которое его приветствует, заставляет его сердце упасть в пятки.       Волосы Чуи разметались по подушке Дазая; глаза почти чёрные, всё ещё мерцающие.       Его губы приоткрылись. Его сладкий запах.       Дазай наклоняется ближе, пристально глядя на омегу. Он набирается храбрости с каждым дюймом пространства, которое исчезает между ними, потому что—       — Чуя, — повторяет он, колебание заставляет его голос дрожать. Каждый звук царапает его горло. — Могу я попросить об одном последнем одолжении?       Чуя смущённо кивает.       — Да.       И Дазай уверен, что Чуя борется с какой-то силой, которая притягивает их друг к другу, но это «да» звучит как «пожалуйста», как «найди меня».       Он придвигается ближе, его губы на расстоянии одного вдоха от губ Чуи.       Почти поцелуй.       Почти победа.       Чуя не отстраняется.       Это похоже на чудо для ночи, которая началась без капельки надежды, без искры света, но ресницы Чуи вздрагивают, когда он опускает взгляд на губы альфы.       — Можно я тебя поцелую?       Чуе не нужно отвечать.       Он наклоняется вперёд, обхватывая шею Дазая, и внезапно расстояние исчезает. Это не пробный поцелуй, хотя и нежный. Губы Чуи прижимаются к губам Дазая, он стонет имя альфы у его губ.       Их тела прижимаются друг к другу, так невероятно близко, что прогоняют холод. Дазай надеется, что Чуя слышит, как бьётся его сердце.       Это опьяняющий поцелуй.       На вкус как виски с корицей, окутанный запахом Чуи.       Пальцы Дазая погружаются в мягкие локоны цвета заката, когда руки Чуи поднимаются, чтобы обрамить его лицо, и всё остальное исчезает, потому что это—       Это, прямо здесь — поцелуй всей жизни.       Чуя зажимает свою ногу между ног Дазая, скользя вперёд с низким, нуждающимся звуком.       Желание заставляет голос омеги понизиться на октаву, из глубины его горла вырывается низкое рычание.       Руки омеги, быстрые и всегда окутанные призрачным ароматом кофейных зёрен, становятся нежными, когда он проводит лёгкими, как пёрышко, обжигающими ласками по шее Дазая, обрисовывая его плечо, ключицу, грудь поверх футболки и бинтов.       Чуя прижимается к Дазаю, как будто он может раствориться в этих объятиях.       В свою очередь Дазай открывается для омеги, его челюсть отвисает, когда он углубляет поцелуй.       Его рука расчёсывает рыжие волосы так, как он мечтал с того самого утра, когда встретил Чую, с его конским хвостом, жёлтым фартуком и наглой добротой.       Он рассеянно играет с рыжей прядью, накручивая её на средний палец, когда он целует приоткрытые губы Чуи — один поцелуй, затем покусывание и снова поцелуй. Осыпает омегу тысячью маленькими поцелуями, играя с его волосами.       Восхищаясь совершенством этого момента.       — Мне нравятся твои волосы, — бормочет Дазай. Хороший компромисс, когда «я люблю тебя» может показаться немного преждевременным. — Они соперничают с закатом над заливом. Нет, нет, так лучше. — Чуя фыркает, но Дазай продолжает. — Они мягкие и уютные, как камин, но яростные, как лесной пожар. Тебе следует чаще распускать их.       Смешок Чуи отражается в нескольких миллиметрах, разделяющих их.       — Они всегда распущенны, когда я дома. — Глаза Чуи загораются, ловя рябь света от машины, проезжающей по улице снаружи. — Увидишь.       Дазай сглатывает.       Светлая сторона отсутствия ожиданий, подпитки кошмарами заключается в том, что когда что-то наконец идёт как надо, это похоже на подъём на опьяняющую высоту. Недолговечный, легко разрушаемый, но красивый.       — Так у нас всё хорошо? — Спрашивает Дазай.       На самом деле это глупо, но он боится, что этот поцелуй может всё изменить. Он не хотел бы этого, но его мозг всё равно подсказывает такую возможность.       Но Чуя качает головой, наклоняется вперёд и захватывает губы Дазая в медленном поцелуе с приоткрытыми губами. Внезапно ночь затихает, как будто весь мир затаил дыхание.       Вселенная спокойна, и Дазай в безопасности, а Чуя повсюду.       Почему-то ему кажется, что «У меня есть ты» прошептали ему на ухо.       Медленно, нежно, Чуя направляет его в поцелуй, заставляет его уступать с нежной силой. Ритм, который сводит с ума медленностью и в то же время глубок. Прежде чем он осознаёт это, Дазай обнаруживает, что прижимается к Чуе, двигаясь вместе в такт волнам поцелуя.       Поднимись, задержи дыхание и снова опустись. Подъём, спуск.       Подъём.       Язык Чуи ищет его, их губы прижаты друг к другу.       Спуск.       И Дазай может чувствовать, как напряжение и голод нарастают в их телах, жадные узоры поцелуя и сухого трения, граничащие с пыткой.       Подъём и снова спуск.       Сладкая, сладкая пытка.       Но Чуя отстраняется, его голос хриплый.       — Спроси меня ещё раз о чём-нибудь настолько тупом, и я врежу по твоему глупому, желанному для поцелуев лицу.       Дазай ухмыляется. — Сделай это ещё раз, и я не смогу остановиться.       — Да— я бы предпочёл, чтобы мы пока не входили на эту территорию. Ты пьян и от тебя разит виски.       — Остришь.       Чуя хмурится. — Да, определённо пьяный.       Он не знает, из-за игривого тона или из-за того, что Чуя поцеловал его, хотя от него определённо воняет, но альфа не может не позволить себе коротко хихикнуть.       — Достаточно справедливо. Мне очень, очень нравится Чуя, так что пока я буду вести себя хорошо, — обещает Дазай.       Он сказал, что ему нравится Чуя сто раз, каждый раз имея это в виду в полной мере, но теперь у него другой вкус. Теперь на губах Дазая поселился вкус Чуи, застрявший на кончике его языка и покалывающий кожу.       Тем не менее, уголки губ Чуи опускаются вниз.       — Правда, Дазай, я—       — Ты мне нравишься, — говорит Дазай, прежде чем Чуя успевает сказать, что он того не стоит — вкладывая в слова весь свой вес. — Наверное, больше, чем следовало бы.       Тишину нарушают только их прерывистое дыхание и шорох одежды, когда они ищут друг друга — их руки соприкасаются, их лбы соприкасаются, их ноги переплетены.       Вся комната погружена в темноту и тишину.       Дазай придвигается ближе, оставляя нежный поцелуй на закрытом рту Чуи. Даже хмурый взгляд Чуи на вкус сладок, и Дазай находит мужество в том факте, что в запахе омеги нет и намека на дискомфорт или отсутствие согласия.       — Я просто должен сказать это, Чиби. Ты не обязан отвечать, если не хочешь.       Дазай улыбается Чуе, чувствуя каждое тяжёлое сердцебиение омеги как своё собственное.       Каждое движение и вздрагивание гибкого тела Чуи отдаётся в нём рикошетом. Затем альфа поднимает голову и целует кончик носа рыжеволосого.       — Просто— позволь мне сказать это, хорошо? — Чуя нерешительно поднимает голову; этого кивка достаточно, чтобы поощрить Дазая говорить дальше. — Потому что я понимаю, что с тобой что-то происходит, и я не буду спрашивать, что это, но я здесь ради тебя. Я могу подождать, пока ты не будешь готов, если ты этого хочешь. Или мы можем жить как друзья или соседи. Выбор того, как это сделать, правда за тобой. Но я буду здесь.       Это обещание; торжественная клятва.       Чуя сглатывает, его кадык опускается вместе с глотком.       Кажется, он просчитывает значения слов альфы, прежде чем издать звук из глубины своего горла.       — Ты мне тоже нравишься. И я тоже не буду спрашивать, — соглашается рыжеволосый, возвращая тему к текущей ситуации Дазая.       Голос говорит Дазаю, что это честная сделка.       Альфа даже не раздражён тем, что они сменили тему, потому что это похоже на шаг вперёд.       Потому что, прежде чем он назовёт мужчину любовником, парнем, своим омегой, возможно парой, он хочет, чтобы Чуя был его лучшим другом. Они скрывают соответствующие секреты, успокаивая боль друг друга.       Никаких вопросов, просто невысказанное согласие.       У него есть Чуя, а у Чуи есть он. Теперь они партнёры.       Они прикрывают друг друга.       Всё остальное — романтика, страстное желание, секс — может подождать.       Дазай сжимает руку Чуи, которая зацепилась за чёрную ткань его футболки. Его пальцы скользят между пальцами Чуи.       — Соучастники преступления? — спрашивает он.       Чуя тихо пыхтит.       — Соучастники преступления, — шепчет он, и ответ исходит прямо от груди.       Сказав это, Чуя обводит тело Дазая и скользит в объятия альфы, прижимаясь лицом к груди мужчины. Его мурлыканье возобновляется, посылая вибрации прямо в тело Дазая.       Он берёт аккорды, о которых Дазай даже не подозревал — те, которые делают его человеком.       Он где-то читал, что мурлыканье омеги действует как кошачье — оно исцеляет; невидимое, но мощное — и… что ж, это определённо похоже на то.       Присутствие Чуи убаюкивает его, и разум Дазая начинает уплывать.       Это несправедливо, как трудно покончить с этой жизнью.       Дазай сотни раз фантазировал об этом; о том, как бы это было, и есть ли мир на другой стороне. Но для того, чтобы завоевать мир, требуется несправедливо много сил, и альфа пришёл к выводу, что ему недостаточно силы воли, чтобы сделать это.       Не сейчас.       Но, может быть, это его вина; может быть, он не хочет видеть их достаточно часто.       Это первая ночь, которую Чуя проводит в доме Дазая; его новый дом. Их дом.       Это долгая ночь.       Она наполнена тишиной, настолько тяжёлой и гнетущей, что даже обычные звуки скрипа в доме кажутся поглощёнными темнотой.       Но одна рука Чуи перекинута через бедро, и она нависает над Дазаем. Это успокаивает альфу и укачивает его, когда виски выскальзывает из его организма. Чуя целует его, и внезапно тишина перестаёт быть удушающей.       Дазай запрограммирован чувствовать себя нежеланным в этом мире, но он привязан к нему из-за собственного отсутствия цели и страха боли. Однако он находит безопасное место в поцелуях Чуи.       Он может прятаться там, пока буря, бушующая внутри него, не пройдёт.       Может быть, если он будет очень, очень бережно относиться к этому чувству, он сможет прятаться здесь вечно.       Со временем они оба понимают, что Чуя переехал в ту же ночь.       Он никогда не уходил.