Paperweight

      После нескольких недель совместной жизни, просыпаясь с крошечным рыжиком на руках и допоздна разговаривая обо всём, Дазай пришёл к выводу: он действительно влюблён в Накахару Чую.       Омега не только красивый, умный и милый — хотя этого и так было бы достаточно.       Он также хороший человек, именно таким человеком Одасаку хотел бы видеть Дазая. Несмотря на различия, души двух омег говорят на общем языке; чистом, который Дазай всегда пытался понять.       Чуя такой самоотверженный и непримитивный, однажды спас Дазая и продолжает спасать его. Он единственный в своём роде. Чуя… Чуя — его вторая половина.       Он идеален во всём.       — По моему ты слишком боготворишь этого парня, — сказал Анго однажды вечером, когда они пили в Люпине.       Дазай отмахнулся.       Он прогуливал пары не для того, чтобы его выбор оценивали; он только хотел поболтать о том, насколько идеален его сосед.       — Ты его не знаешь, — сказал он, делая глоток виски.       — Нет, — согласился Анго. — И ты тоже. Вы живёте вместе меньше месяца.       — Этого достаточно.       Он верит в это. Такое чувство, что он любил Чую всю свою жизнь.       Как только он начал любить Чую, он не мог вспомнить время до этой всепоглощающей привязанности.       Он с трудом может вспомнить время, которое было до того, как он заметил тонкий нюанс в другом парне, то, как его улыбка становится шире, когда он выигрывает в Mario Kart, и как он пускает слюни и ловит морских звёзд посреди кровати, когда спит.       — Вы даже не вместе.       Сердце Дазая ёкнуло. — Пока нет, — сказал он.       Он надеется, что это станет правдой, рано или поздно. Они пока не вместе, но скоро будут.       Одасаку тогда ничего не сказал, но Дазай знает, что омега полюбит Чую.       Он уверен, что Одасаку понравится всё, что связано с Чибико: как он краснеет и как продолжает ругаться, когда волнуется, как он прячет голову в руках, когда устаёт, и как его веснушки переливаются на коже под солнцем.       Ничего страшного, если Анго не понимает.       Одасаку поймёт, что именно имел в виду Дазай, как только альфа представит Чую друзьям в Люпине. Сейчас ещё не подходящее время, но оно когда-нибудь настанет.       На данный момент, если быть честным, Дазай не уверен, что он готов поделиться своим лучшим другом; даже с Чуей.       Но, несмотря на неприятное чувство собственничества, которое пробегает по телу Дазая при мысли о том, чтобы разделить Одасаку с кем-либо, он хочет, чтобы единственные два важных человека в его жизни были вместе в одной комнате.       Скоро.       Когда он и Чуя по-настоящему будут вместе.       Потому что, если Одасаку — это всё, к чему Дазай стремится, то Чуя олицетворяет всё, чем альфа отчаянно нуждается владеть.       Он — всё, чего хочет Дазай.       (Однако он не хочет делиться своим прошлым с Чуей. Никогда.)       Возможно, в другой жизни Дазай возненавидел бы его — той внутренней ненавистью, которая исходит от зажигательной смеси ревности и сексуального напряжения, как будто они сделаны из одного материала и в то же время такие разные.       Но в этой вселенной, единственному, кого Дазаю позволено знать, его тянет к Чуе каждое мгновения бодрствования.       Первая влюблённость опьяняет. Она чудесная, страшная и неконтролируемая.       Это сделка, в которой Дазай не хочет проигрывать.       — А! Ты не возражаешь, если мы немного посидим? — Спрашивает Чуя, указывая на одну из скамеек, которые украшают набережную.       Как он и обещал, Чуя потащил его в магазин.       Дазай ненавидел каждую секунду этого, начиная с того, что Чуя потратил пятнадцать минут, чтобы купить одну-единственную упаковку грибов, и заканчивая бесконечной очередью перед оплатой, по крайней мере, сама прогулка не ужасна. Дазай полагает, что им повезло больше, чем большинству, потому что дорога от их дома до ближайшего мини-маркета захватывает дух: пешеходный бульвар огибает океан, откуда открывается первоклассный вид на солнце, опускающееся в море.       Поскольку он никогда не ходил за продуктами, он никогда не замечал этого раньше.       Он никогда не покупал еду, если не возвращается домой из Люпина, и никогда в такие моменты не был трезвым.       Теперь набережная выглядит прелестно, залитая солнечным светом и оживлённая болтовнёй людей, толпящихся на дороге и наслаждающихся солёным воздухом. Как странно, что Дазай только сейчас открывает для себя красоту в вещах, которые всегда были прямо у него под носом.       Он ковыляет за Чуей, садясь на скамейку и пристраивая пластиковый пакет с продуктами между ног.       Сознавая сегодняшнюю маленькую победу, рыжеволосый одаривает его ухмылкой.       Тысячи золотых искорок отражаются в его глазах, таких же голубых, как бесконечное водное пространство перед ними, и сердце Дазая замирает.       — Ну что? Это было не так уж плохо, да?       Дазай морщится. — Это было ужасно.       — Да ладно, это не так!       — Чуя заставил меня заплатить!       — Да?! Потому что я платил в прошлый раз, придурок.       Не то чтобы Дазай знал об этом, так как он просто открывал холодильник, в котором волшебным образом появлялась еда.       — Ой? Ты? — Альфа ухмыляется, глаза озорно блестят. — Ну, видишь ли, я не помню! Так что этого никогда не случалось.       — П— Я собираюсь, блять, утопить тебя.       — Это жестоко~       — Твоя смерть будет жестокой, если ты не перестанешь быть идиотом, — рычит Чуя.       Это так грубо, так очаровательно, что заставляет альфу хмыкнуть.       Так вот, Дазай в своей жизни встретил нескольких дерзких омег; он переспал со многими из них, и большинство из них находили его раздражающим, но никто не был таким мелочным и быстрым на угрозы жизни, как Чуя. Обычно омеги, как правило, деликатны. Чуя сразится с богом на кулаках, если он будет достаточно раздражен.       Как он может просить Дазая перестать подшучивать над ним, когда его так легко вывести из себя?       — Не драматизируй~ вспомни, что Акутагава говорил о твоём восхождении Льва~       Как по сигналу, Чуя закатывает глаза. — Фу. Не напоминай об этом.       — Ты сомневаешься в астрологической карте Маленького Вампира?       — Я говорю, что вы оба надоедливые ублюдки.       — Мх, — говорит Дазай, наклоняя голову в сторону и одаривая парня яркой улыбкой. — Может быть, Чуе следует более тщательно выбирать своих друзей.       — Что ж, мы с тобой друзья. Наверняка с моим вкусом в людях что-то не так.       Несмотря на невозмутимое отношение Чуи, это слово камнем ложится в груди Дазая. Это ударяет сначала в его сердце, затем в живот.       Это тяжелое слово, друг, и к тому же жестокое.       Он не может вспомнить время, когда было достаточно быть просто другом Чуи или его соседом.       Он не отвечает, всё ещё ошеломленный тем, как одно-единственное слово может ранить.       — Эй. Ты серьёзно собираешься быть придурком по отношению к моим друзьям? — Чуя игриво толкает его, тыкая острым локтём между рёбер Дазая. — Может быть, мне следует проводить больше времени с Рю и Ацуши и меньше с тобой.       Шатен вздрагивает. — Зачем тебе это?       — Ты чего? Ты ревнуешь?       Это было сказано так, словно это ничего не значит — как будто Чуя не думал об этом.       И снова альфа чувствует острую боль в груди.       Да, он ревнует Чую.       Может быть, ему не следовало этого делать, но он ничего не может с этим поделать.       Он всегда был территориальным, его кровь кипит каждый раз, когда он чувствует угрозу, но это— с Чуей всё кажется другим. Рядом с омегой его инстинкты усиливаются до такой степени, что трудно сохранять невозмутимое выражение лица и безэмоциональный голос, когда он пытается ответить.       — Что, если это так?       Хотя ему удаётся сохранить ровный тембр, до сих пор на нём с тех пор, когда они обнимались на диване. Голубые глаза распахиваются, застигнутые врасплох.       — Это глупо, — говорит Чуя.       — Но я чувствую себя глупо рядом с тобой, — допускает Дазай, нахмурив лоб. — В хорошем смысле.       Чуя отмахивается — жест, который также смывает тяжесть чувств Дазая, а также едва сдерживаемую горькость слов. Ещё одно разочарование, ещё одна попытка скрыть то, что они оба понимают: они перестали быть друзьями некоторое время назад.       Друзья не обнюхивают друг друга по утрам.       Они не друзья, но и не являются чем-то большим.       И они не двигаются вперёд, потому что Чуя перегораживает путь, хотя он отказывается объяснить почему.       — Как ты можешь быть тупым в хорошем смысле?       Как ты можешь завидовать тому времени, которое я провожу со своими друзьями?       — Потому что ты мне нравишься, Чуя, перестань притворяться, что ты не знаешь.       Это выходит немного жёстче, чем предполагал Дазай, но он тоже наклоняется вперёд, и— о. Чуя отступает в свою жёсткую оболочку защиты и фальшивой развязности, понимает он. Он видит, как тело Чуи напрягается, а его взгляд из озадаченного превращается в встревоженный.       Но правда уже срывается с губ Дазая, и он слишком долго скрывал её. — Ты мне нравишься уже какое-то время. Друзья не ведут себя так, как мы.       — Я знаю, — гудит Чуя.       Дазай внутренне кричит.       Это как железнодорожный вокзал снова и снова.       Просто в этот раз Дазай говорит себе, что не позволит ему ускользнуть прямо из-под пальцев.       Так вот, у Дазая никогда раньше не было серьёзных отношений.       Он не знает, как люди говорят «Эй, мы должны встречаться!», как будто это не страшнее, чем падение с небоскрёба с закрытыми глазами и без парашюта. Он тоже молод и тоже напуган, как и Чуя, но он собирается сделать этот шаг и молиться о лучшем.       Импровизация — ключ к успеху, верно?       — А что ты чувствуешь?       — Ты мне нравишься, очевидно, — бормочет Чуя. Это звучит не очень хорошо.       — Тогда ты назвал бы нас друзьями?       — Дазай—       — Мы целуемся больше, чем разговариваем, Чуя. Я чувствую твой запах. Большую часть времени я сплю в твоём гнезде.       Чуя извивается, покусывая внутреннюю сторону своей щеки. — Я знаю.       — Что тебя пугает? — Он наклоняется вперёд, голос напряжён от нетерпения.       — Ты не понимаешь.       Нет, он не понимает.       Но когда Дазай хватает руку Чуи и ободряюще сжимает её, он хочет изменить это.       Его глаза насторожены, когда он сканирует лицо омеги.       Одасаку сказал ему, что иногда, при правильном освещении, его радужки становятся медово-золотыми и мягкими.       Честно говоря, когда Дазай смотрел в зеркало и видел нечеловеческий красный цвет в глубине своих собственных глаз — всматривался в ужасы, которые видел в своём прошлом, он видит в тени своих родителей, но Одасаку сказал, что его глаза могут быть мягкими, и Дазай верит ему.       Он надеется, что прямо сейчас Чуя может видеть тот же самый мягкий свет.       — Тогда помоги мне, — шепчет он. Пальцы Чуи дёргаются под его хваткой, но Дазай не отпускает. — Помоги мне понять, что тебе нужно, Чуя. Поговори со мной.       Дайте мне инструменты, чтобы дать тебе всё, что ты захочешь.       Чуя смотрит вниз; на свои руки и его дрожащие колени, на свои пальцы, зажатые в руке Дазая.       — Ты мне правда нравишься, — повторяет он. — Сильно.       С таким же успехом можно было бы убрать скамейку из-под Дазая, потому что внезапно он падает. Глаза широко открыты, парашюта не видно.       — Хорошо, — бормочет Дазай.       — Но я тут подумал, и я не думаю, что это сработает. Ты — это ты, а я… ну, я — это я.       Я.       Звучит так, словно в этом единственном слове заключено столько боли; безжалостная вселенная ненависти к себе и самоуничижительных шуток. Если бы «я» могло принимать любую форму, в случае Чуи это была бы клетка: узкая, удушающая.       Поскольку Чуя впускает его, у Дазая складывается впечатление, что клетка не часто видит свет, и не многие люди знают об этом. Не многие, должно быть, знают, как чувствует себя в этой ловушке рыжеволосый.       Это та уступка, похожая на общий секрет, из-за которого Дазай так нежно шепчет:       — Почему это не должно сработать?       — Этого просто не произойдёт.       — Почему?       — Потому что ты чертовски милый, Дазай.       Дазай таращит глаза, ошеломлённый тем, как голос Чуи превратился в едва сдерживаемый рёв. — Разве это плохо?       — Потому что ты горячий и умный, и я разговаривал с Ане-сан так, как будто ты мой парень, но это не так. Я не хочу, чтобы ты был моим чёртовым парнем.       Это больно.       Это продолжает жечь, в ушах Дазая звенит, как будто признание было пощёчиной.       «Чуя не твой парень», сказал Анго; что ж, он, конечно, ошибался. Чуя может и не быть его парнем, точка.       Нерешительно, он отпускает руку Чуи. Рыжеволосый кажется раздавленным из-за внезапного отсутствием контакта, но Дазай не знает, что с этим делать.       Потому что это несправедливо.       Потому что это нормально, если Чуя его не хочет. Всё в порядке.       Но тогда почему Чуя поцеловал его? Почему он был таким уязвимым, таким нежным?       И часть Дазая чувствует себя абсолютно ошеломлённым, пока он не понимает, что глаза Чуи блестят. Осознание того, что рыжеволосый вот-вот заплачет, осеняет альфу, останавливая его разум и заставляя задержать дыхание.       Невидимая рука нажимает на тормоза его сердца, и удар хлыстом всё ещё причиняет адскую боль, но, по крайней мере, его разум замедляется.       Он хотел получить ответы, но он никогда не собирался так давить на Чую.       — Чиби—       — Это не значит, что ты мне не нравишься, идиот. Но я знаю, чем это закончится. — Это сдавленный шёпот, но в нём есть сила раската грома. — Все уходят.       —Я не уйду.       — Ты уйдёшь. — Чуя тихо смеётся, ресницы подрагивают над покрасневшими глазами. — Клянусь, ты устанешь и уйдёшь, потому что все остальные, блять, так и поступили. И я даже не могу их винить. Это была бы не твоя вина. Мне, блять, нужен мученик и... — Он вздыхает и выдыхает, и Дазай хочет заключить его в самые крепкие объятия во вселенной, он хочет убаюкать и спрятать его, но его конечности застыли на месте. — И я не буду просить тебя об этом.       Его брови недоверчиво взлетают вверх. — Я бы не оставил тебя.       В Чуе вспыхивает вызывающий огонь, когда он смотрит на него, плотно сжав губы. — Ой ли? Ты бы не стал?       — Нет. Конечно нет.       — Тогда позволь мне сказать тебе кое-что: у меня было шесть парней. Ты знаешь, сколько продержалось после моей первой течки?       Дазай медленно качает головой.       Он боится ответа, потому что у него такое чувство, что он уже его знает, но его мозг остаётся сосредоточенным на душераздирающей покорности в глазах Чуи.       — Я не знаю.       Губы Чуи кривятся в улыбке — свирепой, болезненной.       — Ноль.       — Уверен, это была не твоя вина.       — Они изменили мне, все до единого.       — Они что?       Нет ни одного мира, в котором Дазай мог бы представить себе кого-то, кто предал того, кто выглядит и ведёт себя как Чуя.       Тем не менее, рыжеволосый пожимает плечами, как будто это не имеет большого значения; как будто он привык к этому.       — Да. — Он издает лающий смешок. Страдающий, пристыженный. Это стыд, который правда расстраивает Дазая — кровоточащая, гнойная рана. — Большинство моих друзей сказали, что я вроде как сам напросился на это.       Челюсть Дазая почти падает на пол, когда его кровь стынет в жилах.       Он знаком с этим особым оттенком ненависти к себе, но Чуе не за что себя ненавидеть, особенно когда другие причиняют ему боль. Независимо от того, как сильно он старается, Дазай не может найти причины, из-за которой можно причинить партнёру такую боль.       Он никогда не отличался целеустремлённостью, его это даже не волновало, но даже он знает, что некоторые вещи непростительны.       — Это была не твоя вина, — говорит он.       — Потом ты заговоришь по-другому.       — Я буду говорить это постоянно.       — Ты этого не знаешь, — почти снисходительно парирует омега.       И хуже всего то, что он смотрит на Дазая так, как будто альфа говорит что-то нелогичное. Как будто он не может его понять. И, возможно, он прав, и Дазай никогда не поймёт.       Может быть, он будет изо всех сил пытаться справиться с течкой Чуи, но как он может даже попытаться, если Чуя не скажет ему, что не так?       Даже бриз с океана теперь кажется холоднее. Острее.       Соль в воздухе бьёт Дазая по коже.       — Чуя, ты ищешь оправдания каким-то ублюдкам.       — Я говорю, что не могу принять узел, Дазай, — говорит Чуя, повышая голос. — Секс? Забудь это. Забудь о сцепке. Забудь о приятных гонах. Забудь… всё.       Голова кружится, Дазай останавливается. О.       О.       И всё же это не похоже на вескую причину, чтобы причинять кому-то боль.       Это даже не звучит как веская причина расстаться с Чуей, потому что парень намного больше, чем его течки. Тем не менее, он солгал бы, если бы сказал, что он не слышал, как его мечты о проведении будущих гонов и течек с омегой громко раскалываются при этом откровении.       Есть определённое чувство гордости в том, чтобы быть чьим-то партнёром при течке, в том, чтобы связать пару узлами и владеть ею. Знание того, что его омега связан с ним и выбрал его, чтобы иметь своих детей, наполняют альфу радостью.       Отсутствие этого чувства взаимной ответственности пробуждает глубочайшие инстинкты альфы Дазая. Мгновение они борются с тем, чтобы не принять слова Чуи.       — Не понимаю.       — Мое тело не работает, Дазай. — Громко, и ещё громче: — Не знаю, как ещё это сказать, должен ли я, блять, нарисовать?       — Не понимаю, — тихо повторяет он.       — Очевидно.       — Значит, ты не можешь…?       Чуя вздрагивает.       — Я никогда не смогу заняться сексом. Полноценным сексом. Я даже не знаю почему. — Он фыркает, хотя его глаза упрямо остаются сухими. Сердце Дазая немного разбивается, но, когда он придвигается ближе, Чуя отстраняется. — Это всё. И несуществующая сексуальная жизнь это не совсем то, на что ты рассчитываешь, когда встречаешься с омегой, да?       Да. Нет.       Это зависит от обстоятельств.       Дазай вдыхает, обдумывая ответ. Однако он принял решение.       — Чуя, — начинает он, затем останавливается. Он прикусывает нижнюю губу, впиваясь зубами в мягкую плоть, пытаясь придумать лучший способ справиться с этим вопросом. — Я—       Спасибо тебе за доверие ко мне, и да, это не идеально, но мне правда всё равно.       Он понимает, что это может быть немного грубо, но это рефлекс.       Он последний человек, который может осуждать кого-то за нетрадиционный цикл течек. Это не имеет значения и никогда не будет, по крайней мере, для Дазая. Но до боли ясно, что для Чуи это действительно важно, и это единственное, что заставляет Дазая проглотить свой ответ и постараться найти лучший — более деликатный — ответ.       Потому что он знает, что должен действовать осторожно, но понятия не имеет, как это сделать. Раньше он никогда не заботился о том, чтобы не задеть чьи-то чувства.       Он просто хотел бы, чтобы омега не смотрел на него так, как будто он уже решил за них обоих.       Альфа набирает полный рот воздуха, прежде чем продолжить дрожащим голосом:       — Я не хочу обесценивать твои чувства, но я—       — Нет, я понимаю, — перебивает рыжеволосый. — Прости, что поцеловал тебя. Я не должен был вселять в тебя такие надежды с самого начала.       То, как он говорит это, так сломлено, так что разочаровано и—       Дерьмо.       Теперь в горле у Дазая комок ваты, и говорить становится больно.       — Это не твоя вина.       Это звучит немного отчаянно.       По грустной, дрожащей улыбке, которой одаривает его Чуя, Дазай понимает, что поступает неправильно. Звучит так, будто он бросает омегу, когда это последнее, о чём он думает.       — Это нормально. Мы можем быть друзьями. Но я понимаю, что ты ожидал чего-то другого, кого-то, кто поможет тебе справляться с твоими гонами и принесёт тебе детей, и…       — Это не то, что я пытаюсь сказать. Мне плевать на детей, — перебивает Дазай.       Усыновление всегда возможно, мог бы добавить он, если бы не думал, что это ещё глубже загонит Чую в спираль его неспособности соответствовать ожиданиям общества и роли, отведённой ему природой.       В любом случае, не то чтобы Дазай когда-либо хотел детей. Ему всё равно.       Он даже не уверен, что ребенок вырос бы с ним в безопасности и в здравом уме, растя в тени Мори.       — Тем не менее, дети — это всего лишь часть проблемы, — настаивает Чуя. — Гон — проблема. Течка — проблема. Отсутствие сцепки может повлиять на узел. Так что ты мне нравишься, и уважаю себя достаточно, чтобы избавить нас обоих от отношений, обречённых на провал.       Пока он говорит это, губы рыжеволосого растягиваются в более широкой улыбке, резкой и почти безличной.       Дазай быстро понимает, что это защитная реакция, а не улыбка: это оружие.       И глаза Чуи, всегда такие открытые, добрые и яркие, теперь выглядят слегка пугающими. Безэмоциональные, очень похожие на то, каким Дазай привык видеть самого себя.       Он может понять, почему омега пытается защитить себя, но знание того, что Чуя не доверяет ему в любви, независимо от его способности или желания заниматься сексом, всё ещё сбивает его с толку.       Они пока провели мало времени вместе, но Чуя не осуждал его, когда нашёл Дазая пьяного и бессвязного на полу гостиной; он думал, что омега тоже поверит в его понимание.       Однако у Чуи явно было достаточно времени, чтобы убедить себя в том, что его будет недостаточно ни для кого и, конечно же, не для альфы. У него были годы, чтобы придумать этот маленький монолог, потому что он даже не слушает Дазая.       Его не волнует, что скажет альфа, он слишком напуган возможным ответом, его стены слишком высокие и толстые и построены на боли, чтобы их можно было преодолеть с помощью простых слов.       И дело в том, что боль сопровождала жизнь Дазая с тех пор, как он был ребенком. Она часто диктовала жизненный путь альфы.       Но Чуя?       Чуя заслуживает гораздо большего, чем быть пойманным в ловушку стыда.       — Меня правда не волнует секс, — говорит он медленно, думая о том, чтобы снова потянуться к руке Чуи, но мгновение спустя решает не делать этого, останавливаясь. — Или динамика циклов.       Взгляд, который бросает на него Чуя, вызывающий. — Потом ты заговоришь по-другому.       — Есть и другие способы.       В тот момент, когда Чуя закатывает глаза, как будто он ожидал этого, как будто он слышал это раньше, у Дазая есть подтверждение того, что рыжеволосый повторял этот разговор сотни раз.       Он задаётся вопросом, сколько людей раньше отпустили Чую после этого небольшого разговора. Сколько других альф решили, что он не стоит того, чтобы даже пытаться обойти правила стандартных отношений.       Это нелегко, но выполнимо.       Потому что, он должен отдать Чуе должное, его «я того не стою» выглядит убедительно.       — Да. Все так говорили, а потом им всем надоело искать способы справиться, и они уходили искать нормального омегу. Я просто перехожу к этой части.       — Чуя, ты нормальный.       Омега издаёт тихий, оборонительный смешок. — Да. Спроси любого из моих бывших парней, насколько я нормальный.       Ответ почти заставляет Дазая закричать от разочарования, предчувствие проникает глубоко в его мышцы.       — Чиби, нет. И в любом случае, даже если ты не можешь быть нормальным по их стандартам — а они, кстати, полная брехня — действовать за чьей-то спиной непростительно.       — Они были разочарованы.       — Но это всё ещё не нормально, да ведь?       — Я не говорю, что это нормально. Я говорю, что понимаю, почему они это сделали.       — Ты серьёзно сейчас оправдываешь кучку ублюдков?!       Отступая, Чуя шипит, как будто комментарий укусил его. — Я не оправдываю, — огрызается он. — Нет. Но есть вещи, которые омега должен уметь делать, Дазай.       — Кто так сказал? — Грохочет он низким, как гром, голосом. — И кого, чёрт возьми, это волнует?       Голос Дазая звучит холодно, сухо; противоположность обжигающим чувствам, бурлящим внутри него, сжигающим его.       Реакция, кажется, разжигает ещё больший гнев в словах Чуи, как будто Дазай загнал его в угол и вынудил к вынужденной обороне. Его стены треснули, фальшивое самообладание потеряно.       Его эмоции обнажены, его гнев неприкрыт.       — Ты серьёзно будешь сидеть здесь и обещать мне, что останешься?       — Да. — Это правда.       — Ты бы остался с каким-нибудь грёбаным заводским мусором?       В тот момент, когда тон Чуи резко повышается, вырываясь из его лёгких, что-то в Дазае обрывается.       — Я бы хотел, — кричит он в ответ. Его собственный голос звучит незнакомо для его ушей; он никогда не повышает его. — Я люблю тебя. Конечно, я бы пообещал.       Глаза Чуи расширяются.       Его рот плотно закрывается.       Несколько человек, занимающих близлежащие скамейки и прогуливающихся по набережной, бросают взгляды в их сторону, пытаясь понять причину криков, но Дазай делает вид, что не замечает их перешёптывания.       В глубине души он молится о том, чтобы необоснованное любопытство незнакомцев не заставило Чую сбежать.       Вместо этого он пристально смотрит на омегу. Он ищет большие голубые глаза, которые моргают, как будто признание Дазая только что его задело.       Он медленно проглатывает комок в горле и снова тянется к руке Чуи.       Рыжеволосый не двигается, губы сложены буквой «о» от крайнего удивления.       Он выглядит как бездомный, как собака, которая впервые ощутила тепло и принятие. Никто не должен так удивляться тому, что его любят, и на краткий миг Дазай задаётся вопросом, не это ли Одасаку впервые увидел в нём много лет назад.       — Я люблю тебя, — снова говорит Дазай. На этот раз мягче. Это требует от него всего мужества, и Чуя становится очень, очень неподвижным под его пальцами, но он продолжает. Он должен выпустить это наружу и упасть навсегда или удариться о землю и прекратить это страдание. — И меня правда не волнует секс, или дети или поиск облегчения для моих гонов, так что перестань вкладывать слова в мои уста.       — Но—       Дазай прикасается большим пальцем к губам Чуи, останавливая рыжеволосого на полуслове.       Он подозревает, что Чуя повторит эту тираду, если он позволит ему говорить.       — Послушай... когда я целовал тебя, у меня вообще не было никаких ожиданий, — говорит он. — Но я не собираюсь слушать, как ты оскорбляешь себя. Так что не заставляй меня приказывать тебе успокоиться и послушать минутку, ладно?       Чуя вздрагивает. Команды могли быть незаконными, но это никогда не мешало альфам их использовать.       — Да, — бормочет он. — Хорошо.       — Дыши, Чиби.       Чуя моргает — раз, другой, выглядя потерянным.       Его глаза всё ещё блестят и его щёки раскраснелись, лоб раскраснелся от смущения до такой степени, что кожа на ощупь кажется лихорадочной, но, по крайней мере, его плечи теперь кажутся немного менее напряжёнными.       — Ладно. Но не командуй мной.       Дазай ухмыляется, проводя большим пальцем по подбородку Чуя. — Я не буду. Я просто предлагаю.       — Ну, не предлагай.       — Видишь? Это отношение гремлина, которое мне нравится~       Он уверен, что уловил улыбку, пусть и слабую, промелькнувшую на лице Чуи.       — Заткнись, — говорит омега. Тем не менее, он делает несколько глубоких вдохов, прежде чем заговорить снова. Рыжие пряди падают на глаза, смешивая невозможный синий и обжигающе красный цвета. — Извини. Этот разговор прошёл не так, как я думал.       В планах Чуи вообще не было разговора.       — Ясно, — гудит Дазай, сжимая руку парня.       Чуя неуверенно сжимает её в ответ. Он наклоняется, мягко ударяясь головой в грудь другого. — Спасибо.       — Тебе не за что меня благодарить.       — Да, — отвечает Чуя, его голос приглушён ветром и его лицом, прижатым к телу Дазая. — Спасибо тебе за то, что принял меня и позволил мне высказаться.       Ты не дал мне шанса, думает про себя Дазай.       Однако вместо этого он обнимает Чую за плечи — окутывая омегу своим теплом, своим запахом. Объятия передают невысказанное, но громкое обещание, что он никуда не денется, несмотря ни на что.       Он наклоняется над маленьким телом, касаясь щекой мягкой макушки головы Чуи. Он осторожно переплетает их пальцы вместе, надеясь, что Чуя не отстранится, и радуясь, когда он этого не делает.       — Конечно. Ты всегда можешь поговорить со мной.       — Это просто чертовски несправедливо. — Голос Чуи дрожит, переходя в жалобный хрип. Внезапно он бормочет в рубашку Дазая: — Ну, отлично, теперь я плачу. Дерьмо, — ворчит омега, почти как по команде мучительно стыдясь слёз, бегущих по его щекам. — Это так неубедительно.       В ответ Дазай просто крепче обнимает его.       — Неужели Чиби собирается утонуть во всех этих слезах? Тебе нужен надувной круг?       — Не будь ослом.       — Я просто спрашиваю. Я не возражаю, только если ты не вытираешь свои сопли о мою рубашку.       Это лучшая попытка Дазая разредить обстановку, поскольку у него есть чувство, что Чуя воспринимает жалость или беспокойство иначе, как оскорбление или ещё одну причину смущаться совершенно нормальной реакции, и его сердце трепещет, как он слышит слабое хихиканье.       — В любом случае, она дерьмовая.       — Говорит царь безвкусной одежды.       — Заткнись, Скумбрия.       В замечании не хватает язвительности, но это достаточно в стиле Чуи, чтобы успокоить Дазая относительно психического состояния рыжеволосого.       Прижимая Чую к себе и зарываясь носом в мягкую гриву длинных волос парня, он пытается быть для омеги таким же твёрдым, обнадёживающим присутствием, каким всегда был для него Одасаку.       У него есть предчувствие, что прямо сейчас Чуе нужен друг — не только парень, но и защитник, лучший друг и партнёр.       Кого-то, на кого можно опереться, на кого можно положиться.       — Ты хороший. Просто выпусти это наружу.       — Мне очень жаль. — Боже, думает Дазай, голос омеги звучит так тихо. — Это неловко.       — Всё в порядке, Чиби, — шепчет он в ответ, уткнувшись носом в волосы Чуи. Он пахнет сладко, смешивая абрикосовый шампунь с естественным сладко-пряным запахом Чуи. — Ты в порядке. Я здесь. Я всегда буду здесь для тебя.       Плечи Чуи дрожат, прежде чем обессилено опуститься. Он утыкается носом в грудь Дазая.       Его пальцы очень нежно ласкают костяшки пальцев Дазая, хотя он, кажется, боится слишком сильно пошевелиться и испортить момент.       — Так…       — Хм?       — Подходящий ли это момент, чтобы сказать, что я тоже, кажется, влюблён в тебя?       Дазай сияет. Он даже не думает, он просто улыбается — его лицо двигается быстрее, чем его мозг, расцветая от осознания того, что это, чем бы это не было, можно спасти. Он никогда не перестанет влюбляться в парня в своих объятьях, но он не одинок.       И он рад, что сидит, потому что на секунду боится, что у него могут подогнуться ноги.       Он примет «Думаю, что люблю тебя».       Он примет неуверенность.       Он примет незавершённую работу.       Он будет принимать каждую крупицу любви, которую Чуя бросит в него, пока не успокоится и не будет готов к разговору о чувствах и статусе отношений.       — Но… — продолжает Чуя, прижимаясь к нему ближе, чем Дазай успевает даже подумать о том, чтобы отстраниться, чтобы заткнуть рыжеволосого. — Но, если мы правда делаем это, ты должен пообещать мне одну вещь.       Несмотря на то, как у него скрутило живот, Дазай кивает.       Это не похоже на хорошую предпосылку.       — Конечно.       — Если этого станет слишком много, уходи.       Не лги мне, никогда. Не разбивай мне сердце.       Просто отпусти меня.       И Дазай предпочёл бы вообще ничего не говорить, потому что он никогда не хочет уходить — он никогда этого не сделает — но он всё равно качает головой в молчаливом согласии. Он отодвигается, освобождая Чую из объятий только для того, чтобы положить обе руки на плечи омеги.       Он ищет его глаза цвета зимнего неба, блестящие дорожки слёз на раскрасневшихся щеках. Голубая гладь океана открывается перед ними и в глазах Чуи.       — Обещаю, — говорит он просто потому, что Чуя должен это услышать — потому что он хочет, чтобы омега чувствовал себя в безопасности.       Это просто подтверждение.       Но, когда он наклоняется и обхватывает лицо Чуи ладонями, сокращая расстояние между ними, прижимая их губы друг к другу в нежном поцелуе, он также говорит «нет».       Нет, я никогда не уйду, говорят его поцелуи. Каким идиотом я был бы?

(Оглядываясь назад, оглядываясь на то, что они сделали и как всё вышло из-под контроля…

Что он за идиот такой?)

________

      К большому удивлению Чуи, в тот вечер Дазай ест настоящую еду без единой жалобы.       Когда они возвращаются домой — прогуливаясь по остальной части набережной рука об руку, Дазай скулит, когда Чуя должен отпустить его руку, чтобы достать ключи от квартиры — Чуя сразу направляется на кухню.       Он готовит, пока Дазай складывает продукты в холодильник и убирает их в кладовую, мягкая эмбиентная музыка из акустического плейлиста в телефоне Дазая наполняет и без того уже умиротворяющую тишину.       Это домашняя сцена, почти романтичная в своей киношной простоте, и Чуя не уверен, что заслуживает этого — он не уверен, что это продлится долго — но тем временем он извлечёт из этого максимум пользы.       Он вспомнит, как Дазай тихонько напевал песенку, протягивая руки, чтобы положить пачку печенья на верхние полки, до которых Чуя никогда не сможет дотянуться.       Он запомнит игривый огонек в глазах альфы, когда тот смотрит на него и уходит, почти читая мысли Чуи и невысказанный вопрос: — Так Чиби всегда будет нуждаться во мне и никогда не уйдёт.       Чуя швыряет в него губкой для мытья посуды, нарочно промахиваясь.       И тут он чувствует на себе пристальный взгляд Дазая.       Альфа смотрит на него как загипнотизированный, большие карие глаза почти отказываются моргать, он следит за движениями Чуи, пытаясь запомнить каждый шаг в рецепте короккэ своей матери. Это его комфортная еда, и чёрт знает, нужен ли им комфорт и тепло после их разговора.       — Это любимое блюдо моей мамы, — объясняет он, бросая взгляд через плечо, чтобы встретиться с зачарованным взглядом Дазая. — У твоей мамы тоже такое было? Я имею в виду блюдо для утешения. Я мог бы сделать его в следующий раз.       Лицо Дазая хмурится.       — Нет, — в конце концов говорит он.       Его голос отдаётся тоскливым, пустым эхом — и тело Чуи сотрясается от неприятного ощущения, как будто он попал в шторм.       — Значит, ты не смотрел, как готовит твоя мама?       — Никогда не было такой возможности.       — Даже твой опекун?       — Мори не из тех мужчин, которые умеют готовить. — Затем Дазай улыбается ледяной улыбкой, которая выглядит так, словно он хоронит тело. — Хотя мне нравится наблюдать за Чуей.       Чуя, конечно, определённо не краснеет.       Однако он всё ещё ненавидит Дазая за то, что он такой хитрый и хорошо подбирает слова.       Помня о своём обещании готовить Дазаю правильную еду каждый день, омега готовит сковородки для риса и необычного салата, который он увидел во французской кулинарной книге, которую он украл у дядей Поля и Артюра.       Дазай жадно набрасывается на всё подряд, выглядя смущённым тем, что кто-то прошёл через боль, готовя для него. Чего он не знает — во что он, кажется, неспособен поверить — так это в то, что это совсем не больно, по крайней мере, для Чуи.       Не если это для Дазая, не если это для того, чтобы сделать альфу счастливым.       Потому что Дазаю придётся выполнять свои обещания в будущем — и Чуя знает, что ещё слишком рано надеяться — но эти заверения уже значили для него больше, чем альфа может себе представить.       Омега предполагает, что Дазай не ведёт себя как маленькая стерва из-за еды, чтобы не рисковать ссорой и не взваливать дополнительный груз на плечи Чуи после их разговора, но— он не будет врать, это хороший ужин. Спокойный.       Когда они сворачиваются калачиком под одеялом с фильмом, руки Дазая обнимают Чую за талию, а его голова прижата к груди Дазая, рыжеволосый задумывается, почему счастье причиняет боль непривычным способом.       Почему ему кажется, что он недостаточно привык к счастью, чтобы ценить его как нечто, созданное для того, чтобы длиться дольше одного мимолётного мгновения? Он задаётся вопросом, почему он не может полностью оценить присутствие Дазая как человека, который приложит усилия, чтобы остаться.       Однако он старается не слишком много размышлять об этом, позволяя тёплой руке Дазая лениво расчёсывать его волосы до такой степени, что он почти засыпает на половине фильма, наслаждаясь ощущением покоя.       Может быть, это и не так намного, но после признания Дазаю ему стало легче.       И позже той ночью, когда омега стоит перед зеркалом в ванной, чистя зубы в поношенной футболке с рисунком и старых спортивных шортах, которые он переработал в пижаму, он слышит Дазая в коридоре и останавливается.       Шатен ковыляет в свою комнату; затем звучит щелчок двери, тихий скрип петель.       В голове Чуи расцветает безумная идея.       — Дазай, — зовёт он, глядя на дверь ванной.       Он не называл альфу по имени с того самого дня, втайне и глупо боясь разрушить какое-нибудь заклинание. Дверь открывается, и альфа возвращается в ванную, просовывая голову внутрь.       — Да?       Чуя мысленно делает глубокий вдох, подбадривая себя для того, что он собирается предложить.       Это может показаться глупым, но для него это как своего рода большое дело. И—       Ладно.       Они уже спали вместе, и это было нормально, но теперь всё по-другому.       Чуя поднимает руку, давая знак Дазаю подождать, пока он прополощет рот. Дазай прислоняется к дверному косяку на краю его периферического зрения, расслабленный и терпеливо ожидающий, скрестив руки на груди, пока Чуя выплюнет воду и зубную пасту в раковину.       — Это добавляет ненужного напряжения, — гудит альфа, в его голосе сквозит веселье.       Чуя отмахивается, даже не взглянув.       Он закрывает кран.       На этот раз он намеренно медлит, после комментария, потому что карма — мелкая стерва, но Чуя ещё хуже.       Затем он опускает зубную щётку обратно в стеклянный стакан и резко вдыхает. Он может это сделать, говорит он себе, сердце колотится у него в горле. Он может спросить об этом.       — Чт—       — Мы вместе, вместе, верно? — Выпаливает он, поворачиваясь к Дазаю.       Глаза альфы расширяются, он застигнут врасплох и очень уязвим. Он выпрямляется.       — Если ты хочешь, — пытается он.       — Итак— ты хочешь остаться в моей комнате?       Дазай напрягается, лень в его скрещенных руках сменяется едва сдерживаемым напряжением.       Его брови опускаются, практически не оставляя места над переносицей. Он не говорит «Да». Он ничего не говорит. Он просто выглядит озадаченным, потому что они уже некоторое время живут в комнате Чуи.       Но на этот раз всё по-другому, хотя это трудно объяснить.       Чуя делает вдох.       — В смысле, ты ведь знаешь моё гнездо, верно? То, что мы делаем.       — Я знаю, Чиби, — говорит Дазай, тёмные глаза изучают его лицо.       Чуя смачивает губы, чувствуя, как румянец расползается по щекам и ушам.       — Да, хорошо, эта штука с гнездом. — Он тянется к раковине и вертит кран, просто чтобы что-то сделать руками, избегая взгляда Дазая. — Моё гнездо, как ты уже видел, не самое подходящее. Я не занимаюсь этим дерьмом с запахом одежды, потому что в прошлый раз, когда я пытался украсть одежду своих дядей, она оказалась дизайнерской, и это закончилось трагедией. И ещё я не знаю, как это делать, но я подумал, что мы могли бы, я не знаю, спать вместе, и я мог бы использовать твои рубашки. Выбери занавески, подушки или что-нибудь ещё. — Он не дышит, его лёгкие горят с каждым глотком воздуха, который он не глотает. — Я мог бы приложить усилия, и мы всё ещё могли бы целоваться, и я—       — Чуя, притормози.       Само по себе это не звучит как команда, но это останавливает Чую от того, чтобы открыть рот. Это успокаивает его чувства, как расслабляющее объятие, вызванное альфой тепло окутывает его. Чуя задаётся вопросом, существуют ли мягкие команды?       Может, так оно и есть.       Может, Дазай — просто мягкий альфа.       — Да. Извини.       — Тебе не нужно заставлять себя, — добавляет Дазай, взвешивая каждое слово. — Особенно после того, что ты мне рассказал. Это нормально — делать это медленно.       И тут до Чуи доходит: он был слишком занят, будучи взволнованным, чтобы чётко сформулировать то, чего он хочет. Вау. Он идиот.       Он поднимает обе ладони, чтобы остановить Дазая, прежде чем альфа заговорит и предположит худшее.       — Ох, нет, я не беспокоюсь о сексе, — поясняет он. — Просто— знаешь, сделать гнездо нашим и спать там? Мы можем там обниматься. Я не знаю, может быть, поцелуй или ещё какая-нибудь хрень.       Ухмылка, которая появляется на губах Дазая, волчья.       — …Поцелуй или ещё какая-нибудь хрень, да? — повторяет он.       Чуя чуть не бьёт его от явного смущения.       — Заткнись.       — Чиби такой романтичный.       — Я не привык к этой штуке!       — К общению? Или «поцелуям или ещё какой-нибудь хрени»? — Дазай издевается, эта приводящая в бешенство улыбка всё ещё на лице. — Потому что, честно говоря, у тебя неплохо получается. — Его ухмылка растягивается, глаза блестят. — Я имею в виду поцелуи. Общение — это примерно шесть из десяти.       — Я пиздец как ненавижу тебя, — говорит Чуя, закатывая глаза к потолку.       — Нет, ты не прав, — напевает Дазай, и то, как он изгибает брови, наполняет Чую жгучим смущением. Хуже всего то, что он прав. — Тогда я быстро переоденусь и присоединюсь к тебе. Принести несколько подушек и одежду?       Чуя кивает. — Да, мож—       — Крепость из подушек! — Дазай визжит слишком восторженно, исчезая в коридоре и бегом направляясь в свою комнату, пока он добавляет: — Люблю тебя, буду прямо там.       Это оставляет Чую застывшим, с колотящимся сердцем и глазами, прикованными к тому месту, где секундой ранее стоял Дазай.       Ленивая задница Дазая никогда не бегает.       Люблю тебя.       Дазай любит его.       Это уже звучит так правильно.       Улыбаясь про себя, Чуя думает, что он никогда, никогда не захочет к этому привыкать.       Будет слишком больно, если что-то пойдёт не так — когда что-то пойдёт не так. Даже если слова Дазая звучат идеально. Даже несмотря на то, что он уже проходил через это, Дазай ведёт себя так, будто быть представленным мягкости гнезда Чуи в качестве его парня — большая честь.       — Это не мило или что-то в этом роде, — бормочет Чуя, когда Дазай проскальзывает под одеяло. — Я ещё даже не повесил занавески. И мы можем пойти за подушками.       — Если ты хочешь.       — Тебе что-нибудь не нравится?       — Это прекрасно, — говорит он, прекращая начинающуюся тираду Чуи поцелуем.       Это заставляет Чую замолчать, вызывая у него мечтательную улыбку в промежутках между нежными поцелуями и пробными ласками.       Дазай тоже не может до конца в это поверить. Чуя влюбляется в него.       Насколько это безумно?       Их поцелуи в ту ночь были медленными и глубокими.       Их руки блуждают, Чуя оттаял и потерял в контакте, а руки Дазая под его рубашкой поглаживали упругую поверхность пресса омеги. Его разум наполнен низким вибрирующим мурлыканьем Чуи, его мозг затуманен тем, как Чуя покусывает мочку его уха, прежде чем провести языком по пахучим железам на шее Дазая, под челюстью.       В ответ он трётся щекой о шею Чуи, напевая ему так же громко. Восторженный, опьянённый феромонами, любовью и безопасностью.       Чуя засыпает первым, до сих пор с именем Дазая на губах и ртом альфы на своей шее. Очень нежно Дазай баюкает тело рыжего в своих объятьях. Его губы задерживаются на медных локонах Чуи, он проводит ладонями по запаховым железам у основания шеи омеги.       Это странно — погружаться в сон, будучи окруженным запахом дома.       Он проводит кончиками пальцев по гладкой коже, когда Чуя во сне прижимается ближе, губы шепчут имя Дазая в его снах.       Для альфы это кажется самым безопасным местом в мире.       Дазай никогда не спал хорошо, его ночи были наполнены смесью беспокойства, бессонницы и постоянной усталости, от которой он никогда не может избавиться; он вообще редко спит. Но засыпание под биение сердца Чуи, переплетение конечностей и губы так близко, чтобы они могут дышать друг другом, наполняет его радостью.       Успокаивающее присутствие омеги и обволакивающая сладость его запаха укачивают Дазая.       Это лучшее, что он когда-либо испытывал, хотя у него всё ещё есть предчувствие, что его разум никогда не будет работать так, как у всех остальных.       Он никому не говорил, и уж точно не Чуе, но, возможно, ему нужно поговорить с Одасаку об этом страхе, таящемся в глубине его головы, усиленном воспоминаниями о его родителях.       Потому что нет, его мать никогда не готовила для него. Он не помнит, зачем она это сделала.       Но даже этот страх перед тем, что его не заставят жить и выдерживать жизненные невзгоды, отступает на задний план разума альфы, когда он засыпает, держась за Чую. Его Чую.       В ту ночь Дазаю не снятся сны, и он рад этому.       Чуя останавливает их.       Его присутствие подобно свету в бурю, подобно полной луне в бесконечной ночи.       Омега дополняет его, спасает его, даже не замечая этого, и делает его лучшим человеком. Чуя заставляет его чувствовать себя желанным, в безопасности, защищенным от призрака Мори, его родителей и его наследия.       Дазай благодарен за это.       Он задаётся вопросом, как долго это продлится.