Paperweight

      В тот момент, когда дверь с щелчком открывается, маленький комочек угольно-чёрного меха прыгает через комнату, чтобы поприветствовать их.       Запах ладана и цветов окружает Чую, когда он входит, его носки скользят по светлому деревянному полу, нагретому солнечным светом.       Это нежный аромат, нехарактерно пряный для дома, принадлежащего двум омегам; аромат, созданный из влажных горшков с растениями, из порошков, сожжённых для магии, из свечей с корицей и розовым перцем.       Дом Рюноскэ — привычное зрелище.       Опрятная гостиная Ацуши, книги Акутагавы, картина маслом с изображением двух карпов — чёрный и белый плавают вокруг друг друга — что подарила Гин двум омегам, когда они стали жить вместе.       Это любовь, это дом.       Это Рюноскэ зовёт свою истинную пару, как только он входит: — Мы дома! — Говорит он, и нет необходимости в ласкательных именах, когда его голос пропитан любовью.       Чуя следует за другим омегой, оставляя Дазая закрывать за ними дверь.       Несмотря на суровый день, он рад, что Рюноскэ позволил им проводить его на такси до дома и проверить, как он — в безопасности и дома со своей парой. Омеги не могут спариваться с омегами, но у Чуи нет ни единого сомнения в том, что Рюноскэ и Ацуши — настоящая пара.       Родственные души, если хотите.       Чуя рад, что они смогли увидеть своего друга дома в целости и сохранности, и он рад, что принял приглашение Ацуши зайти на ужин.       В противном случае ему пришлось бы столкнуться с Дазаем дома — в их доме — и… и он не может.       Он знает, что сейчас не может спорить, потому что знает, что не сможет победить, независимо от того, как пойдёт разговор.       Когда Диабло прыгает в их сторону, Дазай делает шаг назад.       Нос альфы кривится в смеси отвращения и разочарования при воспоминании о его последней встречи с кроликом.       — О, нет, — говорит Дазай вполголоса, но полными лёгкими.       Он поднимает указательный палец, и Диабло встаёт на задние лапы, как вкопанный, уши поддёргиваются и стоят прямо на макушке. Его усы, чёрные и густые, колышутся, как будто он узнал этого человека.       Он также, кажется, помнит, как он радостно мочился на замшевую обувь Дазая в первый и последний раз, когда шатен переступал порог дома Акутагавы.       Дазай определённо помнит.       — Не смей, — шипит Дазай, твёрдо выдерживая взгляд Диабло.       Голова кролика наклоняется в сторону, нос подергивается. Затем он отступает, стуча лапами — признак раздражения, как полагает Чуя. Он бы тоже разозлился, если бы мумия без приглашения появилась в его доме.       — Ты планируешь переехать в ближайшее время, 'Саму? — Гудит Чуя, хотя имя обжигает его язык, как кипящий кофе.       Это похоже на неуверенность, на страх.       — Чуя~! Он бросает мне вызов!       — Не драматизируй.       Рюноскэ усмехается, выскальзывая из своего пальто.       — Это твои слова, — говорит он в сторону Чуи. Рыжеволосый игнорирует его. — Оставьте свои вещи где угодно. Ацуши на кухне.       — Ага! Здесь! — Доносится голос Ацуши из другой комнаты — последовал тяжёлый глухой звук чего-то упавшего.       Чуя посмеивается про себя.       Однако Дазай даже не смотрит ни на кого из них, пристально глядя на Диабло. — Сначала убери от меня свою крысу-губительницу обуви.       Как будто он понял просьбу, после минутного колебания — чëрные радужки глубоко запали в янтарные глаза Дазая с почти человеческим вызовом — кролик успокаивается и прыгает к Рюноскэ.       Омега быстро садится на корточки, раскрывая объятия, чтобы приветствовать фырканье Диабло и его лёгкие облизывания.       — О… Ты скучал по мне, малыш? — Рюноскэ обращается к кролику нежным голосом, который, Чуя совершенно уверен, он никогда не использовал ни с одним человеком. Ну, он приберегается для Ацуши — иногда, и только в уединении своего дома, когда он в окружении надёжных друзей.       Для Чуи это долгожданная перемена.       То, как Рюноскэ улыбается, согревает его грудь, разжигая пламя уверенности после ужасного дня, который у них у всех был.       Дазай стонет.       — Чиби~ мне нужно, чтобы ты залил мои уши отбеливателем, чтобы я забыл, как Маленький Вампир говорит «малыш».       Не удостоив его взглядом, Чуя пожимает плечами. Рассеянно любуясь тем, как другой омега гладит уши Диабло, он кусает губы; он думает о том, как ответить, и понимает, что слова ускользают от него.       Он ищет ответ, говоря себе, что может, по крайней мере, притвориться, что он не расстроен, но ничего не может найти.       Он не может вести себя так, будто то, что произошло, нормально.       — Прости, я сейчас вернусь, — бормочет он и уходит от Дазая.       Он успокаивает себя на кухне Акутагавы и Ацуши, как всегда, но он никогда не делал этого, чтобы сбежать от Дазая.       Это не очень хорошее чувство.       Первое, на что падает взгляд Чуи, это серая толстовка с изображением чёрного аниме-кота, нарисованного спереди — ему приходится поднять взгляд, чтобы полностью рассмотреть фигуру Ацуши, что обычно случается, когда ты постоянно самый маленький человек в комнате.       Затем улыбка, открытая кулинарная книга на столе и голова с белыми, неровно подстриженными волосами.       Пара глаз — больших и ярких осколков янтаря, меняющихся в зависимости от света — мерцают, когда Ацуши фокусируется на нем.       На них стоит посмотреть, на глаза Ацуши.       — Чуя!       — Эй, Ацуши, — говорит Чуя, поднимая руку. — Ты здесь в порядке?       Ацуши хихикает и поднимает чайник.       Подозрительный чёрный налёт покрывает брюшко объекта, когда-то барвинково-голубого цвета.       — Хм— я дважды обжёгся чаем, но я жив?       Когда он запрокидывает голову, чтобы рассмеяться, Чуя понимает, что Ацуши прилагает усилия ради них. Он очень осторожен, очень радостен, чтобы сыграть роль солнечного луча, который разгонит тучи от того, что произошло в кафе.       Чуя смеётся уже через пять секунд после того, как вошёл в дом, так что ребята, должно быть, делают что-то правильное.       Но его желудок скручивается, когда Акутагава и Дазай следуют за ним в комнату, и лицо Ацуши расплывается в более яркой, широкой улыбке.       Омега, кажется, раскрывается, когда он видит Рюноскэ — и грани другого парня исчезают в ответ, затупленные любовью, которую они разделяют, и тем совершенным пониманием, которое проходит между ними.       Чую снова терзает ревность.       Он предполагает, что Ацуши и Рю могут преодолеть свои разногласия, потому что, несмотря на их возраст, их отношения зрелые.       Это по-взрослому, хотя они так, так молоды.       Их различия дополняют друг друга, как сменяющие друг друга времена года.       То, что есть у них с Дазаем, совсем другое.       Это всепоглощающий и стремительный темп, и Чуя, кажется, чувствует альфу в другом конце комнаты, зов сирены на расстоянии, который приводит его в действие, уничтожая его защиту и сводя на нет его здравый смысл, даже когда он злится.       И, может быть, потому что он сумасшедший, он чувствует, что его тянет к другому парню, как магнитом. Он жаждет бороться, и кричать, и любить, и быть в объятиях. Он хочет превратить эту энергию, эти негативные эмоции в поцелуи и ласки.       Потому что мир Чуи превращается в огонь вокруг Дазая.       Стоя на кухне, хотя его мысли блуждают далеко, он задается вопросом, что бы он увидел, если бы мог вспороть себе грудь. Будет ли его душа изранена, а сердце покрыто ожогами и волдырями?       Однажды он назвал Дазая мягким альфой, но теперь он задумывается, правда ли это.       Он возвращается в настоящее, когда Рюноскэ подходит к Ацуши, тянется к нему, слегка наклоняется, чтобы поцеловать парня в висок, обнимая Ацуши за талию.       — Привет, котёнок.       — Эй, Рю.       — Я скучал по тебе, — говорит Акутагава, всё ещё прижимаясь губами к волосам Ацуши.       Лёгкое мурлыканье омег наполняет комнату, вибрирующее в воздухе, проникает под кожу Чуи. Он отводит глаза, чувствуя, что вторгается во что-то интимное, и видит Дазая. Он смотрит на него, и сердце рыжеволосого замирает.       Его взгляд мрачен, выражение лица полускрыто.       Чуя не может выдержать этот пристальный взгляд — он поворачивается обратно к двум омегам, прикусив нижнюю губу. Это неловко, но всё же лучше, чем смотреть на Дазая и вспоминать, как он командовал человеком.       — Подожди, — говорит Ацуши, наклоняясь к своему парню. Он поднимает бровь, считая головы. — Я думал, друг Дазая будет с вами?       Дазай накручивает на палец прядь волос, как он всегда делает, когда смущён. Чуя уже распознаёт язык его тела: меленькие особенности личности Дазая.       Как же тогда он пропустил темноту?       Как он мог не заметить, как Дазай сказал, что уронил бумажник в реку в день их знакомства, и переполненную ванну, которую он проигнорировал, когда переехал?       — Рампо не слишком общителен с незнакомцами, — говорит Дазай, делая шаг вперëд. — Сначала мы заехали к нему домой.       Выражение лица Ацуши немного меняется, его глаза становятся темнее. — О.       Дазай смущённо улыбается. — Прости, мне следовало сказать тебе заранее.       — Всё нормально. С ним всё в порядке?       — Я так думаю. Он передал привет, но это был долгий день для всех.       — …Хорошо. Как вы, ребята?       — Прекрасно, — отвечает Чуя, немного слишком быстро.       Ацуши прищуривается, но Рюноскэ добавляет: — Всё в порядке, мы в полном порядке.       — Хм.       — Это правда!       —Ты звонил Гин, чтобы сказать ей, что с тобой всё в порядке?       Омега вздыхает, на мгновение пряча лицо в изгибе шеи Ацуши, прежде чем выпрямиться, чтобы ответить. — Ей не нужно знать. Я в порядке.       — Слишком поздно. Я уже сказал ей, и она готова убить одного или двух ублюдков.       Рюноскэ морщится. — Угх. Клянусь, у нас всё в порядке.       Взгляд Ацуши смягчается. — Я верю тебе, Рю, но всё равно позвони ей, пожалуйста? Она тоже волновалась. — Затем он поворачивает голову, скривив губы в улыбке. — Кроме того, спасибо вам, ребята, за то, что подвезли Рю домой.       — Всё в порядке, это было весело! Он ненавидел это~, — напевает Дазай.       Он пытается приобнять Акутагаву за плечи свой долговязой рукой, но парень отталкивает его.       Когда он шипит, Акутагава обнажает острые, крошечные клыки. — Я ненавижу тебя.       — Ой, да ладно, ты не ненавидишь~       Голос Дазая радостный, когда он это говорит, его энтузиазм настолько фальшивый, что Чуя немного съеживается.       Однако холодная дрожь, пробегающая по его спине, когда он наблюдает за обменом репликами, ничто по сравнению с тем, что он слышит дальше, и с полным надежды взглядом Ацуши, устремлённым на него.       — Сначала разберёмся с делами, — начинает он, и рыжеволосый уверен, что Ацуши почувствовал беспокойство в его запахе. — Если вам двоим нужно поговорить наедине, спальня в свободном доступе.       Чуя медленно потирает затылок.       Чёрт, думает он, вот она, возможность.       И ещё слишком рано для этого разговора, которого он абсолютно не хочет, и Дазай не отвечает, поэтому он бормочет:       — Мы не хотим вторгаться в ваше личное пространство.       — От тебя за милю несёт тревогой, Чуя, — говорит Рюноскэ.       Комментарий заставляет Чую вздрогнуть, но он не может этого отрицать.       — Не волнуйся, у нас есть отдельная комната для нашего гнезда, — объясняет Ацуши. — Это что-то вроде гостевой спальни. Это единственная свободная комната.       — Это спальня типа «Рю я злюсь на тебя, иди спать в спальне», — добавляет другой омега, закатывая серые глаза к потолку.       — И ты каждый раз получаешь дополнительные объятия, — мурлычет Ацуши, беря своего парня за руку, чтобы переплести их пальцы вместе.       — Всё в порядке, правда, — настаивает Чуя.       Но брови Ацуши хмурятся, и он выглядит так, словно готов сразиться с Чуей ради собственного счастья. — Серьёзно, иди, покричи и возвращайся сюда счастливым и влюблённым.       — Я...       — Спасибо вам обоим, — Дазай прерывает его, прежде чем Чуя может прямо отказаться от конфронтации, серьёзным голосом. Это мелодия, которая заставляет омегу поверить, что с ними всё будет в порядке, что Дазай серьёзно относится к его опасениям. — Это не займёт много времени.       В этот момент Чуя ничего не может сделать; ничего, кроме как кивнуть, пробормотать «мы не надолго» и последовать за Дазаем.       — Ты даже не представляешь, во что это могло превратиться.       Вот, они дошли.       Дазай расхаживает взад и вперёд по комнате, его несовпадающие носки подметают деревянный пол в спальне, в то время как мысли Чуи бегают кругами. Голос рыжеволосого нарастает, превращаясь в рёв с каждым непродуманным оправданием, которое выдаёт Дазай.       Он даже не помнит, когда он начал кричать.       Дазай раздражённо вскидывает руки.       — Он заслуживал худшего.       — Ты себя слышишь?!       — Ты слышал, что сказал этот ублюдок?       — Я слышал, как он назвал меня шлюхой, Осаму, большое спасибо, — гремит Чуя. Слова, которые он сдерживает, царапают его горло, раздражающе-ядовитые. Но Дазаю не нужно знать, что он привык к тому, что клиенты ведут себя как мудаки, флиртуют или ещё хуже. — И если я могу избежать нарушения закона, пока меня обзывают, то и ты сможешь.       Дазай останавливается, как вкопанный, как будто может споткнуться об обвинение.       По мере того, как его удивление угасает, его глаза становятся темнее — огонёк мерцает где-то за янтарными радужками альфы.       Глаза Дазая, кажется, приобретают красноватый, похожий на кровь цвет, когда ему больно, страшно или он злится, но они никогда не были такими тусклыми.       — Чуя, я не использую команды легкомысленно, — говорит он слегка напряжённым голосом.       Смешок царапает его горло.       Слава богу, что Дазай не использует команды легкомысленно? Слава богу, у него есть одна клетка мозга, слава богу, он досчитал до десяти?       Дело в том, что Дазай вообще не должен использовать команды.       Каждый раз, когда он думает, что Дазай нарушил закон и причинил кому-то — независимо от их ошибок, независимо от того, согласна ли часть Чуи с тем, что бета заслужил удар или что-то похуже — чтобы быть обиженным, его сердце спотыкается само об себя по всем неправильным причинам.       Всё, что он чувствует, это беспокойство; за себя и за Дазая, который не может бегать вокруг, приказывая людям проливать на себя кипяток, как будто это не имеет последствий.       Что, если мужчина побежит в отделение неотложной помощи?       Что, если действие команды прекратится?       Что, если на Дазая подадут в суд? Что, если он и Рю потеряют работу?       Что, если.       Но нет, Дазай не использует команды легкомысленно.       — Ты вообще не должен ими пользоваться.       — Это нереально.       — Это чёртов закон.       Губы Дазая сжимаются в тонкую бледную линию. Его грудь, кажется, сдувается, прежде чем он заговорит. — Да, Чуя, я знаю законы. И я знаю, что твоё беспокойство сейчас не очень хорошо. Просто если бы ты мог видеть мою сторону, это было бы прекрасно.       — Я, блять, пытаюсь!       Ах, чёрт, он снова кричит.       После этого Чуя останавливается. Он делает глубокий вдох.       Он мысленно проклинает себя.       Тревога наполняет его голову, кислый запах, в котором паника смешивается с гневом; он накатывает на него волнами, перекрывая дыхательные пути, затрудняя поступление кислорода в организм.       Он должен дышать.       Вдох, и выдох, и снова вдох — большие, обжигающие глотки воздуха, от которых покалывают лёгкие. Ему нужно дышать, повторяет он себе, потому что он на цыпочках переступает черту приступа тревоги, вызванного бетой и сотней разных «что, если».       И ему действительно нужно перестать кричать, верно?       — Послушай, 'Саму, я не хочу ссориться.       — Мы не ссоримся. Мы в порядке, мы не… — Голос шатена затихает, и его плечи опускаются. — Отлично. Хорошо. Продолжай.       — Я не хочу ссориться, потому что я благодарен за то, что ты сделал. Но это было глупо.       — Прости, — говорит Дазай. — Я не думал, что ты так разозлишься.       — На самом деле, дело не в том, что я злюсь.       Переминаясь с ноги на ногу, Дазай колеблется.       Теперь он выглядит старше — собранный, отстранённый от споров. Он кажется далёким, как будто нарушение закона его не так уж сильно беспокоит; как будто он делал это раньше.       И Чуя решает, что ему не нравится, как его собственный парень смотрит на него, изучая Чую, как будто он раздражающий вопрос, на который у него нет ответа.       — Тогда я вообще не вижу в этом смысла, кроме того, что я сделал то, чего ты просил меня не делать.       Ты злишься, что я вмешался, когда ты можешь защитить себя.       Этот намёк вызывает у рыжеволосого фырканье. — Нас могут уволить! Что, если мой босс решит проверить камеры?       — Фицджеральду всё равно, ты постоянно это говоришь.       — Ему будет не всё равно, если он пронюхает, что один из его клиентов поранился под влиянием команды альфы. Команды, о которой я, блять, должен доложить, 'Саму.       На это шатен пожимает плечами. — Команды альф используются постоянно.       Чуя не отвечает — не сразу, подтекст оседает между ними, как тяжёлая пыль.       Да, команды альф используются.       Несмотря на законы, несмотря на жертвы, которые выступали против них.       И Чуя не может точно определить, что ранит больше всего, снисходительный тон Дазая — как он, кажется, ставит себя на более высокий уровень, когда они это обсуждают, потому что он умнее — или это тот факт, что его собственный альфа считает командование людьми нормой.       Потому что тот закон, который «всё время игнорируется» не заставляет Чую чувствовать себя в безопасности в всей ситуации.       Закон о командах, хоть и двусмысленный — то, за что боролись омеги. Цена за это была заплачена унциями крови.       Одно самоубийство, которое было убийством, сексуальное насилие, которое было прикрыто командой, согласие на связь вымогали, омег уговаривали думать, что им нравятся определённые вещи, хотя на самом деле это не так.       Не все альфы знают, когда остановиться. Границы морали некоторых людей невелики и далеки друг от друга. Некоторые даже думали, что защищают своих омег, своих бет и свои семьи, когда они навязывали им что-то через команду.       Кроме того, команды альф подлые.       Это тонкая грань между «милая, успокойся» и «не кричи, не двигайся, скоро всё закончится. Ты не можешь сказать нет. Ты же не хочешь сказать нет».       Команды — это нечто большее, чем игра в постели, вне спальни. Вне течки и гона доминирование и человеческая природа вступают в опасное столкновение, и команды превращаются в облегчённую версию контроля над разумом.       Но нет, Дазай не видит проблемы в том, что команды альф постоянно используются.       Чуя делает глубокий вздох, стараясь не углубляться в эти мысли.       Он мысленно делает шаг назад; это только в его голове, но это причиняет физическую боль. — Дазай, я просто говорю, что ты рисковал моей чëртовой работой и тем, что на тебя могут подать в суд. Я справлялся с этим.       — Позволяя жалкому куску дерьма проявить к тебе неуважение?       — Да! — Рявкает он, вскидывая руками. — Да, потому что он бы ушёл. Они всегда, блять, так делают. Но мы не дерёмся с каждым мудаком, который обзывает нас, Осаму, иначе мы бы дрались весь день, каждый день.       — Но это несправедливо.       — Доброе грёбаное утро! Мир, блять, несправедлив!       — Не знаю, Чуя, — рычит Дазай, его голос грохочет, хотя он и не кричит. — Обычно я не защищаю людей, обычно мне всё равно, так что прости, если я облажался, хорошо? Я учусь.       Чуя останавливается.       Он ожидал, что Дазай ответит, будет спорить с ним, но не этого: они говорят на двух разных языках, и это происходит от чего-то настолько глубоко укоренившегося в Дазае, что это ослабляет его гнев.       Шатен стоит неподвижно, глядя на него большими, пустыми глазами. Он красив, даже когда злится, с алебастровой кожей, ещё более бледной, чем обычно, и губами, изогнутыми вниз.       На какую-то безумную секунду Чуе захотелось прекратить спор и обнять альфу.       Он на самом деле не знает, откуда взялся Дазай, но очевидно, что это связано с его воспитанием. Он не знает его прошлого, какая травма вызвала в нём это насилие.       Всё, что он знает — это парень с глазами, полными боли, и маслянистым голосом.       Всё, что он знает — это сломленный, красивый парень, который ненавидит себя.       Парень, который старается.       — Извини. Я знаю. Это просто… Я не узнал тебя там, — говорит Чуя, проводя рукой по волосам в попытке перевести разговор на другую ступень. — Это было жутко.       Брови Дазая исчезают за чёлкой. — Ты всегда знал, что я могу командовать людьми.       — Не так. — Чуя ёрзает на месте, подыскивая нужные слова. — Это было плохо, 'Саму, то, как ты подарил мужчине ожоги. Каким уверенным ты казался, как будто тебя это совсем не беспокоило.       — Это правда беспокоило меня, — бормочет Дазай. — Но знаешь, что меня ещё беспокоило? Мысль о том, что кто-то причинит тебе боль.       — Тебе не нужно мстить за меня. Я не какая-нибудь дерьмовая диснеевская принцесса.       — Нет, это не так. И мне жаль. Обычно у меня… больше контроля. — Чуя молча прикусывает нижнюю губу, и Дазай подходит ближе. — Мне жаль, милый.       В тот момент, когда извинения слетают с губ Дазая, усталость овладевает Чуей.       Он больше не хочет спорить.       Прощение приходит к нему в ленивом бунте его тела, разжигаемого чувством, что он, возможно, слишком остро реагирует. Омега глубоко вдыхает и делает шаг в сторону Дазая, и, прежде чем он осознаёт это, он оказывается в объятьях альфы, убаюканный его успокаивающим запахом.       Тревога отступает, ленивая и тихая, как прилив, когда Дазай нежно трётся носом об его шею, прежде чем притянуть его к своей груди.       — Кстати, спасибо, что прикрываешь мою спину, — бормочет Чуя, уткнувшись лицом в грудь другого.       — Я бы никогда не стал командовать тобой, — бормочет Дазай, уткнувшись носом в рыжие волосы.       Его голос вибрирует в душе Чуи.       Несмотря на то, что он мурлычет, уткнувшись носом в рубашку альфы, он мысленно цепляется за это заверение.       — Я знаю, — говорит он. — Мне жаль, что я так волновался. Я доверяю тебе.       Его сердце колотится в такт ритму сердцебиения Дазая, а руки обхватывают талию альфы. Он не ожидал того, что покой приходит легко. Это происходит в тишине, когда Дазай отстраняется и наклоняется над ним.       В ответ Чуя вытягивает шею и приподнимается на цыпочки.       В том, как Дазай целует его, есть невысказанная, бесконечная нежность — извинение и признание в любви, заверение и клятва.       Ясно, что альфа не любит ссориться, и, честно говоря, Чуя тоже.       Он отвечает на поцелуй всем, что у него есть, всем своим телом и сердцем, позволяя ему растопить всё сдерживаемое беспокойство, которое сковывает его горло.       Он целует Дазая так, как будто они могут утонуть в губах и запахе, позволяя себе признать, что вид его альфы, защищающего его, действительно заставил Чую многое почувствовать; некоторое из них ближе к возбуждению, чем Чуя готов признать.       (Он знает, что это неправильно.)       (Конечно, он это знает.)       Рука Дазая скользит под его рубашку.       (Он должен продолжать беспокоиться.)       Всё тело Чуи оживает от прикосновения, пальцы Дазая ласкают его обнажённую кожу под рубашкой, а зубы покусывают нижнюю губу, посасывая и оттягивая.       (Он не должен находить это горячим. Но, подайте на него в суд, он это делает.       Потому что—       Дазай сделал это для него.)       Издав горловой звук, рыжеволосый протискивается ближе в пространство альфы.       Его рот становится голодным, когда он обнимает Дазая за шею. Он прислоняется к груди другого, наклоняя голову, чтобы позволить языку Дазая лучше скользить между его зубами.       Руки шатена скользят по бёдрам Чуи, рёбрам, пояснице. Холодные пальцы путешествуют по горящей коже, обводя край штанов Чуи. Они останавливаются на его заднице, крепко сжимая.       Дрожь пробегает по омеге, когда он понимает, что, несмотря на искру собственничества в поцелуе Дазая, в его прикосновениях, он всё ещё уважает границы Чуи.       Он не забыл.       Когда Чуя отстраняется, это связано с огромным усилием в самоконтроле.       — 'Саму, — бормочет он, отрываясь от поцелуя, всё ещё прижимаясь ртом к губам альфы. — Мы должны…       Они должны вернуться.       Акутагава и Ацуши ждут.       Они находятся в чужой гостевой спальне.       Они должны продолжать говорить о том, почему Дазай поступил так, как поступил.       — Мы должны… — Продолжает Чуя, заставляя свой мозг сосредоточиться, хотя точные слова ускользают от него. Он делает небольшой вдох. Всё, что он может воспринять, это аромат Дазая и то, как альфа одаривает его дерьмовой, дразнящей ухмылкой.       — Мы должны что, Чуя?       — Мы должны разобраться с этим.       Дазай останавливается.       Он тоже отходит на некоторое расстояние, его глаза настолько затуманены от желания, что рябь желания пробегает по спине Чуи. Альфа смотрит на его губы из-под длинных тёмных ресниц и слегка наклоняется вперёд.       — Честно говоря, Чиби… — Голос Дазая хриплый, тяжёлый, как бархат. Его дыхание окутывает рот рыжеволосого, когда он ещё мгновение смотрит на губы Чуи. — Мне не хочется разговаривать.       У Чуи даже нет времени придумать ответ, потому что Дазай снова целует его.       Его руки сжимают рубашку Дазая сзади в кулак, разглаживая складки на хлопке, прижимаясь к мурлычащей груди альфы.       Есть так много вещей, которые он хочет, чтобы его парень сделал прямо сейчас. Откройся мне, хотел бы прокричать он, доверься мне, люби меня. Впусти меня.       Когда вокруг них воцаряется тишина, губы Дазая становятся тёплыми.       Они щедры — потому что Дазай временами избалованный ребёнок и собственнический придурок, но он щедро целуется.       Он лучший из всех, кого Чуя когда-либо встречал, руки и губы такие умелые, запах убаюкивает Чую в объятиях, зубы кусают ровно настолько, чтобы вызвать у него стоны. Только с этими губами, прикрывающими его рот, с этими руками, ласкающими его кожу, он может заставить весь мир Чуи остановиться.       И омега обнаруживает, что закрывает глаза, позволяя контакту унести его прочь.       Он бы с радостью забыл своё чёртово имя после сегодняшнего дня, он бы задвинул весь несчастный случай с бетой в коробку неважные дни, которые были отстойными.       Он определённо очень хочет забыть это.       Остатки адреналина от недавней ссоры пробегают искрами по спине Чуи.       Весь гнев и усталость ускользают, оставляя место для той потребности в контакте, которая возникает только после ссоры. Его пальцы задевают заднюю часть рубашки Дазая, прежде чем вцепиться в ткань, притягивая его ближе, хотя на самом деле между ними не осталось места.       Уверенно держась за бёдра Чуи, руки Дазая нежно направляют шаги рыжеволосого, пока его ноги не упираются в край кровати.       Они оба вздрагивают, затем хихикают друг другу в губы.       Они шикают друг на друга, в их глазах появляется игривый блеск, когда они шепчут «не будь громким» и «Рю убьёт нас» одновременно.       Дазай целует кончик его носа и ресницы, а Чуя улыбается, обнимая его за шею и поднимая голову, чтобы найти рот альфы, штаны становятся всё теснее с каждым ненасытным поцелуем.       Они смеются чаще, затем — громче, звук заглушается поцелуями, которые голодные, счастливые и головокружительные.       Дазай немного отстраняется от него, его улыбка проникает в кости Чуи.       — Я никогда не хотел напугать тебя, — бормочет он, тяжело, как будто говорит в трансе. — Прости.       Сердце Чуи колотится. — Всё в порядке.       — Я так сильно забочусь о тебе.       — Я знаю, — говорит Чуя, целуя подбородок Дазая, острую линию его челюсти. Его рот. — Я тоже так думаю.       Дазай действительно напугал его, но этот поцелуй—       Этот поцелуй, эти блуждающие руки, запах Дазая, его язык и его голос — единственное, что Чуя хочет запомнить из сегодняшнего дня.       Несмотря на то, что он всё ещё не может дышать, это совершенно не так, как раньше: его сердце бешено колотится в груди, его голод нарастает.       Им нужно вернуться на кухню, но омега продолжает говорить себе, что это всего лишь поцелуй: просто очень жаркий, долгий поцелуй «я прощаю тебя».       Он продолжает пытаться убедить себя в этом, даже когда Дазай мягко толкает его на кровать, и он с мягким стуком падает спиной на матрас.       Пружины скрипят под его весом, и внезапно Дазай оказывается у него между ног и нависает над ним, пожирая его рот.       Его желудок сжимается, и внезапно его штаны становятся тесными, когда он прижимается бёдрами к бедрам Дазая, чтобы подвести его ближе. Но, когда его промежность касается тела альфы, острый приступ страха останавливает его.       «Хорошая шлюха».       Страх расцветает в его груди, останавливая его.       Рационально, Чуя знает, что они не могут — и они не будут — ничего делать сейчас. Они в чужом доме. Тем не менее, его тело посылает ему сигналы, которые плохо сочетаются с его растущей тревогой.       Это смешно, но секс пугает его больше, чем перспектива быть услышанным Ацуши и Рюноскэ.       — Саму, нет, я—       Дазай немедленно останавливается.       — Я просто хочу поцеловать тебя, — уточняет он, его тёмно-красные глаза проясняются. — Но я остановлюсь, если это не нормально.       Чуя вздрагивает.       Ты недостаточно хорош, шепчет голос в его голове, ты даже недостаточно хорош, чтобы доказать, что чёртов бета прав. Ты не шлюха, потому что ты даже не можешь быть таким.       Когда он говорит, его голос едва громче шепота. — Поцелуи это прекрасно.       — Просто скажи мне остановиться, и я это сделаю.       Он говорит это из-за меня, понимает Чуя, а не потому, что мы в чужом доме.       Вот какой он плохой, вот какой он эгоист.       Они даже не могут помириться после ссоры.       — Нет, всё в порядке.       Дазай прищуривается, его глаза проникают сквозь защиту Чуи. — Ты уверен?       Чуя смотрит на дверь, приоткрыв один глаз. Но чёрт— он пока не хочет возвращаться.       Он опускает руку, которая зарылась в волосы Дазая, чтобы провести большим пальцем по пухлой, влажной нижней губе альфы. Она блестит от слюны, нежная от поцелуев и укусов.       — Я уверен, — шепчет он, вздрагивая, когда Дазай покусывает кончик его пальца. — Если только ты не хочешь вернуться.       — Они могут подождать ещё две минуты, — говорит альфа с придыханием, наклоняясь вперёд и требуя вернуть рот — и всё его внимание тоже — обратно.       Боже, думает Чуя, сжимая одной рукой волосы Дазая, а другой зарываясь в простыни. Он тоже бормочет это в поцелуе.       Боже, он ненавидит ссориться.       Он ненавидит чувствовать себя объектом внимания случайных бет и альф, но Дазай заставляет чувствовать, что его ценят. Он заставляет его чувствовать себя замеченным, как будто он больше, чем симпатичный омега с предательским телом.       В руках Дазая он больше, чем испорченный товар.       Рука Дазая скользит под чёрную рубашку рыжего, поглаживая его плоский живот, лаская тёплую кожу. Его прикосновения смывают ощущение грязи, оставленное словами беты, похотливыми взглядами, которые заставляли омегу чувствовать себя куском мяса.       Это всего лишь поцелуй, но он кажется немного более опасным и провокационным, чем обычно — и Чуя чувствует себя молодым и глупым, и не останавливает своего парня.       Он извинится перед Рю позже.       Чёрт возьми, он купит Диабло гигантский подарок.       Запах потребности пробуждает Чую, опьяняющий, смесь сладости его кожи и голода Дазая. Он накрывает их, распространяясь по комнате, и спина омеги выгибается, когда Дазай сосёт и кусает его за шею.       Тихий стон срывается с губ Чуи, заставляя его замереть.       — Извини, — бормочет он, и по его щекам разливается жгучий румянец.       Дазай ярко ухмыляется.       — Хочешь что-то сказать, Чиби? — Он дразнит.       Румянец Чуи превращается в огонь.       Он пытается пробормотать извинения, но его прерывает звук шагов снаружи.       — Бля, прости, это было—       Громко. Ненужно.       Смущающе.       — Это было великолепно, — шепчет Дазай, покусывая нежную кожу на шее Чуи, прямо под челюстью. — Я бы хотел услышать это снова.       — Дазай…       — Мне нравится, когда ты стонешь для меня.       Чуя моргает, пытаясь понять, не нарочно ли Дазай его дразнит.       Это невинное заявление, как и любое другое, но оно заставляет Чую снова влюбиться в альфу.       Его голос звучит серьёзно, у него большие янтарные глаза и блестящие губы.       Как он может вести себя так невинно сексуально с кем-то ещё, находящимся в нескольких дверях от него?       Прежде чем он успевает заговорить, Дазай втягивает его в ещё один поцелуй.       Внезапно он оказывается сверху на Чуе, вялые взмахи его таза посылают искры вверх по телу рыжеволосого и затуманивают его рассудок.       Он вздыхает, едва сдерживая очередной стон.       Кровать скрипит под их общим весом. Руки Дазая в руки блуждают под рубашкой Чуи, пока они не находят его штаны, и его пальцы запутываются в волосах Дазая, и—       — Даже не думайте об этом!       Крик Акутагавы из-за двери заставляет Чую остановиться.       Он вскакивает, на ходу бесцеремонно сбрасывая Дазая с кровати из-за чистого рефлекса. Альфа падает на пол с мягким стуком, но Чуя едва слышит «уфф, что за чёрт?!», исходящее от его парня, кровь бешено стучит в его голове.       Дерьмо.       — Эй, Рю, прекрати орать! — Кричит он в ответ, слишком быстро, и голос всё ещё хриплый. Вкус поцелуев Дазая всё ещё задерживается на кончике его языка. — Ты же знаешь, что это вредно для твоих лёгких!       — Вы, два идиота, трахаетесь в моей гостевой спальне, это вредно для моих лёгких!       — Что?! — Кричит Чуя, давясь слюной. — Мы не—       Его голос затихает, становится хриплым, когда он встречается взглядом с Дазаем.       Он сидел на полу и ухмылялся, как сумасшедший. Его кудри взъерошены, губы и щёки цвета роз, глаза сияют озорством.       Чёрт. Они действительно это делали, понимает он.       Если бы Рю их не остановил их, они—       — Давай, Маленький Вампир. Мы принимаем~       — ВОН.       Чуя слышит, как Ацуши смеётся во всё горло по другую сторону двери, и его желудок опускается к лодыжкам в клубке стыда и смущения.       — Иду, — говорит он — и тут же сожалеет об этом, когда Акутагава визжит.       — Не произноси это слово!       Ухмылка Дазая растягивается, острая, как у лисы, когда он ухмыляется в сторону Чуи. — Серьёзно, Чиби?       — Я сказал это не для того, чтобы намекнуть! — Кричит омега своему парню и лучшему другу.       В этот момент он почти уверен, что он подожжёт себя всем теплом, накопившимся на лице и шее.       — Я не хочу слышать вас двоих, — рычит Акутагава.       — А? Тогда не слушай!       — Ты громкий.       — Ну, мне чертовски жаль!       — Да, извини~ — В отличие от него, Дазай совсем не сожалеет. — Дай мне секунду, чтобы убрать пятно.       — Ты, ублюдок—       — Он шутит! — Чуя слышит, как он говорит, хотя он не уверен, что это происходит на самом деле или это внетелесный опыт. Смех Ацуши становится громче. — Чёрт, мне жаль. Я куплю вам новую кровать.       — Тебе лучше сделать это, — говорит Акутагава.       — На этот раз сделай королевского размера, — беззаботно вторит Ацуши.       По крайней мере, омега, похоже, не получил шрамы на всю жизнь; Рю тоже выживет, и он простит их при правильном подкупе.       Однако Чуя не совсем уверен, как он будет жить с этим.       Честно говоря, он даже не уверен, что у них с Дазаем всё в порядке.       Потому что, когда он напоминает Дазаю, что им всё ещё нужно поговорить, альфа пожимает плечами.       — Завтра, — говорит он.       Это звучит неискренне.

_________

      До появления Чуи существование Дазая обычно колебалось между крайними муками и мирскими радостями.       Хорошая оценка за пробный текст, получение баллов выше, чем у Рампо, игнорирование звонков Мори: это были маленькие, мимолетные победы.       Когда альфа смотрит на Чую — смеющегося над историями Ацуши и подшучивающего над Рю во время совместного ужина, улыбающегося ему, как будто он заслуживает доброты — невидимая нога наступает ему на грудь.       Боже, он хотел убить этого бету.       Он потребовал крови в отместку за честь Чуи.       Ему жаль, что он напугал своего парня. Но больше всего он огорчён тем, что его поймали, и стыдно за то, что он так низко пал.       Сегодня он доказал правоту Мори.       Ему нужно увидеть Одасаку, думает Дазай, улыбаясь Ацуши и держа Чую за руку под столом.       Ему нужно позвонить Одасаку, рассказать ему, что произошло, и спросить, что он должен был делать. Он должен перестать думать и успокоиться, и присутствие его лучшего друга никогда не переставало вразумлять его.       Одасаку всегда успокаивает его, либо своими словами, либо своим запахом.       Когда он ловит себя на том, что смотрит в тарелку, отрешившись от обсуждения, которое продолжалось без него, Дазай это с облегчением понимает, что никто не заметил его отсутствия.

_________

      — Ты выглядишь обеспокоенным.       Комментарии Одасаку всегда звучит резко.       Он улыбается поверх ободка бокала с виски, как будто он знает секрет, которого нет у Дазая и его слова проникают прямо сквозь альфу.       Его лучший друг точно знает, что сказать, и, что ещё более удивительно, он знает, о чём думает Дазай.       В этом человеке есть мягкость омеги, но нет ни капли наивности. Это одно из многих чудес Оды Сакуноске: он заставляет всё звучать просто, но никогда ничего не преуменьшает.       Его душа спокойна, редко тревожна, но глубока.       Его спокойствие отчасти успокаивает боль, которая всегда существовала внутри Дазая.       — Где Анго? — Вместо этого спрашивает он.       Он встревожен, но признать того, что он не совсем счастлив, похоже на предательство Чуи.       Ода бросает взгляд на лестницу, соединяющую Люпин с улицей, лестницу, соединяющую тихий бар с бурлящим Токио. — Работает. Разве его офис не закрывается в семь?       Дазай цокает.       Это кажется личным, когда Анго оставляет их одних, чтобы поработать над правительственными делами; такое чувство, что ему всё равно, что Дазай это тоже его работа, кроме как его друг.       — Ах, точно.       — Тебе повезло, что я был свободен, когда ты позвонил, — говорит Ода, хотя он всегда свободен, когда звонит Дазай. — Ты опять прогулял занятие.       Дазай пожимает плечами, перекатывая виски в своём стакане.       — А что, если бы я это сделал?       — Я бы спросил, почему ты пьёшь здесь, а не в кофейне своего парня.       Дерзкая улыбка Дазая увядает.       Что бы он сейчас ни сказал, он просто подтвердит то, что Ода уже думает: у него что-то есть на уме.       Одасаку знает, что сказать, даже если Дазай не хочет этого слышать.       Может быть, именно поэтому они так идеально синхронизированы, и, возможно, именно поэтому их души решили, что они совместимы.       — Я пытался помочь Чуе, и это привело к обратным результатам, — объясняет он, опрокидывая шарик льда в свой стакан с виски.       Одасаку задумчиво хмыкает, хотя его рука тянется к запястью свободной руки Дазая.       Он накрывает её, его ладонь прижимается к запаховым железам Дазая, и шатен чувствует его запах до мозга костей. Он делает глубокий вдох, благодарный за контакт; легче дышать, когда Одасаку прикасается к нему.       Омега оправдывает его.       — Что случилось?       — Я командовал кем-то. Заставил этого паразита облить себя кипятком.       Глаза Одасаку едва заметно расширяются.       — Есть свидетели?       Это бесцветный вопрос, но он всё равно заставляет его чувствовать себя преступником — или, по крайней мере, напоминает Дазаю о том, кто он есть, и о том, кем был Одасаку раньше.       Сирота и убийца, какая чудесная пара.       — Ну, коллега Чуи, но он и друг. — Дазай качает головой. — Я не беспокоюсь о команде. Я беспокоюсь о Чуе.       — Он злится на тебя, — констатирует Ода.       — Сначала он злился, но дело в том, что… Я напугал его. Клянусь, я не хотел его напугать.       Напугав Чую, он причинил себе боль.       Дазай видит, как омега смотрит на него, когда они дома, колеблется, ждёт, удивляется, почему он не открывается. Прошло несколько дней после инцидента, и искушение найти бету и избить его до полусмерти всё ещё сильно.       Но Чуя не хочет, чтобы за него мстили: он хочет, чтобы он заговорил.       Одасаку терпеливо ждёт, пока он продолжит, его ладонь твёрдо надавливает на запаховые железы Дазая.       Альфа вздыхает и делает глоток своего напитка другой рукой.       — Я думаю, он боится, что я тоже буду командовать им.       — Я думаю, он просто удивлен. — Одасаку смотрит на него — секунду, две, глаза впиваются в сердце Дазая. — Обычно ты не ведёшь себя как альфа, Дазай, и я не уверен, что ты понимаешь, насколько резкими могут быть контрасты в твоем поведении.       Он издаёт резкий лающий смех. — Значит, я страшный?       — Ты интересный, — исправляется Ода. — Но ты можешь застать людей врасплох.       — Чуя понимает меня, — говорит Дазай.       Про себя он клянется, что это не защита, хотя звучит именно так.       — Что я спрашиваю, так это позволяешь ли ты ему понять тебя? Или откроешь ему только то, что ты хочешь, чтобы он видел?       Внезапный вопрос заставляет его вздрогнуть, и алкоголь царапает горло Дазая.       Он сильно кашляет, глотая всё, что может, не подавившись, и проклинает своего лучшего друга за то, что он говорит ему именно то, чего он не хотел слышать. Когда он говорит, что с ним всё в порядке, он старается звучать убедительно.       Тем не менее, это звучит как жалкая попытка проигнорировать то, с чем он должен столкнуться.       — Я не эксперт по отношениям, но разве общение не должно быть важным?       — Знаешь, что важно, Одасаку? Секс. Секс, чтобы избежать разговоров.       Однако это ещё одна деликатная тема.       Дазай задумывается, разозлится ли Чуя, если он расскажет Одасаку и Анго о его маленькой проблеме, и задаётся вопросом, может быть, ему не следовало держать это при себе. Однако это даже не самый большой секрет, который он скрывает от Чуи, и Дазай твёрдо убежден, что нет ничего, что он не должен рассказывать своим друзьям.       Ни один секрет не является слишком секретным.       Даже чужой секрет.       — Ну, об этом, похоже, не может быть и речи, так что тебе придётся найти другой трюк.       Дазай усмехается. — Да. И это совсем не проблема, просто— я просто не знаю, как отклониться от темы разговора.       — Может быть, это знак. — Одасаку расплывается в ухмылке. Тот, кто сказал, что этот человек не знает, как смеяться над своими друзьями, недостаточно знал Оду Сакуноске. — Что ты должен открыться.       — Хa. Конечно. Или, может быть, ты мог бы помочь мне найти решение.       — Доверься ему.       — Да, — говорит Дазай, — это правда.       — Я имею в виду, доверься ему всем собой. — Омега улыбается. — Доверяй ему, как доверяешь нам.       Дазай неуверенно прикусывает внутреннюю сторону щеки.       Как он может доверять Чуе, как доверяет своему назначенному правительством агенту и лучшему другу, который раньше был наёмным убийцей?       Наши родители живут внутри нас.       Может быть, предполагает Дазай, именно поэтому он ничего не чувствует.       Он не знает своих родителей, по-настоящему, поэтому он не знает себя.       — Дазай…? — Ах, вот оно что, думает Дазай.       Он задерживает дыхание, готовясь к вопросу. — А Чуя-кун знает о твоих родителях?       Вот оно.       Что именно должен знать Чуя, кроме того, что они умерли? Что Дазай хочет запомнить?       Ему было шесть.       Он нашел их свисающими с потолка; его мать, завернутая в белое платье, пряди волос цвета красного дерева падают ей на лицо, в открытых глазах проступили красные вены. Её шея была изящно изогнута, совсем не так, как в кино.       Она выглядела так, как будто заснула с верёвкой вокруг тела. Одна тонкая бретелька с её платья упала с плеча, задев кожу, но она была слишком высоко, чтобы Дазай смог дотянуться до неё.       Он потратил некоторое время, разглядывая её.       Его отец в чёрном пальто и красном шарфе, отданных в химчистку.       Позже он узнал, что из-за опрокинутого стула, который был выбит у него из-под ног, полиция зарегистрировала смерть как двойное самоубийство.       Тогда он продолжал свой день, пока вонь не стала невыносимой, и вскоре он обнаружил, что лето не очень-то доброжелательно относится к трупам, но не осмелился их беспокоить.       Его отец не любил, когда его беспокоили.       Его матери он совсем не нравился.       Дазай не помнил многого из них раньше, как будто этот образ, пахнущий смертью, стёр все его воспоминания о прошлом.       Нулевой день, и мы начинаем всё сначала.       Мори Огай, хирург его отца, нашёл его сидящим возле своего дома в ожидании, пока кто-нибудь приготовит ужин.       Он пообещал Дазаю защиту и наследие — наследие его отца, эти три башни, которые смотрят на Йокогаму, чёрные, как вороново крыло, кошмарные на фоне голубого неба — если он позволит ему стать его наставником.       И Дазай, шестилетний мальчик, о котором некому позаботиться… он хотел только поужинать.       — Нет, — наконец говорит он. — Я не хочу ему говорить.       Одасаку кивает и делает большой глоток из своего стакана. — Тогда ты должен, по крайней мере, быть честным и сказать ему, что ты не готов.       — Ты не понимаешь. Чуя — единственный человек, которого я когда-либо смог полюбить.       Что еще более ужасно, Чуя — единственный человек, который когда-либо мог полюбить его.       У него никогда не было чего-то столь драгоценного, как это маленькое, хрупкое, уютное пламя, горящее в его груди.       Одасаку смотрит на него, поглаживая запястье альфы ровными круговыми движениями большого пальца, и что-то мелькает на его лице. Это выглядит как жалость, смесь печали и облегчения, и Дазай отводит взгляд, чтобы избежать тяжести взгляда своего друга.       — Ты не потеряешь его, если скажешь правду, Дазай.       — Но—       — Я пойму, если ты пока не хочешь рассказывать ему обо всём, но пусть Чуя-кун тебя поймёт. — Он наклоняет голову набок, тёплые глаза смотрят на Дазая. — Расскажи ему о своих чувствах. Даже про те, которые пугают тебя.       Плечи Дазая слегка сгорбились.       — Честно говоря, это не похоже на надежный план, — бормочет он.       — Я всегда говорю детям, чтобы они рассказывали о своих кошмарах, чтобы изгнать их, может быть, тебе стоит попробовать это. Поговори с Чуей о своих кошмарах.       — Ты обращаешься со мной как с ребёнком?       — Только если ты ведёшь себя как один из них.       Дазай морщит нос, одним глотком допивая остатки своего напитка.       Виски опьяняет его, наполняет голову. Это прекрасно изгоняет его демонов.       Самое приятное то, что вам не нужно разговаривать с бутылкой.       Хотя, может быть, он может попытаться.       Он так пьян от любви, опьянён чувствами, что почти может надеяться, что всё сложится к лучшему.       Он может забыть, что он Цусима Шуджи — сирота, шестилетний ребёнок, который обрёл новую личность и государственную систему защиты, когда его родители покончили с собой, наследник.       Он вторая половина души Одасаку; Ода не его пара, они не разделили ни кусочка, но он спаситель Дазая, и такая связь меняет человека.       Он единственный сын бывшего босса Портовой Мафии.       Он тоже Дазай Осаму.       Альфа для красивого омеги, который убежал бы, если бы знал, какое дерьмо видел Дазай.       Влюблённый мужчина.       Чуя 'Саму.