Paperweight

      — Возвращайся в постель, Чииииби~       Игнорируя возмущения Дазая, доносящиеся из гнезда, Чуя задерживается у стола.       Сделав глубокий вдох, он позволяет своему взгляду скользнуть по обработанной поверхности кварца в своей руке. Он цепляется за маленькое ожерелье ещё мгновение, в горле пересыхает каждый раз, когда он вспоминает, что маленький предмет в его руке — подарок от Дазая: «случайный подарок, для которого не нужна причина», сказал тогда альфа.       Он не может до конца понять, почему или как, но Дазай увидел что-то в витрине магазина, когда возвращался домой из библиотеки, и подумал о Чуе. Это так неожиданно и мило, что омега до сих пор не уверен, как реагировать.       Именно эти маленькие, продуманные знаки внимания являются неотъемлемой частью их отношений; Чуя каждое утро готовит ему бенто, букет, который Дазай купил по дороге домой. Но это неожиданно.       Камень кажется живым под подушечками его пальцев.       — Почему? — спрашивает он.       Дазай останавливается. — Я же говорил тебе.       — Скажи ещё раз.       — Я увидел его, и оно напомнило мне о Чуе. — Дазай колеблется. — Разве кварц не твой камень при рождении?       Так оно и есть. Боже, Чуя улыбается, это так.       Дазай помнил.       — Он прекрасен, — говорит он, когда всё остальное не сможет выразить его чувства.       — Я знаю. В конце концов, я самый лучший парень на свете.       Парень.       Как странно звучит это слово, когда Чуя пообещал себе, что никогда больше не влюбится в другого альфу. Но влюбиться в Дазая было легко, а влюбляться в него всё больше с каждым днём ещё легче.       — Мы встречаемся всего месяц. Ты не должен меня баловать.       — Неправильный ответ. Это именно то, что я должен делать.       — Хм. Я люблю это, — бормочет Чуя себе под нос, не в силах оторвать взгляд от подарка.       Дазай смотрит на него, и его глаза сияют. Он околдован.       — А я люблю тебя, — кажется, говорит взгляд альфы, хотя они редко обмениваются такими признаниями, предпочитая показывать свои чувства. Чуя держится за кварц, бледный камень сияет под светом.       Цепочка становится теплее, переплетается в его пальцах, как змея, как любовник—       — Чуу~я!       Чуя издевательски хохочет, кладя ожерелье на стол рядом со своим плаксивым парнем.       Дазай по-детски надулся, что заставляет его казаться моложе, его надутые щёчки полны воздуха, а пушистые пряди мягко падают на лоб. Уголки губ рыжеволосого подёргивается вверх, улыбка нежная и неосторожная.       — Ты похож на буррито, Скумбрия, — говорит он.       Дазай в знак протеста извивается между подушками и надушенными пушистыми       свитерами, в результате чего ещё больше запутывается в одеялах своими долговязыми конечностями. Его алебастровая кожа до сих пор покрыта бинтами, и Чуя умирает от желания узнать, что под ними, но не осмеливается спросить.       Как и в случае гнезда Чуи, их отношения по-прежнему находятся в стадии разработки; каждый день происходят маленькие шаги.       — Если я и в правду похож на буррито, может тогда слизняк признает во мне своего любовника и перестанет предпочитать камень мне!       — Не ревнуй.       — Чуя любит ожерелье больше, чем меня.       — Оно от тебя, — указывает он, игнорируя, как хмурый взгляд Дазая превращается в озорной, когда Чуя избавляется от своей футболки, оставаясь только в пижамных штанах. Таким образом, он может позволить Дазаю легко окутать его запахам вербены и шторма, поскольку все его железы открыты и доступны. — Оно красивое, и мне оно очень нравится, так ещё и от тебя. Вот почему мне оно нравится.       — Клянусь, Чиби получит много подарков. Альфы должны ухаживать за своими омегами.       Улыбка Чуи исчезает.       — Никто никогда не удосуживался ухаживать за мной после того, как я признавался во всём, — говорит он.       Прежде чем он успевает закончить предложение, Дазай уже высвобождается из клубка одеял, чтобы утащить его в гнездо. Губы альфы на его губах, нежные и успокаивающие. Это такой поцелуй, который замедляет работу встревоженного мозга Чуи, который успокаивает его беспокойный разум.       Губы Дазая на вкус как саке, мята и дым, и Чуя посасывает их, успокаиваясь, прежде чем он успевает загрустить о своём прошлом. Он напоминает себе, что не имеет значения, сможет ли Дазай быть его будущим.       — Я всегда буду ухаживать за Чуей, — бормочет Дазай в ответ на улыбку своего парня, его голос глубокий и хриплый. Это пробуждает экстатическое чувство во внутренностях Чуи. Вместо ответа рыжеволосый наклоняется и открывает рот, чтобы приветствовать теплый язык Дазая, покусывая его верхнюю губу. Его руки перебирают мягкую тёмную массу волос Дазая.       — Обещаешь?       — Обещаю, — говорит Дазай.       Чуя смущённо улыбается, жар распространяется по его щекам. Мысль о том, что за ним ухаживают, смущает его в хорошем смысле. — Ну, для протокола, я тоже всегда буду ухаживать за тобой. Наверное, поделиться секретом бенто дяди Поля — мой способ сказать, что я ценю тебя.       — Я ценю тебя?! — Вторит Дазай с тихим вздохом — насмешливо-испуганным, с широко раскрытыми медово-золотыми глазами.       Чуя хихикает.       — Просто шучу. Ты мне нравишься, Дазай, — он вносит изменения, нависая над губами другого. — Ты мне очень нравишься.       Даже когда Чуя опускает голову, чтобы потереться щекой о шею Дазая, потираясь об неё, как кошка, с приглушённым мурлыканьем и добиваясь вибрирующего мурлыканья от своего парня, альфа под его руками кажется нереальным.       Но он примет запах Дазая, и обещание, и подарок, и любовь.       Чуя нуждается в этом.       Он никогда не осознавал, насколько сильно его сердце нуждалось в передышке, прежде чем он позволил себе опереться на Дазая.       И это нормально — провести вечер в его гнезде, целуясь и купая друг друга в соответствующих запахах, потому что Дазай никогда не просит о большем. Он видел, как напрягся Чуя, когда он однажды сжал его задницу, и больше никогда так не делал.       Дазай ждёт, день за днём выполняя своё обещание.       И Чуя поймал себя на том, что надеялся.

________

      В тот вечер, когда он спросил о Мори, Чуя ожидал, что Дазай выложит ему какую-нибудь основную информацию и оборвёт разговор.       Всё, что Чуя знал об Огае Мори, это то, что он хирург, альфа и, по-видимому, утопает в деньгах. Он знает, что Дазай никогда не говорит о нём, и он не ожидал ничего большего. Это была светская беседа во время приготовления ужина.       Но светская беседа способна превратиться в чудовище; всё, что для этого требуется — это одна оговорка.       И в ту ночь Чуя оговорился.       Он просто хотел узнать больше об альфе; его альфе.       Он не думал об этом вопросе, пока не увидел, что Дазай смотрел на него широко раскрытыми глазами и застыл на месте, как будто вопрос («ты что-нибудь слышал от своего опекуна? С ним всё в порядке?») задел его.       — Дазай? — Подсказывает он, искоса поглядывая на другого, пока помешивает куриный бульон в кастрюле.       Он готовит карри, всё ещё выполняя обещание заставить Дазая есть хотя бы одну приличную тарелку каждый день; и возможно, только возможно, он сможет заставить альфу тоже открыться.       Через секунду Дазай качает головой.       Он проводит рукой по его волосам, элегантно прислоняясь бедром к кухонной стойке.       — Меня не волнует, в порядке ли он, Чиби.       — Почему? Вы что, поругались? — Он хмурится. — Он оплатил твой счёт сегодня в кафе, вот почему я спрашиваю.       — Неужели? Ну и хорошо.       — Ты не знал?       — Я избегаю разговоров с ним столько, сколько могу. В противном случае, это заканчивается чем-то… — Он стискивает зубы. — Как в то утро.       Брови Чуи приподнимаются. — То утро?       — Когда я встретил тебя.       А.       Удивлённый, Чуя оставляет деревянную ложку и булькающий бульон, чтобы повернуться в сторону Дазая, сканируя его лицо, чтобы понять, о чём на самом деле думает альфа. Он замечает, какими маленькими внезапно кажутся долговязые конечности Дазая, завёрнутые в слишком большой лазурный свитер. Его плечи тоже кажутся слегка сгорбленными, как будто разговор высасывает из него силы.       Его опекун, должно быть, ужасен, раз привёл Дазая к выступу моста, а Чуя понятия не имел.       — Чёрт. Прости.       — Я не хочу думать об этом. — Голос Дазая режет его, острый, как нож. Но, несмотря на то, что его плечи и руки остаются скрытыми под синими рукавами, голова Дазая опускается, тёмные кудри на мгновение закрывают лицо альфы. Когда он поднимает лицо, на нём улыбка, сильно обнадёживающая, но его запах выдаёт истинные чувства. Отчаяние. Одиночество. — И это не имеет значения.       — Дазай…       — Я думал, что был готов сделать этот шаг, Чуя.       Он думал, что готов к прыжку. Но это оказалось не так.       Воспоминание заставляет Дазая захихикать — хриплый смех, который звучит опасно похоже на вой раненого зверя.       Униженный, Чуя делает шаг вперёд.       Он обнимает Дазая, обвивая руками шею альфы и притягивая его для поцелуя.       Для медленного, нежного поцелуя.       Дазай целует его в ответ, как будто мир уходит у него из-под ног. Он цепляется изо всех сил, одной рукой обнимая бедро Чуи, а другой обнимая его затылок, чтобы удержать его рядом — чтобы никогда не отпускать.       Чуя проводит губами по запаховым железам Дазая, надеясь поделиться частью своей силы, прежде чем он снова поднимет голову, чтобы захватить губы альфы.       — Я рад, что ты этого не сделал, — шепчет Чуя. — Я так рад, что ты этого не сделал.       — Теперь нас двое.       — Ты очень сильный, Осаму, — говорит он. Может быть, пришло время, чтобы это имя звучало знакомо, чтобы Дазай мог чувствовать себя непринуждённо в своей собственной шкуре. Чтобы Дазай мог влюбиться в своё собственное имя так же, как это сделал Чуя. — Ты сильный.       — Спасибо тебе, Чиби. — Он прижимает их лбы друг к другу. — Знаешь, я серьёзно влюблён в тебя. С эмодзи цыплёнка и всем прочим.       — А. Опять этот чёртов эмодзи цыплёнка.       — Это значит, что я серьёзен, — повторяет Дазай, касаясь кончиком своего носа к носу Чуи. — Я благодарен, что нашёл тебя. Я люблю тебя.       — Я тоже, ‘Саму. Я тоже.

________

      — Чуя! Мы встречаемся, почему ты такой злой? — ноет Дазай, поворачивая бумажный стаканчик, чтобы показать быстрые каракули рыбы, нацарапанные на нём.       Чуя пожимает плечами, одаривая его очаровательной улыбкой. — У меня же есть привилегии, как твоего парня?       — Но—       — Потому что ты этого заслуживаешь, — сухо комментирует Акутагава.       Говоря это, он не прекращает мыть блендер, невозмутимый, даже несмотря на то, что альфа издаёт пронзительный визг.       Со стороны Дазая Рампо тихо фыркает.       Он хотел представить единственного человека, который ему нравится на всём курсе, своему (подлому) парню, поэтому он зашёл в кафе после целого дня занятий в библиотеке, но Эдогава Рампо, похоже, наслаждается шоу больше, чем помогает другу. Или, если хотите, дружелюбный соперник.       Альфа обхватил ладонями большую чашку горячего шоколада, изумрудные глаза весело блестят. Кажется, он проводит лучшее время в своей жизни в игривом хаосе, который Дазай привнёс в тихую кофейню.       Щёлкнув языком, Дазай свирепо смотрит на Акутагаву. — Я думал, что теперь мы друзья. Ты мой любимый Маленький Вампир~       — Тот факт, что ты встречаешься с моим другом, не делает тебя моим другом.       — Я дружу с Ацуши!       — Это то, во что Ацуши хочет, чтобы ты поверил, — выпаливает Акутагава в ответ, и у Дазая отвисает челюсть. Чуя медленно хлопает со своего места у кассы, сарказм сочится из этого жеста, хотя в его глазах игривый огонёк.       — Я думал, ты представишь меня своим друзьям, — прихорашивается Рампо с некоторым удовлетворением. — Посмотри на это. Высокий и могучий Дазай, над которым издеваются омеги.       — Мы правда любим его, — вмешивается Чуя, по-прежнему ухмыляясь, с защитным тембром, благодаря которому что-то оттаивает в груди Дазая. Это чистая, нехарактерная привязанность — Чуя вежлив и очарователен, но он редко открыто игрив при незнакомцах. — Клянусь, так и есть. Мы просто дразним его.       Акутагава цокает. — Извини, я не в счёт. Он не прошёл проверку на атмосферу.       Чуя ухмыляется в сторону Рампо, указывая на молодого омегу, всё ещё держащего в руках блендер. — Не обращай на него внимания. Рю находится на стадии отрицания.       — Он злится на то, что мы с Чуей усыновим его, — добавляет Дазай.       Рампо фыркает. Сейчас Акутагава всего на два года младше их, но дело в том, что у Дазая никогда не было друзей моложе: он всегда наслаждался общением только с Одасаку и Анго, которые старше, работают полный рабочий день и о которых нужно заботиться.       И это странно, верно?       Он привёл Рампо, даже не близкого друга, а соперника из универа, встретиться с Чуей в кафе, до того, как он познакомил своего парня с Одасаку и Анго.       Каждый раз что-то останавливает его, нашёптывая, что сейчас неподходящее время.       — Он хочет, чтобы его усыновили? — Спрашивает Рампо, искоса поглядывая на Акутагаву.       Парень невозмутим. — Нет.       Его ответ, однако, еле слышен из-за того, что Дазай и Чуя вместе выдают: — Да!       — Эй! Тогда, по крайней мере, плати за меня!       Дазай наклоняет голову, невинно моргая в направлении парня. Его хватка на ванильном латте ослабевает, а губы приоткрываются в любопытстве. — За что? — Спрашивает он. — За готические колоды таро? За викторианские рубашки умирающего ребёнка? За цветы для Ацуши-кун?       — За еду Диабло!       — Кролика Рю, — говорит Чуя в сторону Рампо.       — Верно. Хорошо. Он может съесть безвкусную одежду Чуи, — отвечает Дазай, игнорируя острый взгляд своего парня.       — Или твои дерьмовые бинты, — грохочет Чуя. — В любом случае, Гин и Ацуши получат пособие, потому что они самые надёжные.       Рыжеволосый ухмыляется, говоря это, голубые глаза горят весельем, когда Акутагава вздыхает и смотрит на потолок.       И это просто шутка ради Рампо, всё очень весело, но Дазай ловит себя на мысли, что успокаивающий, любящий тон Чуи однажды может перерасти в отношение любящего родителя. Чуя будет великолепен с детьми.       Может не сегодня, и уж точно не завтра, но когда-нибудь. В будущем Дазай видит себя с Чуей и их детьми.       Акутагава хмурится, переводя взгляд с Рампо на пару.       — Значит, я не получу денег?       — Не-а. Твои отцы бедные, — напевает Дазай, посмеиваясь, когда Чуя ворчит себе под нос «дерьмо, а ведь правда», как будто он не проводит ночи за покупками в интернет-магазинах, когда у него стресс. Ничто так не успокаивает душу, как модный улов, по крайней мере, он так говорит.       — Вы двое не годитесь на роль моих родителей, — заявляет Акутагава.       Хмыкающий звук, издаваемый Рампо, отрывистый, почти задумчивый. — Ага. Звучит именно так, — говорит он, выталкивая букву п.       Его комментарий заставляет Акутагаву сделать жест с его сторону и приподнять бровь в немом «видишь?!».       Тут же, запрокинув голову, Чуя разражается искренним смехом. На мгновение Дазай забывает, как дышать. Они знают друг друга уже некоторое время, но звук смеха Чуи всё ещё отдаётся эхом в его голове, как в первый день.       Он по-прежнему любит его, как будто впервые услышал.       Однако он, должно быть, пялился как идиот и, возможно, запах выдаёт его, источая похоть, потому что острый локоть Рампо не так уж незаметно попадает ему между рёбер. Другой альфа ниже его, на идеальном росте, чтобы ткнуть его в самое больное место.       Дазай вздрагивает, возвращаясь в настоящее.       — Но даже если мы разделим опеку над нашими детьми, Чуя всё равно дал мне чашку с рыбой, — протестует он.       — Потому что ты Скумбрия, — объясняет Чуя. Призрачная усмешка всё ещё звучит в его голосе, согревая его, даже когда он указывает на латте Дазая. — Моя Скумбрия.       Дазай предполагает, что он может принять это. Он может быть Скумбрией Чуи.       Омега сверкает дерзкой, самоуверенной ухмылкой, и колени Дазая подгибаются.       Альфа собирается ответить, когда дверь со звоном открывается, показывая группу из трёх клиентов — пару школьниц и мужчину, идущего за ними. Прибывшие не источают никакие запахи, их сопровождают только хихиканье двух девушек и слабое позвякивание ремешков их телефонов.       Улыбка Чуи исчезает, его внимание переключается на людей, вошедших в кафе, когда он выпрямляется. Он вытирает руки о свой жёлтый фартук.       — Точно, — гудит он. — Мы должны работать.       — Наконец-то, — шепчет Акутагава, направляясь к кофеварке.       Медленные послеполуденные часы, когда нечего делать, всегда чертовски утомляли молодого омегу. Дазай не совсем согласен, так как он предпочёл бы слоняться вокруг Чуи весь день, но сейчас он мало что может сделать.       — Мы пойдём посидим, — предлагает Дазай, оглядывая столы.       — Да. — Чуя послушно наклоняется вперёд для поцелуя. Дазай встречает его на полпути мягким дребезжащим звуком из глубины его горла. — Я сделаю перерыв после этих распоряжений.       — Пожалуйста, — бормочет Дазай в губы своего парня, не заботясь о том, насколько нуждающимся он звучит.       Он отстраняется от Чуи без особого протеста, потому что знает, что рыжеволосый пнёт его за то, что поставил его в неловкое положение перед клиентами.       Хотя они всего лишь быстро чмокнулись, это всё равно заставляет Дазая мурлыкать; он почти трётся лицом о шею Чуи, окутывая его своим запахом, когда вспоминает, что его парень работает. Согласно закону, запахи на рабочем месте должны быть нейтральными, чтобы избежать инцидентов.       Однако он обещает себе, что позже как следует обнюхает своего Чиби.       Поскольку он чувствует осуждение Рампо — нечитаемое и не совсем дружелюбное — у Дазая есть предчувствие, что его всё равно обвинят в том, что он дал слабину при другом альфе.       Однако, как только они усаживаются, другой альфа не сразу начинает говорить. Он долго смотрит на Дазая через круглый железный стол, изучая его, как будто может проникнуть в его душу, прежде чем в конце концов говорит: — Я понял.       Дазай хмурится. — Что?       — Ты только что кое-что прояснил.       Потягивая латте, изображая безразличие, Дазай не уверен, что выбивает из колеи больше: уклончивый голос альфы или его лицо, непроницаемое, как тяжёлая запертая дверь.       Дазай никогда не понимал причину, по которой альфа так сильно выбивает людей из колеи, и почему его интеллект и жизнерадостность расстраивают как профессоров, так и сверстников.       Он никогда не мог точно определить, говорит ли Рампо загадками, потому что его мозг работает быстрее и усерднее, чем у большинства, или это только для того, чтобы разозлить своих собеседников, превращая их в беспомощных марионеток, вовлечённых в разговор, который может полностью понять только альфа. Он объективен до жестокости и никогда не боится говорить правду. Даже когда она неприятная.       Особенно если она неприятная.       Он слишком честен и слишком умён, Рампо, и людям это не нравится; людям не нравятся гении. Им не нужен современный Шерлок Холмс, потому что всё необычное отпугивает людей.       Но Дазай не марионетка. Он такой же умный, такой же сообразительный, как Рампо.       Он полностью равен другому альфе — в конце концов, в этом суть их дружеского соперничества.       — И что бы это должно значить? — Подталкивает Дазай.       Изумрудный взгляд Рампо проникает прямо под кожу другого альфы. Он оседает в желудке Дазая, как паразит, где и досаждает ему.       — Ты просто позволил мне выиграть пари в этом году. Я надеюсь, ты готов подарить мне лучшее в этом году, потому что в остальном ты будешь занят.       Дазай ухмыляется.       — А, — говорит он. — Я в этом сомневаюсь.       Я скорее умру, чем займу второе место в чём-либо.       Они оба альфы, оба доминирующие и в академическом плане борются за первое место на своём курсе. Они стремятся доказать, что они лучше всех остальных, но больше всего они хотят доказать, что они лучше друг друга.       Однако большинство людей не знают, что самооценка Дазая — это карточный домик.       Он может вести себя самодовольно, но это не так.       Даже запах Рампо — жжёного сахара, мяты и трав, очень слабый, но всегда присутствующий — сильнее, чем его собственный.       — Модный Фартук вон там, кажется, думает по-другому. Ты будешь слишком отвлечён, чтобы заботиться об экзаменах, — предполагает Рампо. — В хорошем смысле или в плохом. В зависимости от того, как всё пойдет.       — Ты делаешь поспешные выводы.       — Я анализирую факты, — пожимает плечами Рампо — без злого подтекста, только жестоко честное мнение. — У тебя недостаточно часов в сутках, чтобы совмещать занятиях, твои привычки к выпивке и твоего омегу. Так что я выиграю.       Когда он наклоняет голову, альфа слышит то, чего Рампо не говорит: Дазай это бомба замедленного действия. Он нестабилен. Он недостаточно уравновешен, чтобы поддерживать отношения, тем более здоровые отношения, подобные тем, что у него с Чуей.       Сколько пройдёт времени, прежде чем что-то вызовет следующий взрыв? Рампо был свидетелем предыдущих взлётов и падений Дазая, пусть и издалека. Он уже ясно дал понять, что, по его мнению, Дазаю нужен психотерапевт, а не ещё одно отвлечение.       Кто знает, что он может сделать со следующим падением.       Он может впасть в спячку, глотать таблетки, как конфеты, бросить университет, исчезнуть и переехать в другую страну.       (Правда в том, он мог бы поступить и похуже.)       — Посмотрим, Рампо-сан, — отвечает он, хотя в его голосе не хватает борьбы.       Люди всегда говорят, что работать с ним и Рампо в одном классе — всё равно, что плавать с двумя акулами, кружащими вокруг друг друга. Теперь, несмотря на сильный аромат кофе, Дазай почти чувствует запах крови в воде.       — Раз ты так думаешь, — говорит Рампо, небрежно пожимая плечами. — Я всегда прав. Ты это знаешь.       — Я сам довольно хорош в предсказаниях.       А, но на этот раз он хочет быть прав, не так ли? Он желает, чтобы всё шло так, как он хочет. Это всегда портит даже самые точные расчёты, самые надёжные прогнозы: надежда всегда всё портит.       — Верно. Я всё ещё лучше, — щебечет Рампо, веселье сияет в его изумрудных глазах.       Дазай отключается. Он не протестует, погружаясь в свои мысли, делая долгий глоток ванильного латте.       В конце концов, он владеет Чуей, а Чуя владеет им в ответ. Они — безопасное пространство друг для друга.       Чуя будет держать его в равновесии.       Это успокаивающая мысль, за которую можно уцепиться, когда Дазай оглядывается через плечо. Чуя и Акутагава машут девушкам, когда те выходят из кафе со своими холодными напитками, в нетронутой школьной форме и позвякивающими ремешками для телефонов.       Он следит за происходящим, провожая девушек взглядом, но на самом деле он не видит их.       Благодаря вездесущему реализму Рампо, альфа понимает, что это может привести к катастрофе. Никто никогда не предупреждал Дазая, что любовь может быть на вкус как ответственность, что это пугающе обнажает человечность больше, чем беспричинные игры.       Чтобы иметь будущее с Чуей, он должен жить дальше. Это может показаться очевидным, но это не так, когда простой акт жизни становится рутиной. Каждое утро Дазаю приходится активно выбирать, как жить; это акт храбрости, и это причиняет боль.       Он не может обещать Чуе вечность, только остаток своей жизни — а она может быть короткой.       Он хочет жить, он правда хочет прилагать усилия всякий раз, когда он с омегой, но что, если он такой…

Что делать, если он кончит так же, как его родители?

      — Как бы то ни было, вы двое выглядите счастливыми. — Рампо добавляет это так, как будто он только что не опроверг уверенность Дазая.       — Да. Я полагаю.       — Модный Фартук хороший парень. Может, тебя больше не будет волновать наше пари.       Дазай вздыхает.       Он собирается сменить тему, когда неожиданный запах заставляет его ноздри раздуваться: нервозность Чуи, страх Акутагавы. Затем, он слышит это.       — Мои друзья сказали, что здешний бариста сексуальнее девушек, и чёрт— они были правы.       Шея Дазая почти ломается, когда он поворачивается, пристально глядя на оставшегося клиента.       Акутагава сидит на корточках перед холодильником, запасаясь новыми порциями молока, в то время как Чуя стоит у кассы лицом к мужчине. Громоздкий, сложенный из таурина бета — максимум тридцати пяти лет, сальные чёрные волосы, покрытая пятнами кожа — источающий самодовольство и жадный, жестокий тип доминирования.       Из тех парней, которых Чуя мог бы легко обогнать своим колючим языком, если бы не эта маленькая, раздражающая штука, называемая обслуживанием клиентов.       Чуя сто раз давал понять, что у его работы и общества есть правила; правила, которые Чуе не нравятся, правила, которые не всегда справедливы по отношению к омегам, но он всё равно должен их соблюдать.       Дазай почти вскакивает на ноги, но рыжеволосый едва заметно качает головой.       Давай не будем устраивать сцен, говорят его голубые глаза, когда он ободряюще улыбается Дазаю. Я справлюсь.       Дазаю это не нравится, но он подчиняется и остаётся на месте.       Он беспомощно слушает «Спасибо. Что я могу вам предложить?» и к хриплому дыханию беты. Ответ заставляет кровь альфы закипеть.       — Что тебе нравится?       Чуя колеблется.       — Это зависит от обстоятельств, — говорит он, явно надеясь, что мужчина сдастся и оставит их в покое.       — Ха— ты знаешь, обычно я не увлекаюсь мальчиками.       «Мальчики не грёбаный заказ кофе, ты, ослиный кусок дерьма», вот что Дазай может прочитать на лице своего парня, хотя бета не обращает внимание на выражение лица.       — Вам нужно сделать заказ, — повторяет Чуя, его голос как сталь под вежливой поверхностью. — В противном случае, пожалуйста, уходите.       Бета ухмыляется.       Он один из тех парней, которые слышат «отвали» и принимают его за «трахни меня». Нога Дазая нервно дрыгается.       — Парни омеги такие дерзкие, когда я беру их за задницы, но для тебя я мог бы сделать исключение. Ты красивее, чем здешние девушки.       Чуя хмурится, его глаза становятся грозными, когда он осматривает мужчину, словно оценивая, насколько большой угрозой он может быть.       Он не может по-настоящему ударить в ответ, если клиент не причинит ему вреда.       — Ну, я не девочка. Пожалуйста, сделайте заказ и—       Прежде чем его просят уйти в третий раз, мужчина бросает взгляд на доску.       — Принеси мне кофе, — говорит он. Это звучит требовательно, и Дазай задаётся вопросом, хватает ли у беты клеток мозга, чтобы вообще прочитать меню. — Всё, в идеале всё, что ты хочешь, любимый.       Дазай сжимает руки в кулаки, ногти впиваются в плоть.       Он видит Чую, его застывшую улыбку и тихие признаки нервозности в Акутагаве. Он видит их, но в его мыслях бета уже истекает кровью.       Мысленно он уже избивает этого ублюдка до полусмерти.       Он пинает тело мужчины, пока тот не закашляет кровью и не испустит последний, к сожалению, прерывистый вздох.       Тем не менее, даже несмотря на то, что в его мысленном сценарии этот человек уже мёртв, Дазай всё ещё может слышать глухой звук его ноги, сталкивающейся с безжизненным телом.       Удар, и ещё, и ещё.       И ещё один.       Пока плоть не разорвётся и не треснут кости.       Пока ублюдок не попросит пощады и не извинится перед его омегой.       — Ты собираешься что-нибудь сделать? — Гудит Рампо, заглушая своё очевидное суждение глотком горячего шоколада.       — Я собираюсь убить его, — шепчет он в ответ.       — Что-нибудь законное, Дазай.       Но есть ли что-нибудь законное, что он может сделать? Его глаза следят за Чуей, когда рыжеволосый кивает Акутагаве, который пугливо направляется к кофеварке.       Они похожи на солдат, никогда не поворачиваются спиной к мужчине — напряжённые и напряжённые, как струны лука, готовые выпустить стрелу.       — Эй, — говорит бета. — Я могу сводить тебя в модный ресторан. Что скажешь, милый?       Чуя хмурится. — Этого не произойдёт.       — Ты одинок?       Сжав губы в тонкую линию, Чуя не отвечает.       Воняет объективизацией. Оно ржавое и сладкое, как что-то, оставленное гнить.       Мори однажды привёл его на побережье, много лет назад — это странное воспоминание, похороненное глубоко в сознании Дазая, всплыло на поверхность из-за трупной вони, охватившего кафе. Он помнит кучу рыб, выброшенных на берег приливом.       Их мёртвые тела были поджарены солнцем, выпотрошены чайками. Дазай некоторое время сидел рядом с ними, молча глядя на них.       Запах, исходящий от беты, напоминает ему об этом, как от туши, забытой под солнцем.       С того места, где он сидит, Дазай делает всё возможное, чтобы помочь.       Он никогда не прерывает зрительный контакт, чтобы омеги помнили, что он и Рампо вмешаются, если потребуется, даже несмотря на по-шаговые правила, когда дело доходит до домогательств. Помогать сложно в обществе, где быть омегой равносильно тому, чтобы быть ходячей провокацией в глазах закона.       Когда омеги становятся пригодными для размножения, беты становятся «цивилизованными, нормальными людьми». Добропорядочными гражданами.       Если бы в этом была замешана полиция, бета назвал бы свои издевательства шуткой. Он бы намекнул, что преследовать человека нормально, потому что это омега, и агенты отпустили бы его с притворным выговором и улыбкой.       Нет, полиции доверять нельзя. Особенно если ты родился в категории, где на вопрос: «ты уверен, что использовал достаточное количество блокаторов запаха?» предшествует вопросу «тебе больно?».       Полностью осознавая это несоответствие, бета кладёт руки настойку, наклоняясь вперёд. Ему не нужен запах, чтобы вторгнуться в пространство омеги.       — Мне это не интересно, — говорит Чуя. — У меня есть партнёр.       — Он размножается с тобой?       Чуя морщится, и руки Дазая дёргаются.       — Как тебя зовут?       Кровь Дазая превращается в патоку, когда он прикусывает нижнюю губу. Чуя не отвечает.       — Прикидываешься недотрогой, а?       Его тело умоляет его двигаться, убивать. Никакого ответа.       — Тебе нравится внимание?       Он не может вмешаться, потому что Чуя попросил его не делать этого.       Никакого ответа.       — Я думал, что омеги пахнут как шлюхи— а ты пахнешь, как занятый, но ты тоже выглядишь как хорошая сука.       И Дазай знает, что Чуя сказал ему держаться подальше от этого, но—       Он не может.       — Извините~ я предлагаю вам оставить парней в покое, — вмешивается он из-за стола, отказываясь признавать зацикленность мужчины именно на его парне.       Он позволяет своему сладкому аромату окутать помещение — тонкие нотки вежливой защиты и лёгкого дискомфорта скрывают, как он кипит внутри.       Рампо хмурится, но Дазай не обращает на него внимания.       Мужчина бросает на него раздражённый взгляд через плечо. — Не лезь не в своё дело, ублюдок.       А, думает Дазай, значит, он действительно хочет умереть.       Его не весёлая улыбка растягивается на лице ещё шире, от уха до уха, челюсть напряжена, зубы стиснуты.       — Ну уж нет, я предлагаю тебе уйти, пока они тебя не вышвырнули~       — Почему бы тебе и твоему глупому другу самим не уйти, а?       — Это не мы тут воняем, потому что ты обмочился, когда увидел омегу.       — Чего? Ты просишь, чтобы тебя избили, забинтованный урод? — Рычит бета.       Акутагава бормочет себе под нос «пошёл ты», стоя за эспрессо-машиной и делая заказ беты, одновременно следя за прилавком с едой, чтобы убедиться, что мужчина не взял ничего, чего ему не следовало.       Тихо ругаясь, омега обнажает крошечные клыки, которых Дазай никогда раньше не замечал.       Глаза Чуи тоже потемнели, узкие щёлочки бурного, глубокого синего цвета.       — Ладно, этого достаточно. Уходите, — говорит рыжеволосый, в его голосе нет ни грамма теплоты. — Это последнее предупреждение, прежде чем мы вызовем полицию.       Взгляд мужчины возвращается к Чуе, неприятный смешок срывается с его губ. — Я заплатил за напиток, любимый.       — Нет, технически вы этого не делали.       — Нет, — гудит бета. — Я хочу свой кофе сейчас, и я хочу его с улыбкой. Тогда, может быть, я уйду. Но иди и вызови полицию, милый, попробуй, если хочешь. Посмотрим, поможет ли это, когда ты так пахнешь, а я просто делал тебе комплимент. Все знают, что таким, как ты это нравится.       Плечи Чуи дрожат от угрозы.       Бог знает, как часто он сталкивался с подобной ситуацией, но Дазай не хочет, чтобы он боролся в одиночку, когда у него есть альфа.       Он также знает, что рыжеволосый предпочёл бы не привлекать никого другого, ни Фицджеральда, особенно ни полицию, потому что даже малейший намек на запах или предварительную течку дал бы мужчине повод чтобы преследовать их. Тот факт, что на Дазае сохранился малейший след запаха Чуи, можно рассматривать как признак того, что омега не святой.       Это было бы названо «провокацией».       И хорошо… давайте просто скажем, что решение о том, использует ли омега достаточно блокаторов запаха или нет, является субъективным утверждением.       Каждый день заголовки местных газет выкрикивают похожие истории. Дазай будет проклят, прежде чем он позволит Чуе стать одним из этих заголовков.       «Что-нибудь законное», сказал Рампо.       Очевидно, им придётся обойти это заявление.       — Прежде чем они вызовут полицию, я мог бы вышвырнуть тебя, — грохочет Дазай.       Голова беты поворачивается в его сторону, его щёки становятся красными, когда он щурится.       — Держись от этого подальше, чудак.       — Ты—       — Сэр, — прерывает его Чуя, и, к ужасу Дазая, альфа понимает, что Чуя теперь защищает его. Он сурово ставит перед мужчиной бумажный стаканчик — дымящийся американо, до краёв наполненный кипятком, без крышки. — Вот ваш заказ. Убирайтесь к чёрту.       — Ах, спасибо, куколка. Это было не так уж трудно, так ведь?       Акутагава стоит рядом с Чуей — на голову выше старшего омеги, единственная морщинка прорезает его нахмуренный лоб. Дазай видит, как в серых глазах вспыхивает жажда убийства. — Уходите, — повторяет он.       Вмешательство позволяет Чуе немного расслабиться, очень красноречиво потянувшись к телефону. Бета, однако, протягивает руку, чтобы драматично схватить пакетик сахара.       Он устраивает шоу, чтобы запугать их просто потому, что он может, и Дазай...       — Боже. — Бета фыркает. — Держу пари, вы двое будете хорошими шлюхами, если вытащите палки из своих задниц.       ...Дазай думает, что этот человек не оставляет ему выбора.       В школе первое, чему учат альф это контролировать свой характер.       Командование незнакомцами является правонарушением и рассматривается как преступление; учитывая, что он манипулирует умами и что менее 3% мирового населения являются альфами, Дазай понимает, почему законы, принятые бетами, пытались избежать свободного использования команд.       Однако присутствие рядом с командным инцидентом может стоить омегам, вовлечённым в него, работы, если они не сообщат это властям.       И, несмотря на всё это, Дазай всё ещё произносит это.       Команда, хотя и не очень умная, слетает с его губ.       — Знаешь, уверен, ты правда хочешь выплеснуть этот кипящий кофе себе в лицо.       Словно потянутый за невидимые ниточки, бета уступает под его голосом. Это довольно пугающе, но в Дазае кипит дикое чувство удовольствия. Теперь он мало знает о том, как пролить чашку кофе, до краёв наполненную водой прямо из кипятильника, но он предполагает, что это, должно быть, неприятно.       Учитывая крик мужчины, когда коричневый кофе шипит на его плоти, становясь красным и саднящим при прикосновении, это, должно быть, чертовски больно.       Глаза Чуи расширяются, его рот приоткрыт.       — Даз—!       Но Дазай не глуп. Он тёмный, испорченный и безжалостный. Он как Мори, в его жилах течёт чёрная кровь. Он как… тот человек.       Беспечный, он не такой.       — Ах, и ты такой тупой. Ты случайно пролил его на себя, — продолжает он, повышая голос, чтобы перекрыть приглушенный стон беты. — Ты такой тупой, но несчастные случаи случаются. Если кто-нибудь спросит, я хочу, чтобы ты сказал это.       Его заказ не обязательно должен быть чётко отсканирован, чтобы быть выполненным. И, может быть, Дазай не должен, но он чувствует себя немного гордым своей собственной силой; он ненавидел это в прошлом, но для Чуи? Он бы сжёг весь мир ради Чуи.       Бета хнычет, его голос жалобно слаб, он мнётся сам по себе, как мокрая бумага. — Такой беспечный, — бормочет он сквозь рыдания.       — Это больно, не так ли? Каждый раз, когда ты думаешь хотя бы взглянуть на моего парня или любого другого омегу, я хочу, чтобы ты помнил, что быть неуважительным хулиганом чертовски больно. Посмотрим, успокоит ли боль твои яйца, хм? А теперь, я думаю, тебе лучше пойти куда-нибудь в другое место. — Несмотря на безмятежную улыбку Дазая и бархатно-мягкий голос, череда команд отражается от стен кафе, как раскаты грома; надвигается далекий шторм. — Уходи. Прежде чем ты заставишь меня причинять тебе боль по-настоящему.       — Пошёл ты—       — Давай давай, пока твоя рука случайно не оказалась в блендере.       Конечно, мужчина подчиняется; он не может поступать иначе.       Когда дверь за бетой закрывается, остаётся только ошеломлённая, глухая тишина. Впервые Дазай настраивается на присутствие Рампо. Другой альфа не исчезал сам по себе, но он отступил, чтобы понаблюдать.       Выражение его лица непроницаемо, его зелёные глаза острые. Он разберётся с ним позже.       Ты сделал то, что должен был сделать, кажется, говорят его изумрудные глаза, и мы оба знаем, что это не законно. Но было ли это разумно?       И правда в том, что, скорее всего, это было не так. Черт, это была катастрофа. Он совершил преступление среди бела дня, и он рисковал как ребенком вампира, так и работой Чуи, так бессмысленно нарушая закон в общественном — хотя и пустом — месте.       И он сделал бы это снова, чтобы защитить то, что принадлежит ему.       — Ну что ж. — Чуя медленно вдыхает. Затем он выдыхает. — Это отстой.       — Согласен, — говорит Акутагава.       — Вы в порядке? — Поспешно спрашивает Дазай, поднимаясь и пересекая пустое кафе, чтобы добраться до двух омег.       — Я… — Акутагава, кажется, на мгновение задумывается об этом, голос дрожит. — Думаю, мы к этому привыкли? По крайней мере, к такого рода сценам. Не к тому, что—       «Мы не привыкли к тому, что кто-то нарушает закон и превращает нас всех в сообщников», остаётся невысказанным, но не неуслышанным.       Чуя вообще не смотрит на него, переводя взгляд с кассы на дверь, как будто ожидая, что бета вернётся с полицией, но Дазай не обращает на это внимания. Рыжеволосый, должно быть, в шоке, он прекрасно это понимает.       Дазай вздрагивает. — Простите.       — Я ничего не видел, — уверяет Акутагава. — У меня ничего нет. Думаю, я собираюсь позвонить Ацуши.       — Спроси, может ли Ацуши зайти и проводить тебя домой, или мы подвезём тебя, — кричит Чуя вслед другому омеге, получая поспешный кивок в ответ, прежде чем Акутагава исчезает в задней части.       Квартира Ацуши и Акутагавы находится в хорошем районе, недалеко от моста через Йокогамский залив, а не где-нибудь рядом с квартирой Дазая, но альфа с радостью выдержит дополнительные поездки на работу, чтобы убедиться, что все доберутся домой в безопасности.       Его друзья.       Его парень.       Его.       По-прежнему игнорируя его, Чуя смотрит через кафе.       — Оу, Рампо-сан. Извините за шоу, — говорит он, наклоняя голову в быстром поклоне, от которого у Дазая сжимается сердце.       — Нет необходимости, — говорит Рампо, качая головой. — Ты в порядке, Модный Фартук?       Чуя улыбается этому прозвищу — она слабая, и не доходит до его глаз. — Мы переживём.       — Держу пари, что подобные вещи часто случаются, да?       — Да, — говорит Чуя. Часто. Дазай напрягается, резко вдыхая, но омега пожимает плечами. — Всё в порядке. Следующие ваши заказы за наш счёт.       — Если ты настаиваешь~, — щебечет Рампо.       Несмотря на то, что Рампо всё ещё потягивает горячий шоколад — теперь чуть тёплый — и не выглядит слишком встревоженным, Чуя явно подавлен. Дазай не может понять почему. У Чуи не было юрисдикции над решением мудака преследовать их, в этом нет ничего такого, чего Чуя должен был бы смущаться.       Тем не менее, он ведёт себя так, как будто это его вина в том, что он омега.       Дазай колеблется, прежде чем подойти ближе к своему парню, хотя аура вокруг Чуи далеко не дружелюбная. У него есть предчувствие, что вторгаться в пространство Чуи прямо сейчас, возможно, не совсем правильно — и он, возможно, немного переборщил с бетой — но он должен проверить своего парня.       Инстинктивно, когда он наклоняется вперёд, Чуя отдёргивается. Это больно, и сердце Дазая замирает.       — Чиби?       Чуя даже не смотрит на него. Он отказывается это делать.       — Я в порядке.       — Чуя, — он медлит. — Ты сердишься?       Ах, какой глупый вопрос — он видит, что Чуя расстроен.       Лучшим вопросом было бы, почему? Дазай думал, что должен защитить его, чего бы это ни стоило. Мори научил его, что в определённых ситуациях все средства оправданы; некоторые люди не заслуживают пощады.       — Нет, Осаму, — говорит Чуя, отступая. Его голос напряжён, но что причиняет боль, так это отсутствие зрительного контакта. — Я в порядке. Мне— мне просто нужно время.       — Я не хотел тебя пугать.       — Мы можем поговорить у Рю дома? Пожалуйста?       Дазай не ожидал «спасибо».       Он никогда этого не делает, потому что никто никогда ни за что его не поблагодарил, и он не ожидал золотой звезды за нарушение закона в общественном месте. Но, честно говоря, он также не ожидал такой реакции.       И он так не готов к предстоящему разговору.