Paperweight

      Дазай едва замечает входную дверь, которая захлопывается за ним.       У него пересохло в горле, руки дрожат от ожидания и волнения. Кровь шумит в ушах, виски пульсируют в такт бешено колотящемуся сердцу.       Он мысленно репетировал свою речь: Чуя, вот как он должен начать речь, я делаю всё, что в моих силах. Это всё, что я могу сейчас сделать.       Не идеально, но это всё, что он может дать, всё, что он готов дать своему омеге.       Смесь тревоги и счастья перекрывает ему горло и заставляет губы кривится в глупой, неконтролируемой улыбке, но в то же время он никогда не чувствовал себя таким живым.       Путь от Люпина до дома был нелёгким.       Он дважды пропустил свою остановку в поезде и бежал не от той станции к своей входной двери. Для того, кто считает открытие холодильника своим главным упражнением недели, это о чём-то говорит.       Затем он споткнулся на собственных ногах, поднимаясь по лестнице, и чуть не столкнулся с бабулей с первого этажа. Она уставилась на него из-за толстых очков, паутинка морщин вокруг её рта зашевелилась, когда она пробормотала что-то о том, что «молодёжь всегда куда-то спешит».       Она ненавидит его так же сильно, как любит Чую, и всё потому, что омега однажды принёс ей остатки торта.       Но Дазай не против. Его сердце бьётся где-то в горле, закрытое клубком слов, которые он держал внутри всю прошлую неделю.       Затаив дыхание, шатен врывается в комнату Чуи без стука, вторгаясь в спальню прежде, чем он успевает даже подумать о том, чтобы остановиться.       Знакомая смесь ванили, карамелизованного яблока и хрустящего снега окутывает альфу ещё до того, как он входит— и он может почувствовать Чую ещё до того, как увидит его, красно-белый запах с капелькой крови, который, кажется, из сказки братьев Гримм.       С этим запахом, заставляющим его ноздри раздуваться, срочность нарастает в Дазае.       Чуя развалился в своём гнезде, окружённый пушистыми подушками, одетый только в просторную футболку, которую он украл у Дазая несколько дней назад, скрестив лодыжки и держа в руках книгу современной французской поэзии.       Дазай узнаёт обложку с первого взгляда — чёрная блестящая фольга и аккуратные, минимальные белые буквы — и отмахивается от мысли как от ненужной. Он никогда не интересовался поэзией и всегда предпочитал русскую.       Тем не менее, эта сцена заставляет Дазая хныкать.       Это расслабленно, красиво, интимно.       Несмотря на то, что альфа был незнакомцем в этот идеальный момент, Чуя улыбается, когда Дазай распахивает дверь, его глаза блестят.       — О, ‘Са—       — Я люблю тебя.       Это срывается с его губ с неожиданной настойчивостью, как будто слова душили его до сих пор.       Глаза Чуи расширяются, челюсть слегка отвисает.       — Я люблю тебя, — повторяет Дазай громче, надеясь, что он сможет преодолеть удивление омеги. Он произносит это во всю силу своих лёгких.       Чуя тут же выпрямляется.       Обычно он бы сказал: «Я тоже люблю тебя», и они бы продолжили свой день, счастливые и успокоенные, но акцент в признании повисает между ними.       Вместо этого рыжеволосый хмурится.       Он опускает книгу, пристально глядя на Дазая, как будто у него выросла вторая голова.       — Что-то случилось?       Дазай врывается в комнату. — Нет.       Брови Чуи подпрыгивают вверх. — Ты пьян?       — Нет.       Его шаги уверены, какими они могут быть только тогда, когда у человека есть цель.       — Хотя от тебя действительно несёт, словно ты из бара.       — Ну, я пил с Рампо, — говорит он, затаив дыхание. Маленькая невинная ложь проскальзывает незамеченной, и Дазай говорит себе, что это для общего блага. Это ради его будущего. — Но ты пытался сказать мне, что я должен впустить тебя и доверять тебе, и я… — он делает глубокий вдох. — Я здесь, чтобы поговорить.       Сюрприз — это кислая нотка в обычно сладком запахе Чуи; она напоминает ему лайм, вербену, мяту. Это ближе к запаху альфы: как будто омега даже сейчас выставляет сильный защитный фронт.       — О, — тихо говорит Чуя, в его выдохе чувствуется тепло. — Хорошо.       Впервые с тех пор, как он покинул Люпин, до Дазая доходит, что у Чуи могут быть другие планы.       Он смущённо переминается с одной ноги на другую.       — Если у тебя есть немного времени, — нерешительно добавляет он.       Выражение лица Чуи смягчается.       Его глаза сужаются, губы изгибаются, и это мило, ласково и забавно — то нежное, бархатисто-мягкое веселье, которое заставляет его радужки сиять.       — Конечно, — говорит он. Даже его голос ниже, чем обычно. — Ты хочешь подойти поближе?       А, точно, думает Дазай; он всё ещё в нескольких шагах от кровати, ожидая разрешения сделать шаг вперёд.       Альфа натянуто кивает, наконец подходит к кровати и садится на её край.       — Да. Хорошо.       Чуя тихо кивает. — Итак, в чём дело?       — У меня есть две вещи, которые ты должен услышать.       — Конечно, — говорит Чуя, и на его лице вспыхивает любопытство. — Валяй.       Дазаю требуется мгновение, чтобы обдумать свои следующие слова. Тихо вздохнув, он тянется к пальцам своего парня.       Они слегка подёргиваются в его хватке, прежде чем обвиться вокруг руки альфы, возвращая захват так же сильно.       Дазай знает, что рыжеволосый сейчас глубоко в мыслях, перебирает все самые худшие возможности. Он напуган. Но он просто хочет, чтобы Чуя принял его таким, какой он есть: хорошим человеком, которым он может быть в будущем, и грубым человеком, которым он хочет стать.       Поэтому он сжимает руку Чуи, улыбается и говорит:       — Во-первых, я, возможно, не готов говорить о своём прошлом. Я не могу. Прости.       Чуя хмурится, брови так нахмурены, что почти соприкасаются над корнем носа.       Он, кажется, собирается возразить, что Дазаю не нужно объясняться, но альфа медленно показывает ему ладонь свободной рукой, прежде чем его можно прервать.       — Пожалуйста, дай мне закончить. Я ещё не готов, но я буду готов. Я постараюсь. — Он делает глубокий, прерывистый вдох. — Я честно прилагаю усилия.       Чуя кивает. — Я знаю.       — Я не пытаюсь удержать тебя, обещаю. Мне просто нужно время.       Чуя расплывается в лёгкой улыбке. — Конечно.       — А пока я могу снова напугать тебя. Я могу потерять контроль. Я причиню тебе боль, и я облажаюсь, и ты можешь наброситься на меня за это, но, несмотря на всё это, я правда люблю тебя.       Он делает глубокий вдох, его голос прерывается, когда он пытается следовать за последовательной цепочкой мыслей.       Должно быть, сегодня вечером он произнёс эти три глупых, тяжёлых слова больше раз, чем за всю свою жизнь, но он имеет в виду каждое из них.       Кстати, каждый раз, когда он повторяет это, некоторая неловкость, оставшаяся после инцидента с бетой, похоже, оттаивает у Чуи.       Омега сжимает его руку, придвигаясь ближе к Дазаю.       — Я тоже тебя люблю, — говорит Чуя. — Прости, я погорячился. Я никогда не собирался ссориться с тобой… — Он прикусывает нижнюю губу, глаза темнеют. — Я не хотел, чтобы ты чувствовал себя плохо.       Дазай хмурится.       — Но я напугал тебя.       — И я переживу. Ты хотел, как лучше.       — Мне жаль.       — Мне тоже жаль, — говорит Чуя.       — Я ненавижу своё прошлое, Чуя. Я с трудом выношу настоящего себя. Но ты единственное будущее, которое я хочу.       Это звучит как клятва, и Чуя напрягается. Его запах меняется, губы приоткрываются в букве «о» от удивления.       Дазай понимает, что улыбается, только потому, что его щёки кажутся забавными. Они покалывают. Это странное, тёплое чувство, удивительно приятное. Он прокашливается, но голос всё равно ломается, когда он пытается заговорить.       — Это вторая вещь, которую я хотел тебе сказать, Чиби. Мы знаем друг друга совсем недолго, но… с того самого дня, как мы встретились, по какой-то причине ты заставлял меня хотеть жить дальше. Я пытался найти лёгкий выход так много раз. Из отношений, из жизни. Но ты даёшь мне причины остаться здесь.       В тишине Чуя пристально смотрит на него.       — Ты это серьёзно? — Спрашивает он тихим голоском.       — На сто процентов.       Дазай знает, что Чуя никогда не поймёт причину, по которой он так часто заигрывает со смертью, пока не узнает о его родителях и о том, как они оставили его позади. Без контекста он не может знать причину.       И правда в том, что Дазаю нужно спросить свою мать, почему.       Почему он должен был узнать, как её тело свисает с потолка, прежде чем он узнал, как изгибаются её губы, когда она улыбается?       Почему она ни разу не улыбалась ему?       Почему отец оставил его?       Но Чуя здесь, присутствует и сияет— и Дазай смотрит глубоко в его глаза и фокусируется на этом, используя его как напоминание о том, что бы не предложила смерть, его настоящее намного ярче.       — Я рад, — говорит Чуя. —Ты заслуживаешь счастливую жизнь, 'Саму.       Улыбка Дазая дёргается. — Ты первый человек, который говорит мне это.       — И я буду говорить тебе это каждый день. Тебе это надоест.       — Мне это никогда не надоест, — говорит Дазай. — Но я боялся— после того, что случилось, я боялся, что я тебе надоем.       Если в идеальном плане Дазая он был тем, кто целовал Чую и держал его в своих объятиях, то на самом деле это рыжеволосый, который выскальзывает из хватки Дазая и наклоняется вперёд.       Он обхватывает ладонями щёки альфы и притягивает его к своему рту.       — Не будь идиотом, — у Чуи есть время пробормотать это, прежде чем их губы соприкоснутся.       Дазай ёрзает на кровати, вытягивая шею и конечности, когда он приближается к Чуе.       Он отстраняется только для того, чтобы найти более удобное положение, забираясь на матрас, обвивая руками Чую и притягивая его к своей груди.       Он никогда не прерывает поцелуй.       Чуя не позволяет ему этого, и Дазай обнаруживает, что он скорее утонет, чем покинет безопасное убежище в объятиях своего парня.       Он не уверен, что помнит, как дышать, если не через лёгкие Чуи, то через его губы.       Его рука нетерпеливо пробегает по волосам Чуи, когда его челюсть расслабляется, чтобы углубить поцелуй.       Другая рука накрывает спину омеги, чувствуя сильные мышцы и мягкую плоть сквозь хлопок, его сердцебиение, отдающееся в костях.       Он направляет Чую на матрас, устраиваясь на нём сверху. Его желудок сводит всякий раз, когда омега выгибается, чтобы прижать их тела ближе.       Его голые колени раздвигаются, чтобы позволить Дазаю проникнуть между его ног, полностью доверяя в том, что он не попросит того, чего Чуя не может дать. Дазай мог бы заплакать перед таким проявлением веры, если бы не был так сосредоточен на внезапно ставших тесными штанах.       — Я не могу поверить в свою удачу, — с придыханием бормочет альфа в поцелуй.       — В чём?       — В поисках тебя.       Чуя фыркает. — Не то чтобы у тебя была конкуренция, когда я сломан и всё такое.       Дазай медленно поднимает руку, чтобы прикрыть щеку рыжеволосого.       — Чуя, — говорит он, медленно, самым решительным тоном, на который когда-либо был способен. — Ты не сломанный. Ты — это всё.       На долгое мгновение Чуя разинул рот. Его глаза сияют, губы дрожат, и он выглядит уязвимым.       — Неважно, — рычит он, покусывая нижнюю губу.       Он блестит от слюны и манящего маково-красного цвета, и Дазай наклоняется вперёд, чтобы поймать его зубами. Он сосёт его, покусывая нежную плоть, наслаждаясь тем, как Чуя тает под его руками и ртом.       Он осыпает Чую новыми похвалами — ты совершенен, говорит он снова и снова, пока не чувствует, как тревога покидает тело Чуи. Каждое слово произносится хриплым голосом, который заставляет их обоих дрожать.       Он дополняет ободряющие слова обжигающими поцелуями, нежным шепотом вперемешку с блуждающими руками.       И именно тогда в его голове начинает зарождаться идея. Когда альфа отстраняется, дыхание окутывает лицо другого, глаза Чуи кажутся слегка расфокусированными.       — Эй, Чиби?       Чуя отвечает ленивым хмыканьем.       — Ты не против, если я покажу, насколько ты совершенен?       Чуя дрожит.       Однако это не хорошая дрожь, ничего похожего на прежнюю дрожь. Его колени прижимаются к бёдрам Дазая, когда рыжеволосый напрягается, и на его лице расцветает неуверенность.       — Ну, я не знаю… — начинает он, затем останавливается.       Его голос становится тонким, как бумага, когда он осмеливается произнести ещё одно «Может быть—» которое замирает на кончике его языка.       Дазай опускается на него, нежно, медленно, чтобы поцеловать его ресницы.       — Я имел в виду, что хочу, чтобы тебе было хорошо. Я не буду делать ничего такого, что тебе не понравится. — Он улыбается озадаченному выражению лица Чуи. — Ты позволишь мне прикоснуться к тебе?       — Прикоснуться ко мне?       Он говорит это так, словно это иностранный язык, голос и глаза источают шок — как будто у Дазая не было никаких причин доставлять ему удовольствие, не получая ничего взамен.       Дазай кивает, его большой палец скользит по скуле Чуи.       — Да, — бормочет он. Подушечки его пальцев касаются губ Чуи, его подбородка, горла. Он чувствует, как точка пульса трепещет под его прикосновением. — Это нормально?       — Ты не должен—       — Я хочу этого. Только если тебе удобно.       — Что ж, я не возражаю. — Чуя морщит нос. — Но что насчёт тебя?       Дазай одаривает его дерзкой ухмылкой. — Не беспокойся об этом сейчас, любимый.       Чуя вздрагивает, но отвечает не сразу.       Он немного расслабляется — незаметное изменение в его мышцах и челюсти, которое Дазай научился распознавать.       Его рука скользит по простыням, разглаживая складки ткани, и тот факт, что рыжеволосый не сжимает кулаки и не ищет, за что можно было бы ухватиться, уже хороший знак.       — Обещаю, что не сделаю ничего, что могло бы причинить тебе боль, — бормочет альфа, целуя ключицу Чуи. — Но только скажи, и я остановлюсь.       — Отлично, — выдыхает Чуя. — Хорошо.       Его голос звучит неубедительно, но это слегка побеждённый тон человека, который уверен, что его партнёр пожалеет об этом. Что он станет нетерпеливым и заскучает, как будто то, что его прекрасный омега стонет и пререкается под ним, может когда-нибудь наскучить Дазаю.       Шатен одаривает его лёгкой ободряющей улыбкой.       — Хорошо, — повторяет он, отстраняясь, чтобы быстро снять свитер, оставляя бинты на виду, но сохраняя брюки как свидетельство того, что он не зайдёт слишком далеко. Затем он наклоняется и целует Чую в губы.       Его язык скользит по рту рыжеволосого, сначала нерешительно, становясь голодным, когда приоткрытые губы Чуи и горячий отклик позволяют ему углубить контакт.       Некоторое напряжение рассеивается, когда руки Дазая касаются его живота и начинают задирать рубашку омеги.       Каждый раз, когда он сворачивает какую-нибудь ткань, он проводит кончиками пальцев по теплой плоти. Это лёгкое, неторопливое открытие.       Он медленно двигается над омегой, вращая бёдрами и прижимаясь своим телом к телу Чуи, позволяя ожиданию нарастать с каждым неприкрытым дюймом.       Чуя такой тёплый; намного теплее, чем большинство омег, краснеющих от смущения.       — Я хочу тебя, — бормочет он в яремную вену Чуи — низко и нежно, устраиваясь поудобнее между раздвинутых ног омеги. — Я уже несколько месяцев хотел отсосать тебе.       Чуя издает лёгкий вздох, и Дазай ухмыляется.       Он подозревает, что никто и никогда не учил его, что есть альтернативы сексу и узлу. Никто никогда не рассматривал возможность обращения с Чуей как с человеком, а не как с омегой: всё, что мальчик знает, это то, чего он не может сделать, чего он не может принять.       И Дазай— это может быть наивно, а может и эгоистично, но он хочет быть тем, кто покажет Чуе, что он гораздо большее, чем гладкая машина и тело, которым нужно владеть и помечать.       Он хочет сделать так, чтобы, когда и если Чуя будет рыдать, стонать и умолять, это было только из-за удовольствия.       — Ты серьёзно? — Спрашивает Чуя, дрожь звучит в вопросе.       Шатен цокает, отчасти раздражённый вопросом. Это не Чуя, это их мир.       Для альф нехарактерно быть кем угодно, только не эгоистом.       Большинство из них даже не подумают спросить своих сексуальных партнёров, что им нравится.       То, как это делается, как будто есть инструкция для секса, один-размер-подходит-всем.       И, что ж—       Это чушь.       Дазай наклоняет голову, ища глаза Чуи.       — Уровень серьёзности смайлика цыплёнка, — обещает он, поглаживая обнажённый живот Чуи лёгкими, как пёрышко, прикосновениями.       Чуя закатывает глаза, откидывая голову на подушку. Он прикрывает глаза тыльной стороной ладони, но улыбается.       — Я не могу поверить, что ты только что это сказал.       Вместо ответа альфа ловит зубами розовый сосок. Он играет с ним, облизывая его.       Чувствительная, упругая кожа оживает при прикосновении.       Что-то в его глубинном «я», что-то инстинктивное и грубое, грохочет, когда Чуя выгибается в ответ, повизгивая и извиваясь под укусами и посасыванием.       С его длинными волосами, разметавшимися по подушке и окружающими голову подобно огненному ореолу, с его подтянутыми ногами и длинными пальцами, Чуя, кажется, создан для того, чтобы ему поклонялись.       Он отзывчивый, красноречивый, красивый.       Он совершенен.       Когда он удовлетворён соском, оставляя блестящий след слюны и покрасневшую кожу, альфа движется вниз.       Он целует пупок Чуи и изящную дугу его тазовой кости. Он издаёт сдавленные стоны, когда язык Дазая облизывает его живот, зубы задевают впадины бёдер.       Он скользит вниз, чтобы любовно пососать бледную поверхность внутренней стороны бедра омеги, покусывая нетронутую кожу, пока она не становится красно-пурпурной и набухшей.       Его штаны становятся всё теснее и теснее.       Не помогает и то, что Чуя тяжело дышит, каждый вздох становится ближе к мурлыканью, когда Дазай смягчает укус языком. Каждая вибрация его груди разжигает сердце Дазая.       Однако он замечает одну вещь: чем ниже он опускается, тем более напряжённым становится тело Чуи.       Раз или два он вырывается, нахмурив брови, и его руки находят Дазая, чтобы осторожно оттолкнуть его. Каждый раз, прежде чем он успевает дотянутся до него, Дазай перемещается и создаёт некоторое пространство между ними.       Он замедляется, укусы превращаются в поцелуи.       — Всё в порядке? — Спрашивает он, поднимая взгляд, проверяя согласие в глазах Чуи.       Несмотря на небольшую заминку в дрожащем «да» Чуи, Дазай, всё ещё осторожно, продолжает.       От него не ускользнуло, как Чуя иногда отводил и сжимал ноги, словно защищаясь, колени сжимались, а бёдра напрягались, когда Дазай прокладывал дорожку поцелуев вниз по его телу и ближе к промежности.       Он чувствует мятный, ледяной оттенок беспокойства, витающий в обволакивающем запахе Чуи.       Пока он осыпает рыжеволосого поцелуями, убеждаясь, что тот расслабился, он понимает, что это всё равно, что иметь дело с двумя противоположными людьми одновременно.       Глаза Чуи затуманены похотью, а его звуки умоляют о продолжении, но часть его тела дерзит Дазаю сделать одно неверное движение. Одно неверное движение, и это всё, что нужно.       К тому времени, как рот Дазая нависает над нижним бельём Чуи, член заметно твердеет сквозь ткань, рыжеволосый становится твёрдым.       Он напуган.       Отказ это механическая реакция, выгравированная в его теле.       Раны гноились из-за всех этих альф, которые говорили ему, что им ничего не нужно, и лгали.       Сердце Дазая разрывается от того, что он видит своего парня таким встревоженным.       Бёдра Чуи прижимаются к ушам Дазая в тот момент, когда альфа пытается потянуть за край нижнего белья Чуи.       — 'Саму… — Бормочет Чуя, вытягивая шею в поисках его.       — Да, сладкий?       — Не останавливайся, пожалуйста, — бормочет он тонким голосом. Сердце Дазая замирает.       Так не пойдёт, думает он, потому что Чуя чего-то хочет, в то время как его тело говорит об обратном.       Омега не врал: это немного расстраивает, пробиваться таким образом. Это противоречит нетерпению альфы, одна высокая, диссонирующая нота, которая борется с его брачным зовом.       Конечно, это обидно, поскольку Дазай ловит себя на том, что задаётся вопросом, что он сделал не так, учитывая, не его ли присутствие мешает Чуе расслабиться. Может, это того не стоит, может, он не может изменить Чую.       Альфа делает глубокий вдох. Он напоминает себе, что всё это не объективно; никто не виноват.       Он может только представить, как это должно быть трудно для Чуи.       — Чуя, — мурлычет он, пытаясь вложить всё своё обожание в это имя. Это исходит прямо из его груди — одинокая рокочущая нота, резонирующая в спальне. — Ты можешь расслабиться для меня, детка?       Это не команда, особенно после того, через что они прошли, но его голос всё ещё твёрд, когда он вибрирует между ними.       Он уверен, что Чуя не будет испытывать неприязни к сладковатому звуку альфы, мурлычащего для него, толчки тепла, которые это приносит в тело омеги.       — Я пытаюсь, — говорит Чуя.       Его голос тонкий, почти доносящийся до него издалека.       Дазай немного приподнимает голову, чтобы посмотреть на рыжеволосого — и вздыхает, потому что держать голову между человеческой версией пинчера не совсем удобно.       — Мне просто нужно, чтобы ты немного расслабился, любимый.       — Я расслаблен.       Боже, думает Дазай, он звучит таким побеждённым.       — Это не так, милый, но всё в порядке. Мы здесь, чтобы попытаться.       — Хм— вот так? — Спрашивает Чуя.       Ничего не меняется.       Есть только незаметный толчок бёдер омеги, хотя они сразу же возвращаются к обрамлению головы Дазая, как будто чтобы удержать его подальше.       Если Чуя и расслабляется, то лишь на мимолетную секунду.       — Я не собираюсь ничего делать, — бормочет альфа, изо всех сил стараясь, чтобы его голос звучал обнадёживающе. — Но я не смогу отсосать тебе, если ты будешь держать меня как можно дальше. Ты можешь немного раздвинуть ноги?       Он понимает, что оговорился, в тот момент, когда поднимает глаза, и Чуя таращится на него, как олень в свете фар.       Большие глаза смотрят на голову Дазая, голубые жемчужины теряются в белом.       Его губы приоткрыты, щёки пылают.       — Прости.       Чёрт.       Сердце Дазая замирает. Он сжимает ногу Чуи.       — Всё в порядке.       — Это не значит, что я не хочу.       — Я знаю.       — Клянусь, я пытаюсь. Чёрт, я не знаю—       — Эй. Эй, — гудит Дазай. Он чмокает Чую во внутреннюю сторону бедра. Этим жестом он создаёт некоторое пространство и надеется, что так оно и останется. — Всё в порядке. Маленькие шаги.       Чуя хмыкает, но Дазай одаривает его улыбкой.       — Ты хочешь держаться за мои волосы, Чиби? — Предлагает он.       Чуя смущённо кивает.       Его рука тянется к волосам Дазая, сжимая в кулаке несколько тёмных прядей. Его пальцы погружаются в кудри. Чуя вздыхает, когда альфа целует его в низ живота.       Рыжеволосый любит трогать и дёргать за волосы, Дазай это знает. Это также даёт ему отвлечение, а также чувство контроля. Его неосведомлённость заставляет его чувствовать себя таким беспомощным, таким маленьким — Дазай надеется, что это поможет.       Это всё, что нужно омеге на данный момент: контроль и уверенность в том, что его выслушают.       Очень медленно, когда омега послушно приподнимает свой живот, Дазай стягивает нижнее бельё вниз по ногам.       Затем Чуя отбрасывает его ногой, движения всё ещё дёрганные.       Дазай едва замечает, как предмет одежды соскальзывает с кровати. Он уделяет внимание подёргиваниям и знакам тела своего парня — тому, что ему нравится, и к чему он ещё не готов.       Приподняв подбородок, чтобы посмотреть на Чую, он проводит кончиком языка по твёрдому стволу — от основания к мягкой, твердеющей крайней плоти, к скользкой и влажной головке.       Омега прерывисто вздыхает, запуская руку в волосы Дазая до самого скальпа.       — Это был приятный звук, детка, — мурлычет альфа.       Чуя извивается и задыхается, когда Дазай проводит длинное, дразнящее кошачье облизывание по головке члена.       Он заставляет Чую привыкнуть к этому ощущению, захватывая каплю жидкости на свой язык.       Он наслаждается кожей под ним — под его руками, под его ртом.       Чуя перекатывает голову на подушке, кусая тыльную сторону свободной рукой, чтобы подавить стон.       — Не сдерживайся, — бормочет Дазай, его зубы нежно задевают Чую по всей длине.       Его голос нежен, направляя Чую в ментальное пространство доверия и безопасности.       Омега дрожит.       — Конечно, — выдыхает он. Это звучит правдиво. — Просто перестань дразнить.       Это уверенность, в которой нуждается Дазай, зелёный свет, которого он ждал. Он обхватывает губами член Чуи, наклоняя голову, как только слышит громкий стон, который вырывается из омеги, и то, как он тает.       Это то, чего он хочет.       Он заглатывает Чую целиком, головка члена ударяется о заднюю стенку горла. Сладость наполняет его вкусовые рецепторы, посылая мурашки по всему телу.       Вздох, сорвавшийся с губ Чуи, вибрирует в воздухе.       Он бормочет имя Дазая, он мурлычет его.       Он чувствительный и восхитительный.       Естественная притягательная сила его феромонов, то, как он покачивает бёдрами в такт глубокому покачиванию головы Дазая, то, как он зовёт его по имени и дёргает за волосы—       Всё в нём нуждающееся и идеальное.       Запах Чуи окутывает его, сладкий и сочащийся похотью.       Он струится из запаховых желез на бёдрах омеги, из жемчужин пота на его шее, из лужицы между ног Чуи и вытекает из его задницы.       Дазай возбуждён, он был таким уже некоторое время, но именно этот запах заставляет его член болезненно дёргаться в тесноте штанов.       Ему приходится заставлять себя делать это медленно.       Становится все труднее вести себя по-рыцарски, когда его сердце колотится, а член пульсирует в штанах.       — Осаму, — Чуя почти рыдает, и дыхание Дазая прерывается.       Запах заставляет его ноздри раздуться.       Ноты мяты — тревога — всё ещё присутствует, но менее заметна.       Секс это способ избежать проблем, сказал Дазай.       Ну, он не совсем врал, но он надеется, что это может решить одну из проблем.       Бёдра омеги приподнимаются, когда он жадно ищет рот Дазая, тело движется в темпе шатена. Он тянет альфу за волосы, немного стесняясь отчаяния, стон срывается с его губ.       Когда он отсасывает у Чуи, голова качается вверх-вниз в крещендо, грудь Дазая вибрирует.       Позыв рвоты поступает к его горлу, когда Чуя слишком сильно толкается ему в рот, но он сдерживается — в одной руке массирует основание члена Чуи, а другой сжимает простыни.       Когда одна из рук Чуи тянется к нему, слепо переплетая их пальцы, Дазай держится за него. Он цепляется.       Тем не менее, он старается всегда помнить о жёстких границах зоны комфорта омеги. Он избегает подходить слишком близко к заднице Чуи, пальцы всегда на безопасном расстоянии от всего, что может спровоцировать его парня.       И хотя они изо всех сил пытаются найти равновесие, а тело Чуи всё ещё не полностью расслаблено, альфа позволяет себе думать, что это может быть хорошим знаком.       Почти в немом ответе Чуя выгибает спину.       Он засовывает свой член в рот Дазая.       Альфа расслабляет челюсть, чтобы приспособиться к движению, приветствуя его влажным, чмокающим звуком. Он не может поверить, что все эти эгоцентричные придурки пропустили этот шедевр.       Потому что Чуя — это чистая, неповторимая красота. Он чувствителен, такая чувствительность у заброшенного, изголодавшегося по прикосновениям омеги.       И вот так, что-то щёлкает в Дазае.       Он набирает темп.       Он хочет поглотить Чую ещё глубже, спрятать его от мира, который не заслуживает его, убаюкать его и защитить.       Это инстинкт альфы.       Как будто он может инстинктивно догадаться, что слёзы, выступившие в уголках глаз Дазая, вызваны не только рвотным рефлексом, Чуя выгибает спину. Его бёдра дёргаются вверх, когда он трахает себя ртом Дазая.       В ответ альфа замедляется, смена темпа вызывает низкий стон у Чуи.       — Осаму, — снова зовёт он.       Сначала это предупреждение, а затем просьба.       — 'Саму, не останавливайся сейчас, — повторяет он, на этот раз сдавленно.       Чуя повторяет его имя снова, и снова, и снова, пока оно не теряет свой смысл и звуки не спотыкаются сами по себе.       Каждое слово, обращённое к потолку, как молитва, посылает искры по позвоночнику Дазая. Он удерживает голову альфы опущенной, дёргая его за волосы, а другой рукой всё отчаяннее цепляется за пальцы Дазая.       Дазай слегка наклоняет голову в сторону, его челюсть отвисает, а язык скользит по пульсирующей коже члена Чуи.       Бёдра омеги по-прежнему напряжённые, но менее неприветливые. Он извивается — но, чтобы приспособиться, а не убежать.       С затуманенным зрением Дазай поднимает взгляд.       Это наполовину для того, чтобы проверить омегу, а наполовину для того, чтобы спровоцировать его, заставить Чую увидеть, что его красивое тело и развратные стоны делают с ним. Но Дазай это тот, кто в конечном итоге застывает и пялится, потому что—       Чуя смотрит на него.       Рыжие локоны падают ему на глаза, взгляд мягкий и яркий. Струйка слюны обрамляет его красные губы, приоткрытые, когда он задыхается, и жгучий румянец заливает его веснушчатые щёки.       Когда Дазай поднимает взгляд, янтарный блеск из-под тёмных ресниц, блестящий от слёз и глубокий от страсти и вожделения, он боится, что может кончить только от интенсивности взгляда Чуи.       Он поражает их обоих с полной силой, заставляя Чую задыхаться и хныкать. Галактика его веснушек и подтянутое тело оживают вместе с кайфом, и он дрожит.       Омега плачет.       Тёплая, сладкая сперма заливает рот Дазая.       Бёдра Чуи приподнимаются, полностью выходя из-под его контроля, когда он оттаивает.       На мгновение, когда он сглатывает, Дазай опасается, что кончит себе в штаны, побеждённый непристойным криком, который испускает омега, его тёплым телом и сладким запахом.       Они не предупредили друг друга, но Дазай считает, что это нормально — это чудесный признак того, что Чуя потерял контроль настолько, чтобы не сказать ему отодвинуться.

_________

      Идиот.       Он такой идиот.       Он даже не дал Дазаю времени отодвинуться.       Альфы не делают такого со своими омегами и, чёрт возьми, они не сглатывают.       Это просто не тот мир, который знает Чуя.       Тревога на мгновение сжимает сердце Чуи.       Она блокирует его голос, она проходит через его раскалённое тело.       Он уже слышит, как Дазай злиться на него из-за того, что он кончил слишком рано и требует слишком многого, хотя с рациональной точки зрения это не похоже на то, что сделал бы Дазай.       Но затем он ищет зрительный контакт с паникой в душе и понимает, что Дазай слизывает каждую каплю спермы.       Его адамово яблоко подпрыгивает вверх-вниз, когда он глотает. Его губы по-прежнему жадно обхватывают член Чуи, но он также смотрит вверх. Его тёплые, как мёд, глаза превращают кости Чуи в желе, сотрясая его в послеоргазменном наслаждении.       Когда альфа, наконец, слизывает последнюю каплю с головки члена Чуи и выпрямляется, его губы кривятся в ухмылке.       Он выглядит довольным.       Впервые Чуя осознаёт, насколько он взъерошен.       Его футболка закатана до подбородка, нижнее бельё и книга забыты. Он раскраснелся и задыхается, но Дазай держит себя в руках — волосы растрёпаны, губы блестят, а глаза блестят от слёз. Омега не знает, связано ли это с последними, запоздавшими волнами оргазма, который медленно угасают, но он знает, что может снова кончить при одном только виде своего парня.       Он смущённо наклоняет голову набок.       — Хм— насчёт этого, прости, что я…       — Не извиняйся, — обрывает его Дазай.       Это снова тот же тон — мягкий, но твёрдый.       Чуя краснеет ещё сильнее, но внезапно тоже улыбается.       — Верно, ты прав. Не «прости». — Его глаза щиплет. — Я имел в виду «спасибо».       — Всегда пожалуйста, — Дазай сияет от этих слов, тёмные пряди прилипли к его лбу, губы припухли, а щёки покрылись румянцем. — Иди сюда.       Хотя он и говорит это, именно Дазай ползёт по кровати на всех четырёх, чтобы дотянуться до него. Он захватывает губы Чуи в коротком, глубоком поцелуе, и рыжеволосый может попробовать себя на языке Дазая.       Затем шатен плюхается позади него, его грудь прижимается к спине Чуи.       Он целует Чую в висок и обнимает рыжеволосого, притягивая его к своему телу.       — Твоя очередь, — бормочет Чуя, жар подкрадывается к его ушам.       Он извивается в объятиях, ему не терпится свести счёты; это знакомое чувство, когда ты в долгу, и оно не из приятных.       В нём закипает тревога.       Это его вина, что Дазай не получил должного секса. Он эгоистичен.       Он ничего не даёт взамен, и он не только испорчен, но и скучен и неблагодарен. Он не следует правилам.       Он—       — Подожди, — говорит Дазай. — У нас есть весь день. Просто расслабься на минутку.       Расслабиться.       Чуя вдыхает это слово, приятно и глубоко, пытаясь сдаться. Дазай обращается с ним, как с драгоценным стеклом, но его интонация — та, которую он использовал бы с диким животным.       — Неужели?       — Только на мгновение. Я бы предпочёл сначала осыпать тебя вниманием, если ты не против.       Яркая улыбка появляется на губах Чуи.       Честно говоря, он не уверен, что его это устраивает; забота о нём — это новая территория.       Но, хотя это кажется неправильным, это заставляет его чувствовать себя хорошо.       — И что теперь? Мы что, ложимся спать, Бинтованный? — Дерзит он, просто чтобы подразнить.       Хихиканье Дазая лёгкое, как пёрышко. — Если тебе нужна минутка, я могу уйти.       — Не смей.       — Именно так я и думал.       Чуя не будет — не может — ответить на это язвительным ответом.       Дазай прав, он фанат объятий после секса. Тайно и в глубине души. Очень глубоко внутри. Просто у него никогда не было много поводов доказать это в прошлом.       Он молча перекатывается на бок, задыхающийся и послушный, обнажая круглые ягодицы, и позволяет забинтованным рукам заключить его в объятия.       Он улыбается, когда Дазай обнимает его, прижимая к себе, целуя в плечо.       Омега может чувствовать твёрдый член Дазая на своей голой заднице, выпуклость, набухшую в клетку его штанов, но другой заговаривает, прежде чем он успевает прокомментировать это и снова предложить что-то с этим сделать.       — Подожди минутку, а потом я снова отсосу тебе, — обещает Дазай шёпотом, от которого по спине Чуи пробегают мурашки. — И ещё раз. Ты такой красивый.       С дрожью Чуя думает, что он мог бы кончить снова от похвалы. — Хм-м. Балабол.       — Я серьёзно.       — Спасибо, — бормочет Чуя, задыхаясь. — Ты тоже.       Они так хорошо подходят друг другу — грудь Дазая вздымается с каждым вздохом, его нос глубоко зарывается в закатно-рыжие волосы Чуи.       Их сердца бьются вместе, как одно целое.       — Как… — начинает Чуя, но его голос замирает.       Почему он чувствует такой глубокий экстаз, а затем совершенно измученный? Он чувствует себя таким молодым, таким неопытным.       Честно говоря, он удивлён, что Дазай попросил обнимашек.       Он удивлён, что ничего не требует для себя, и не ведёт себя пассивно-агрессивно, и разочарован тем, что всё ещё возбуждён и одет, в то время как мысли Чуи уже крутились вокруг оргазма.       Дазай проводит губами по кончику уха Чуи, подталкивая его продолжать.       — Как что, дорогой?       — Как это было?       Как только вопрос слетает с его губ, он сожалеет об этом.       Он не хочет слышать, как Дазай лжёт, но не может смотреть правде в глаза. Это не приводит в восторг, и он не мог расслабиться.       Удивив его в очередной раз, Дазай тихо посмеивается. Его голос звучит игриво, когда он обнимает Чую и говорит:       — Это было приятно. — Тихая усмешка. — Но я обещаю, что мы сможем работать над этим вместе. Много, много раз.       Застигнутый врасплох, Чуя бросает взгляд через плечо, чтобы взглянуть на него. — Но альфы обычно не делают такого рода…       Дазай испускает долгий вздох.       Впервые он звучит измученным.       — Могу я быть честным, Чуя? Ты слишком одержим этими правилами второго пола.       — Чего?!       — Я понимаю, что тебе наговорили всякого дерьма, чтобы оправдать поведение некоторых альф. Я знаю. Но я считаю, что должен сам решать, нравится мне сосать член или нет, так ведь?       Резкость в голосе Дазая заставляет Чую покраснеть.       — Верно.       — И это не гонка за тем, кто больше сделает для другого, хорошо? Это не соревнования. Тебе не за что чувствовать себя виноватым.       — Но ты твёрдый.       Он хихикает. — Да, я заметил. Но я хочу, чтобы ты сначала расслабился и не торопился.       — Но…       — И я обещаю тебе, Чиби, я могу подождать пять минут. Я не оставлю тебя из-за этого.       Он попадает прямо туда, где болит.       Дазай не оставит его из-за этого, но это сделают другие. Другие поступали именно так.       (— Ты такой эгоистичный, — эхом отдаётся в его голове. Кошмар, воспоминание. — Невероятно.       Я просто хочу трахнуть своего омегу, но ты выставляешь меня здесь плохим парнем.)       — Я просто волнуюсь, — бормочет он.       Это не оправдание, но он чувствует улыбку Дазая, когда альфа целует его в шею.       — Я знаю. Вот почему я заставляю тебя не торопиться.       Чуя морщится. — Почему это звучит так, будто мне нужна секс-терапия?       — Потому что так и есть, — говорит Дазай, не сбиваясь с ритма.       — Мне не… — Он останавливается. — Хорошо, я согласен.       С удовлетворённым мурлыканьем Дазай оставляет мягкие, сухие поцелуи за ухом — спускаясь к шее, к обнажённому плечу.       — Рад, что ты согласен. Кроме того, Чуя на вкус такой…       — Хорошо, я понял! Заткнись на хрен! — Рыжеволосый почти кричит, прерывая его, когда румянец заливает всё его лицо и шею. — Мы ещё не там.       — О, и где мы, собственно, находимся~?       — Не там! — Чуя визжит.       — Хм. Что ж. Мы доберёмся туда, — говорит Дазай, прижимаясь губами к плечу Чуи. — Я не могу дождаться, когда доберусь туда.

_________

      Чуя приоткрывает один глаз, когда щёлкает камера телефона.       Раз, два.       На третьем щелчке рыжеволосый сбрасывает его с себя, приподнимаясь на локтях, чтобы посмотреть Дазаю в лицо.       — Что ты делаешь?       Дазай одаривает его доброй улыбкой, поглядывая на экран с довольным шумом в глубине горла. — Фоткаю.       Чуя таращит глаза.       — Ты что?       Дазай отмахивается, лучезарно улыбаясь. — Фоткаю, — повторяет он.       Честно говоря, он не ожидал, что всё пойдёт так хорошо.       Теперь вы видите, что Дазай всего лишь человек.       Несмотря на то, что он сражался бы со скалой за своего парня, он на мгновение почувствовал себя обескураженным, когда Чуя, казалось, был в ужасе от того, что он приблизился и прикоснулся к нему. Неприятие обжигало.       Неуверенность омеги проникла в него.       Спустя два часа, в одних потных бинтах с запахом секса и соли, оставшимся на коже, Дазай понял, что Чуя быстро учится. Он всё ещё неуверен в себе, закрывается и напрягается всякий раз, когда руки Дазая подходят слишком близко к его входу, но он медленно раскрывается.       Во-первых, когда он приблизился ко рту Чуи, Дазай почувствовал, что он приоткрыт.       Во-вторых, он понял, что Чуя хорош в минете — его язык описывал круги по головке члена Дазая, задерживаясь, казалось, на целую жизнь, заставляя альфу умолять о большем.       Он от природы чувственный, но слишком напуган, чтобы действовать в соответствии с этим.       Ему нужно время.       В-третьих, Чуя в его объятиях, когда они дрочат друг другу.       В этом глухом, хаотичном месиве эмоций Дазай находит частичку себя, от которой он давно отказался.       Это прекрасный процесс, видеть, как Чуя расцветает под его ласками, становясь менее нервным с каждым поцелуем и оргазмом.       — Фоткаешь? — Повторяет Чуя, вытягивая свои голые конечности и поворачивая задницу к лицу Дазая. — Зачем?       — Для воспоминаний.       Хотя он издаёт ворчание, от него не ускользает, как губы Чуи изгибаются в улыбке. — Ты уверен, что хочешь сфотографировать меня в таком виде, Скумбрия? Я выгляжу глупо.       — Что ж, слишком поздно. Я уже сделал примерно тридцать пять.       — Умник, — ворчит Чуя, пряча лицо в подушку. — По крайней мере, подожди. У меня сперма в волосах.       — Мило.       — Это не мило! Не говори так радостно.       — Хм. Чуя хочет принять душ?       Рассеянно Чуя бормочет что-то, что смутно звучит как «позже, сначала обнимашки».       Это приглашение, перед которым альфа не может устоять, поэтому он отбрасывает телефон и залезает в гнездо. Он плюхается рядом с маленьким омегой, обнимая его.       Чуя издает мягкое мурлыканье, и Дазай снова влюбляется в него.       Он такой же, каким был в тот день, когда Дазай встретил его — волосы цвета заката, кожа цвета лунного света, земляничные веснушки и глаза цвета океана. Он храбрый, суровый и красивый.       Он сломан.       Он поэзия.       Он принадлежит Дазаю, чтобы любить, спасать, поклоняться.       Его течки и гоны Дазая будут принадлежать только им.       И в этот момент, даже без метки, сквозь туман лени и удовольствия, Дазай видит свою будущую пару. Слушая довольные вибрации в груди Чуи, Дазай думает, что ему следует купить фотоаппарат.       Он хочет запомнить всё — каждый первый раз, каждый шаг вперёд в этом долгом пути к счастью.       Каждый раз, когда Чуя выглядит счастливым, он будет фотографировать.