Paperweight

      — В кафе, на крыше моего университета или на кладбище?       — Хa?! Ничего из этого! Ты в своём уме?       Дазай моргает — совиные, медово-золотые глаза невинно смотрят на рыжего рядом с собой.       — Даже не в кафе?       — Нет! Я бы хотел сохранить свою работу, если его высочество Скумбрия не возражает.       Чуя по-прежнему голый и нежится в головокружении от недавнего оргазма, когда он придвигается ближе к Дазаю, отбрасывая одну из многочисленных подушек, которыми усыпано гнездо, чтобы придвинуться ближе к своему парню. Непринуждённая интимность этого жеста заставляет Дазая мурлыкать.       Хотя он остаётся лежать животом вниз среди подушек и мягких одеял, черты мягко освещаются гирляндой и лампой Galaxy, которую они недавно добавили в гнездо, его рука находит талию Чуи, чтобы притянуть его ближе, потирая подбородок об голову омеги.       — Хм, я думал, кладбище вдохновит тебя. В конце концов, ты дружишь с Маленьким Вампиром.       — Определённо нет, — говорит Чуя. — Идти с одной из твоих дерьмовых связей на одну ночь на кладбище, извращенец.       — Но Чуя моя единственная любовь!       — Тогда не предлагай странные места!       Их задыхающийся смех наполняет спальню, такой же мощный, как аромат уюта. Он переплетён с похотью, окутанной безопасностью, и это всё ещё поражает Чую тем, как физическая близость может каким-то образом существовать в царстве комфорта.       Это всегда было обязанностью.       В худшем случае сделкой: он позволял другим причинять ему боль в обмен на мимолётное обещание любви.       Вместо этого тело Дазая говорит ему, что именно такой должна быть близость.       И, теперь Чуя знает, что секс это не бестолковый, односторонний акт, который он навязывал себе всю жизнь. Объятия после полового акта не обязательно должны вызывать у него отвращение в том смысле, что он сделал недостаточно, снова и снова извиняясь за то, что он не может изменить.       Оргазм всё ещё окутывает его коконом счастья, но его желудок скручивает от чистой, неосторожной благодарности.       До Дазая он никогда не чувствовал себя так комфортно в своей собственной плоти.       Он по-прежнему не ставит секс превыше всего остального, и он подозревает, что это никогда не будет его любимым занятием, но это нормально, и это приятная перемена по сравнению с ужасом, болью и стыдом.       Когда он смеётся, Чуя чувствует явное облегчение в том, как Дазай по-медвежьи обнимает его и бормочет: — Приятно слышать, что Чуя так непринуждён.       Когда он придвигается ближе, приспосабливаясь так, чтобы Дазай мог обнять его, он понимает, что альфа снова твёрд.       — Чиби?       Альфа шепчет это густым, как шоколад, голосом на ухо Чуи.       В ответ он прижимается к груди шатена с низким мурлыканьем, полностью наслаждаясь укрытием этих широких плеч и кожей, кипящей марлю. Обнадёживает знать, что Дазай так сильно хочет его после нескольких дней близости, потому что, если у Чуи остались какие-то сомнения, страхи, которые нашептали ему путь в сердце, как демоны, что ж—       Теперь они ушли.       Дазай обращается с ним так, как будто он что-то редкое, что-то, чем он владеет, что он хочет охранять вечно. И Чуя хочет того же.       Удивительно, какими простыми могут быть их отношения.       — Хм?       — Представь, что мы могли бы сделать во время твоей течки.       Чуя потирает ноги друг о друга.       Он понимает, что Дазай никогда не упоминает о своём гоне, но он не спрашивает. Он заверил Чую, что в конце концов будет готов открыться и рассказать о своём прошлом, и омега верит ему.       — Да, — бормочет он. — Верно.       — Мы можем попробовать всё, что ты хотел бы.       Уклончиво, Чуя испускает хриплый вздох.       — У меня течка через два месяца, — говорит он, чтобы отмахнуться от темы. — У нас есть время.       Он не уверен, что он хочет что-то исследовать прямо сейчас, потому что он не уверен, что его это волнует; на данный момент этого достаточно. Правда в том, что Чуя никогда не ждал с нетерпением своей течки. Никогда. Он боялся этого дважды в год, ненавидя ленивые волны предтечного состояния. Однако теперь он не возражает против этого.       И поведение Дазая, возможно, всегда было идеальным воплощением терпения, он ходил на цыпочках вдоль границ Чуи и никогда ни к чему его не подталкивал, но стояк, который упирается в задницу Чуи, заставляет напрягаться.       Несмотря на дымку оргазма, давление посылает ледяную дрожь по спине Чуи.       Отодвигаясь от Дазая, оставляя между ними всего несколько сантиметров пространства, омега цокает.       — В любом случае. Тебе следует избавиться хотя бы от некоторых бинтов, — говорит он. — У меня есть четвёртый вариант.       Он чувствует ухмылку Дазая у себя за спиной. — И какой же~?       — Ты забыл самое лучшее место.       — Расскажи, Чиби.       Чуя бросает взгляд через плечо. — Душ?       Он никогда не хочет забывать, как светится всё лицо Дазая.       Это красиво.       За те месяцы, что они были вместе, Дазай редко краснел или улыбался так открыто. Он насторожен, замкнут таким образом, что Чуя иногда с трудом расшифровывает его — как будто слишком сильное давление может заставить его расколоться.       Альфа носит много масок, но он либо выглядит полностью контролируемым, либо совершенно плывущим по течению; между ними нет ничего промежуточного.       Но, когда он поворачивается лицом к Дазаю, он видит, что щёки мужчины окрашены в ярко-красный цвет, а его взгляд ясный и широкий.       Его глаза полны удивления, губы приоткрыты и мягкие, а его волосы разметались по подушке — тёмно-каштановые пряди мягко падают на лоб, и ткань, слегка вьющиеся на концах.       Это заставляет Чую замереть, рассматривая этот вид.       Дазай кажется немного более расслабленным, чем был, когда они встретились — он больше смеётся, и безжалостный оттенок в его ухмылке смягчился. Иногда он всё ещё выглядит так, будто вот-вот развалится на куски, но самые простые проявления доброты больше не шокируют его.       Он не выглядит так, будто он продолжает своё существование на этой земле благодаря одолженному времени.       Нежность согревает сердце Чуи.       Может быть, только может быть, они оба нашли убежище друг в друге.       Впервые за всю свою проклятую жизнь он оказался в нужном месте в нужное время.       Он нашёл что-то хорошее, кого-то хорошего.       Осторожно, в благоговейном молчании, Чуя отводит одну прядь с лица Дазая.       Если бы только он мог запечатлеть этот момент, эту сторону Дазая, и держать его в кармане. Это глупо, на самом деле — даже по-детски — но на секунду Чуя уверен, что он самый счастливый человек во всём мире.       — Земля вызывает Чую, — подсказывает Дазай. — Что не так?       — Ты прекрасен.       Судя по сдавленному звуку Дазая, омега просто знает, что это не то, что он часто слышал. — Не будь смешным.       — Я честен, — бормочет он очень нежно. — Пойдём.       И, держа Дазая за руку, пока они идут в ванную, Чуя осознает две вещи.       Во-первых, он обязан попробовать ещё раз: у него есть шанс подарить секс и близость своему телу, ещё одна возможность благодаря Дазаю. С Дазаем, потому что, возможно, альфа прав, и он не сломан.       Он потратил так много времени, думая, что он был сломан, когда он просто отличается от других омег.       Во-вторых, до сегодняшнего дня он был отвязан и недосягаем, как клочок бумаги, унесённый ветром.       И теперь, когда Дазай игриво притягивает его для поцелуя, когда они, спотыкаясь, заходят в туалет, альфа играет с его нижней губой и нежно бормочет, что он тоже красивый, Чуя ловит себя на мысли, что он не против принадлежать кому-то.       До сегодняшнего дня у него никого не было, только клочок бумаги, и никто не привязывал его к земле, кроме Дазая—       Дазай держит его заземлённым.       Рядом с ним Чуя не потерян, не отвязан и не выброшен.       Он дома.       Он в безопасности.

_________

      Одной из первых вещей, которые он заметил в ванной комнате квартиры Дазая, когда он только въехал, были её огромные размеры.       Один только тропический душ занимает пространство небольшой комнаты, а винтажная ванна установлена под высоким окном, которое заливает пространство золотистым солнечным светом.

(Тем не менее, после первой ночи Чуи в доме, эта ванная всегда казалась почти призрачной, проклятой намерением оборвать молодую жизнь.)

      Но у него нет времени ни на чём сосредоточиться, потому что Дазай целует его, и у Чуи голова идёт кругом. Он дрочит Дазаю ритмичными, уверенными движениями правой рукой, в то время как левой держит альфу, впиваясь ногтями в его бок.       Некоторые бинты Дазая были размотаны и выброшены, когда туман в ванной был уже слишком густым, чтобы различить что-либо, кроме силуэта в зеркалах. Он продолжал прикрывать марлей горло и руки, оставляя голыми икры и живот.       Бездумно Чуя размышляет о том, каково было бы дотрагиваться только до голой кожи Дазая.       Мельком подумав, он задумывается над возможностью попросить альфу полностью открыться и, опять же, не действует. Вместо этого он сосредотачивается на том, как его парень ухмыляется румянцу, окрасившему щёки Чуи, когда они вместе скользили в душе.       Сам Дазай, возможно, и не осознаёт этого, но на него стоит посмотреть.       Он очарователен, особенно под дождевой насадкой для душа, вода стекает по острым краям его скул и челюсти. Крошечные, полупрозрачные капли стекают по его точеной груди и длинным конечностям.       Они падают с кончика его носа, скатываются по щеке Чуи, умирая на их губах, сомкнутых в поцелуе.       Чуя уверен, что он никогда не видел кого-то настолько милого. И даже будучи зажатым между высоким телом Дазая и кафельной плиткой душа он не чувствует себя в ловушке. Напротив, он чувствует себя наделённым властью.       Дазай дёргает своим животом вперёд с каждым толчком руки Чуи вокруг его члена, его пальцы сжимаются на заднице рыжеволосого, чтобы прижать его ближе.       Кулак омеги перемещается между их телами, замирая на мгновение только тогда, когда Дазай захватывает его нижнюю губу, чтобы прикусить её — язык, слишком много зубов и жгучее нетерпение, которое альфа больше не может сдерживать.       Это ещё не синяки.       — Чуя, — бормочет Дазай ему в губы, трахая себя в объятьях омеги.       «Чуя, Чуя, Чуя» пока это просто не становиться просто звуком, и он теряется в голосе Дазая, а его собственное имя просто молитва, растворяющаяся в звуке льющейся воды, с чмокающим звуком руки Чуи. Это смешивается с ворчанием, мурлыканьем и стонами.       Каждый раз, когда Дазай хрипло выкрикивает его имя, его голос вызывает возбуждение в животе Чуи.       Если бы рыжеволосый только знал, что секс может быть весёлым, никаких рамок для галочки и никаких целей для достижения, только адреналин, несущийся по его венам, когда каждое небольшое сжатие у основания члена Дазая, где набухает узел альфы, вознаграждается тихим криком, призывающим Чую прикасаться к нему чаще, он бы делал это чаще.       Вторая его рука царапает кожу Дазая, оставляя красные следы на спине альфы.       С каждой царапиной альфа прерывисто вздыхает. Иногда он прерывается на стон, и это маленькая, сладкая победа — знать, что он держит рассудок Дазая в своих пальцах.       Он хочет, чтобы тело Дазая содрогалась из-за него.       Он хочет почувствовать, как его позвоночник, лопатки раскрываются, как крылья.       Эта маска самоконтроля, которая так нравится Дазаю и скрывает лучшие стороны его истинного, грубого «я»? Чуя хочет, чтобы это исчезло. И он хочет увидеть дорожки от своих ногтей завтра утром, алые и кричащие на теле своего парня.       Потому что Чуя собственник.       Он тоже хорошо владеет своими руками.       По крайней мере, на это никто никогда не жаловался.       Он всегда относился к этому как к кармической компенсации, как к блестящей медали гордости в потускневшей галактике его сексуальной жизни.       Ладонь омеги надавливает на узел Дазая, нависая над напряжённым пучком мышц и достаточно намекая, чтобы альфа выругался себе под нос.       И в этот момент, когда капли кипятка стекают по их плечам, пар затуманивает зеркала, Чуя может прочитать Дазая как открытую книгу.       Как альфа закрывает глаза и как они, кажется, закатываются обратно в его череп, когда большой палец Чуи скользит по головке его члена. Как дрожь сотрясает Дазая с головы до ног, когда рука Чуи поглаживает набухшую выпуклость его узла.       Он может чувствовать всё это.       Струи душа, приглушённые, влажные поцелуи, тихое ворчание и хлюпающие звуки.       И с каждым отчаянным поцелуем, с каждым решительным поглаживанием Чуя понимает, что Дазай немного меньше контролирует себя; он немного ближе к тому, чтобы кончить. Чуя определённо предпочитает это уязвимое, грубое лицо альфы.       Потому что с этой потерей контроля, когда власть шатена над его многочисленными масками исчезает, Дазай становится красивее с каждой секундой.       Он такой красивый, весь мокрый, с растрёпанными волосами, алыми губами и покрасневшей кожей.       — Не сдерживайся, — шепчет Чуя в поцелуй.       Альфа дрожит. Чуя может сказать, что он ошеломлён его милым, едва слышным ободрением.       Затем нежный укус Дазая и поцелуй с открытым ртом превращаются в кровожадный укус. Чуя отвечает так же жадно, поглаживая языком рот альфы, поглаживая его член сильнее и быстрее ради того, чтобы почувствовать, как он подёргивается в его кулаке.       Всё, что требуется, это небольшой толчок, стремительный темп его руки, потирающей член Дазая, чтобы свести альфу с ума.       И когда Дазай кончает с низким стоном, слегка наклоняясь вперёд, его губы всё ещё прижаты ко рту Чуи, а пальцы сжимают ягодицы Чуи, возможно, это самый верный взгляд на Дазая, который он когда-либо запечатлевал.       И когда Дазай с довольным вздохом падает к нему в объятия, Чуя обнимает своего парня со всей нежностью в мире.       — Я причинил тебе боль своими царапинами? — спрашивает он.       Дазай хмыкает, слова невнятны в ленивой, вызванной оргазмом дымке. — Нет. Вовсе нет.       Боже, Чуя ловит себя на мысли, что он такой красивый. Такой уязвимый. Его до сих пор удивляет, что такой красивый человек, как внутри, так и снаружи, может довольствоваться только им.       — Хорошо, — вместо этого говорит омега отстранённым голосом, который вызывает у альфы смешок.       — Чиби пытается пометить меня?       — Везде, куда я могу дотянуться, — уверяет он.       Затем, с улыбкой, всё ещё дёргающей уголки его рта, Чуя захватывает рот альфы в поцелуе. Они спокойно двигаются. Он приоткрывает губы, давая дыханию Дазая некоторое время, чтобы восстановить хотя бы видимость устойчивости, его язык встречается с языком Дазая. Это поцелуй я-хочу-провести-вечность-целуя-тебя, медленный, глубокий и интенсивный.       Сперма стекает по пальцам омеги, ускользая вместе с водой.       Самый большой сюрприз заключается в том, что Чуя не чувствует, что этого недостаточно, хотя подозрение всё ещё приходит ему в голову.       Это не разочарование.       Он пытается повторить это про себя — раз, два, ещё раз — чтобы заглушить укол тревоги, загоревшейся в его груди. И «мне жаль, что это была просто работа рук», поступает к его горлу, но он отказывается это говорить.       Это не половина оргазма, это всё равно хорошо, и это не то, за что он должен извиняться.       Мгновение спустя, вымытые проточной водой, руки Чуи оказываются в мокром беспорядке волос Дазая, дёргая его за них, чтобы опустить его на свой уровень.       Его твердеющий член касается бедра Дазая, от трения по спине пробегают мурашки жидкого огня.       Прежде чем он осознает это, Чуя бездумно трётся о бедро альфы, руководствуясь тем, ведомый этой слепой жаждой и чувством потребности, расцветающим в его животе. Оно поднимается, поднимается, поднимается.       Пока Дазай не прерывает поцелуй. Он наклоняет тонкий палец под подбородок Чуи, приподнимая его.       — Эй, — говорит он.       Чуя стонет.       Для начала, ему не нравится, что его прерывают.       Но также, что, возможно, более тревожно, это тон, когда у Дазая есть идеи и, честно говоря—       Идеи Дазая пугают.       В лучшем случае кто-то в конечном итоге пострадает или совершит уголовное преступление. Он просто надеется, что Дазай не предложит что-то с дерьмовой, милой улыбкой, потому что Чуя знает, что он не сможет сказать «нет».       — У меня есть идея.       Что ж. Теперь уже слишком поздно.       Брови Чуи взлетают вверх. — Мы окажемся в больнице?       — Почему, Чуя~       Это не «нет», — думает Чуя, мысленно сожалея о своём жизненном выборе. Отлично.       — Да или нет?       Дазай ослепительно улыбается ему, и на его правой щеке появляется единственная ямочка. — Ты мне не доверяешь?       — Я не уверен, ты сумасшедший, — говорит Чуя, хотя ему не хватает язвительности. Гортанный протест срывается с губ омеги, когда он пытается наклониться вперёд и дотянуться до запаховых желез на шее Дазая, даже приподнимаясь на цыпочки, потому что другой слишком костлявый и долговязый, и альфа хватает его за руки, чтобы держать его на расстоянии. — Какого чёрта, Бинтованный?       Взгляд Дазая, смягчённый оргазмом, сосредотачивается на лице Чуи.       Он копается в его душе, пытаясь прочесть что-то за голубыми глазами; что несправедливо, потому что это затрагивает желание, охватившее чувства омеги.       — Послушай, я обещаю, что на этот раз никаких больниц.       Чуя закатывает глаза. — Прекрасно.       Альфа смотрит на него большими невинными глазами, хотя его улыбка совсем не такая.       — Тогда ты можешь повернуться? — Спрашивает Дазай, очень нежно прижимаясь сухими губами ко лбу омеги. — Лицом к стене.       Челюсть Чуи напрягается.       — …А?       — Просто порадуй меня, пожалуйста, сладкий? Я обещаю, что буду направлять тебя.       Чуя стонет, что-то среднее между мурлыканьем, надутыми губами и смешком, но подчиняется.       Он поворачивается, поднимая руки на скользких плитках, слегка расставив ноги для равновесия.       Он чувствует себя незащищенным.       Ему не нравится, что у него нет доступа к Дазаю — к его поцелуям, к его рукам — но больше всего ему не нравится уязвимость положения. Он терпеливо ждёт, пока альфа поворачивает ручку душа и закрывает воду, в комнате достаточно тепло, чтобы было уютно.       Чуя с удовольствием отпустил бы резкий комментарий о том, что сейчас нужно быть внимательным к окружающей среде, но он слишком занят, контролируя панику, пульсирующую в затылке.       Он напоминает себе, что Дазай знает, чего не следует делать.       Он знает свои границы, свои привычки, свои страхи.       Альфа делает вперёд, осыпая его плечи и позвоночник лёгкими, как пёрышко, поцелуями.       —Вот так? — Спрашивает Чуя сдавленным голосом.       Одобрительные хмыканье Дазая скручивает его живот.       Его обжигающий взгляд блуждает по телу Чуи, почти оставляя невидимые синяки, и рыжий может чувствовать каждый дюйм исследованной кожи.       — Подвинь свои бёдра немного вперёд для меня, детка?       Привыкая к отсутствию контроля, Чуя пытается слушаться.       Честно говоря, рука Дазая, направляющая его талию, помогает.       Рот шатена, однако, задерживается на затылке Чуи, прослеживая узоры, которые начинаются от пахучих желез омеги и спускаются к плечам? Это чертовски отвлекает.       — А теперь—? — спрашивает он.       — Идеально.       Боже, то, как Дазай называет его идеальным—       Но, прежде чем он успевает спросить, что тот замышляет, Дазай садится на корточки, лицом прямо перед его задницей. Мурлыканье, которое рвалось вверх по горлу Чуи, застревает, издавая хныканье.       Это прекращается, потому что Дазай облизывает его вход, посасывая нежный край Чуи с едва заметным нажимом и зубами.       Внезапно омега перестаёт функционировать.       Дазай наклоняет голову, его шершавый язык очень медленно облизывает влажную дырочку Чуи. Глубоко. Нарочито вяло.       О, думает Чуя. Удивление затуманивает его разум. О.       Дазай вылизывает его задницу. Первое, что приходит ему в голову, это то, что альфа слишком близко для комфорта, его нос уткнулся в задницу Чуи и так близко, но—       Но он смакует каждый дюйм кожи долгим, неторопливым облизыванием, и Чуе не больно.       Ему не больно.       Наоборот, рот Дазая оставляет после себя дрожь, которая разливается по его телу, как тысяча крошечных землетрясений, и омега вдруг задыхаться. Он хочет позвать Дазая по имени, но его голосовые связки отказываются сотрудничать, заглушённые тем, как он разрушается под языком Дазая.       И, честно говоря, ему больше нигде не хотелось бы быть.       Нет никого другого, с кем он хотел бы пойти на такой риск, потому что он доверяет Дазаю.       Такое чувство, расцветшее в груди Чуи, нарастает, танцуя на грани между остановкой сердца и ошеломляющим, дыхание Дазая — совсем немного холодное — обдаёт чувствительную задницу омеги.       Галактика звёзд взрывается перед веками Чуи.       Он вздрагивает, его кожа покрывается мурашками, спина выгибается — не для того, чтобы уклониться от контакта, а чтобы прижаться задницей к лицу Дазая. Тепло, пробирающее до костей тепло, наполняет его внутренности.       — Да—! — Он кричит, голос срывается сам по себе.       Он пытается повернуться, но сильные руки удерживают его на месте.       — Если тебе это не нравится, я остановлюсь, — обещает альфа приглушенным голосом.       Чуя сглатывает комок ваты в горле, скуля, потому что он не хочет, чтобы Дазай останавливался. Он прикусывает нижнюю губу, оглядываясь через плечо в попытке взглянуть на Дазая.       Он ничего не видит. Однако он всё чувствует.       Желание захлёстывает омегу, яростное, но устойчивое, нарастающее, как летний шторм. Это ощущается повсюду — в их запахах, во влажном воздухе ванной, в его мозгу.       — Нет, — говорит он. Ему нужно прокашляться, чтобы добавить: — Продолжай.       Он не совсем уверен, но любая неуверенность исчезает, когда Дазай раздвигает его ягодицы и утыкаться лицом между ними.       Одна рука скользит вперёд, задевая яйца омеги. Он обхватывает их, пока его язык скользит по колечку мышц Чуи, снова и снова, никогда не проникая внутрь.       Мурлыканье Чуи прерывается от лёгкого нажатия руки Дазая на нежную плоть его яиц. Его сердцебиение учащается от горячих кругов, которые рисует твёрдый кончик языка Дазая вокруг его дырочки.       Но это слепая, усыпанная белыми звёздами пустота, мольба о большем, которая руководит Чуей, как он опускает одну руку, чтобы коснуться собственного члена. — Ещё, — сдавленно умоляет он. Он хочет, чтобы это было глубже, он хочет чувствовать это. Он никогда раньше не просил, чтобы его трахали больше, но никто раньше не отлизывал ему.       Он выделяет меньше естественной смазки, он знает это, и возможность того, что это ему не понравится, до сих пор маячит в глубине его сознания.       Язык альфы слизывает каждую каплю жидкости начисто, от задней части бёдер Чуи до его задницы.       Он трётся своей задницей о лицо Дазая, одновременно поглаживая свой член, наслаждаясь всеми его вылизываниями.       Тонкие скользкие струйки, стекающие по его бёдрам, успокаивают Чую больше, чем тысяча обещаний, и—       И, блять, он действительно хочет, чтобы это сработало.       Рука Чуи раскрывается, прижимаясь к кафелю душа.       — Дазай, — зовёт он сдавленным голосом.       Чуя знает, что его бывшим парням не нравился властный омега, который ими командовал, но Дазай тоже не обычный альфа. Словно в подтверждение его мыслей, большой палец шатена послушно рисует рассеянные круги на яйцах омеги, а твёрдый кончик его языка проникает внутрь Чуи.       Омега вопит, удивлённый и довольный новым действием, борясь с желанием броситься прочь.       Будто что-то удерживает его на месте.       Это больше, чем упрямство, меньше, чем страх.       Это снова то самое любопытство, движимое затуманивающей разум похотью и запахом Дазая, заставляющим его ноздри раздуваться. Проникновение кажется омеге странным, но не в плохом смысле. По крайней мере, это не больно.       Он резко вдыхает, похоть бурлит внизу живота. Когда хриплое «да, пожалуйста» срывается с его губ, Чуя говорит серьёзно.       Со вздохом он прислоняется лбом к стенке душа. Его спина выгибается навстречу лицу Дазая, каждая клеточка его тела прижимается к Дазаю и окутывается ощущением альфы в нём — пусть даже минимально.       Ресницы Чуи трепещут, когда рука Дазая раздвигает его ягодицы, пальцы обхватывают его яйца, а язык проникает внутрь него.       Он тает под трением языка Дазая, кружащегося внутри него, толкаясь глубже, становясь смелее и менее неуверенным с каждым стоном, что срывается с губ рыжеволосого.       — Ты прекрасно справляешься, любимый, — шепчет Дазай ему в кожу.       Говоря это, он дует на колечко мышц Чуи, и омега не уверен, кружится ли у него голова из-за внезапного дуновения воздуха, похвалы или ласкового прозвища.       Может быть, это из-за всех трёх.       Может быть, это потому, что никто никогда не называл Чую «любимым» вот так.       Или, может быть, это потому, что Дазай осыпает его дырочку поцелуями, облизывает её, прежде чем снова проникнуть внутрь, открывая его умелыми движениями языка, и рваный всхлип вырывается изо рта Чуи. Это удивляет больше всего, но это заставляет Дазая остановиться и отстраниться.       — Чиби…? — спрашивает он, пытаясь определить характер слёз Чуи.       — Я в порядке, — бормочет он, прикусывая внутреннюю сторону щеки. — Блять, я более чем в порядке, я… — Он вздрагивает. — Продолжай.       Дазай ждёт ещё секунду, прежде чем снова наклониться вперёд, играя с его колечком мышц, смазывая его слюной, трахая своим ртом.       Чуя пытается замедлить свой оргазм, потому что он всё ещё не готов отпустить его. Он сдерживает его, пока не становится больно, пока давление языка Дазая в нём заставляет его стонать громче и поджимать пальцы ног.       У него перехватывает дыхание.       Запрокинув голову, Чуя прижимается к лицу альфы, двигая бёдрами, пытаясь не отставать от пульсирующего языка Дазая.       Твёрдые зубы — только их призрак — впиваются в его нежную плоть.       Почти в ответ Чуя проводит рукой по своему члену, покусывая внутреннюю сторону щеки. Оттенок отчаяния пробегает по кончикам его пальцев, сморщенным от влажности в ванной.       Его ногти царапают плитку душа, когда дыхание Дазая проникает в него, и Чуя мысленно проклинает керамику и отсутствие чего-либо, за что можно ухватиться.       Он снова ругается, и шепчет имя Дазая, как будто боится всё испортить.       И, когда язык Дазая открывает его, когда Чуя чувствует, как по его ногам стекает влага, и понимает, что он так готов отпустить себя, понимает, что это был шаг вперёд.       Он позволил Дазаю брать его — всё, что он готов дать, на данный момент — потому что альфа никогда ни о чём не просил.       — Чёрт, — мычит омега, дрожа. — Я—       Он задыхается, холодный воздух обжигает в его лёгкие, когда оргазм заставляет его вскрикнуть.       Кайф ощущается так, словно дышишь под водой, словно наполняешь лёгкие свежим воздухом.       Это похоже на прикосновение к земле после вечности, которую носило по ветру.       И, когда волна обрушивается на него, он кончает с языком Дазая внутри себя и синяками, оставленными пальцами альфы на его ягодицах.

_________

      С того дня, как умер его отец, сны Дазая превратились в повторяющиеся кошмары.       Действие происходит в разрушенном городе, Йокогаме, в мире, запятнанном вечно текущей рекой крови.       Река бежит по улицам в океан, убегая от башен Портовой Мафии, которые он всегда видел на фоне Йокогамы, гигантов тьмы, ожидающих его. Оценивал свою жизнь. Осуждая его недостатки.       Всякий раз, когда он позволяет себе спать, видеть сны, Дазай возвращается в тот наполненный кровью мир.       Свежий воздух обжигает его лёгкие. Железный запах крови наполняет его ноздри.       Сотня слов произносится в его израненном сознании, гноясь в его мозгу: сирота, нежеланный, свидетель.       Свидетель Мори.       Маленькая марионетка Мори.       Дазай знает, что такое место существует только в его голове, но это не значит, что оно причиняет меньше боли. Даже если это ненавистное место не что иное, как фантом, тень, которая время от времени возвращается и берёт под контроль сон альфы, оно кажется реальным.       Возвращение назад это всегда скручивающая желудок поездка и мучительное напоминание о том, как сильно разум ненавидит его.       К счастью, лекарства усыпляли призраков. Подавители всегда вызывали у него головокружение, но, по крайней мере, они загоняют его гон в угол сознания — демона, который, хотя и непредсказуем, остаётся бездействующим.       Когда он был моложе и ещё не превратился в разочарование, Мори часто говорил ему, что он будет особенным.       Он всегда говорил ему, что он собирается стать кем-то главным, кем-то большим.       Тогда он казался достаточно довольным тем, что Дазай держался в стороне.       Всё, что Дазаю нужно было сделать, это утвердить доктора в качестве главы исполнительного комитета Портовой Мафии, время от времени заверяя правительство, что да, Цусима Шуджи жив, более здравомыслящий, чем его покойный отец, и обеспечивая дружескую связь между Портовой Мафией и Правительством через специального исполнителя Сакагучи Анго.       Казалось, никого никогда не волновало, всё равно, что единственной большой вещью, которую Дазай видел в своём будущем, была огромная чёрная дыра — возможно, в его голове, желательно безболезненная.       Но он никогда не мог умереть, так как Мори приказал ему не делать этого, и Дазай всегда находил безопасность в том, чтобы им командовали.       Он пытался, ох, он пытался.       И, после одной из таких попыток, он встретил Чую.       — Тебе когда-нибудь снилось такое ужасное место, что тебе хочется больше никогда не засыпать?       Задавая этот вопрос, Дазай перекатывается на бок. Он ищет успокаивающее присутствие Чуи, надеясь, что это прогонит воспоминания. Они вдвоём провели большую часть дня, обнимаясь на диване, Чуя читал в поношенной футболке с чибифицированным Тираннозавром, а Дазай положил голову на колени.       Ничего особенного, но это домашняя обстановка самая романтичная вещь, которую Дазай позволил себе за долгое время; возможно, когда-либо.       Расслабленная, уютная тишина заполнила комнату, нарушаемая только вздохами Дазая и мягким шелестом переворачиваемых страниц. Чуя опускает книгу, чтобы взглянуть вниз. — Что?       — Ты когда-нибудь посещал во сне такое уродливое место, что скорее умер бы, чем снова увидел сон?       Рука Чуи пробегает по волосам альфы, расчёсывая их.       — Ты предпочёл бы умереть, чем увидеть сон? — бормочет он.       Альфа осторожно кивает — в конце концов, он обещал, что откроется Чуе.       Так он выполняет это обещание, шаг за шагом, предлагая Чуе кусочки своей души. Он готов поспорить, что у них ужасный на вкус, но Чуя сам напросился.       — Большую часть времени да.       — Так вот почему ты борешься со сном?       — Одна из причин, — Дазай уклоняется от прямого ответа.       Тихо поглаживая волосы своего парня, Чуя вздыхает.       — Чёрт. Это не совсем та причина, которую я себе представлял.       — Чего ты ожидал?       — Что-то вроде бессонницы? Некоторые побочные эффекты подавителей. Тревожность. С тобой, честно говоря, я никогда не знаю, — говорит Чуя.       Нежная мелодичность его голоса, на полпути между восхищением и беспокойством, вызывает улыбку у Дазая.       Никто и представить себе не может, что нечто гораздо более тёмное, чем простое беспокойство, может овладеть разумом Дазая. Он и сам не знает, что это такое, ПТСР или что-то ещё, так как он никогда не сопротивлялся в кабинете психотерапевта более десяти минут.       Ох, Одасаку пытался. Анго тоже.       Все они потерпели неудачу.       Несмотря на слегка напряжённую челюсть, он хихикает.       — Итак, а ты? Я имею в виду, сон об этом месте.       Чуя прикусывает нижнюю губу, на секунду уставившись на его лицо.       Кажется, он запоминает каждый цвет радужки альфы, впитывает каждую деталь — у него такой взгляд на него, Чуя, который отличается от любого другого.       Это заставляет Дазая чувствовать себя замеченным.       Он никогда не думал, что может испытывать такие чувства, но омега изменил это.       — Я не знаю. Наверное, мне снятся кошмары, как и всем остальным.       — Бу, Чиби. Я не говорю о кошмарах. — Протестует Дазай, надув губы. — Я говорю о посещении места, настолько реального, что оно вызывает у тебя кошмары. Только ты спишь, так что тебе больше никогда не захочется спать.       — Нет. На что это похоже?       Это мрачно, и запах Чуи меняется — тёплый и успокаивающий, его невидимые руки окутывают Дазая и убаюкивают его, в то время как рука омеги продолжает гладить кожу его головы.       — Настоящий. — Это первое слово, которое слетает с его губ, но единственное, которое описывает сны. — Это похоже на то, как будто твоя голова предаёт тебя, она приводит тебя туда, где ты никогда не хотел быть.       Его прошлое всегда казалось таким — это последнее место на земле, в котором Дазай хотел бы застрять, первое воспоминание, которое он всегда хочет заблокировать, но всё же оно продолжает существовать вечно, кристаллизовавшись прямо в его голове.       Независимо от того, насколько хорошо у него идут дела, его разум упрямо тянет его назад.       Яркие глаза Чуи прищуриваются. Его рука останавливается. — Это то, что ты чувствуешь?       — Иногда, — признается он. — Иногда Мори бывает там.       Большую часть времени, его отец тоже. Тело матери бросает на него тень, её молчание превращает воздух в жидкий огонь в его горле — и это больно, и больно, и больно, но никто никогда не слушает. Иногда он кричит, ища утешения.       Он никогда не плачет.       Он хотел бы это сделать, но его глазные яблоки остаются сухими в его глазницах.       — Как ты спасаешься от этого?       — Ты не понимаешь. Но это… всё хорошо. Сейчас это не часто случается. Спать не в одиночестве помогает.       — Я рад. — Это звучит так решительно, что заставляет Дазая удивлённо моргнуть и ответить «м-м?». Но Чуя уже наклонился, чтобы прикрыть его, его лоб мягко соприкасается с его лбом. — Я рад, и ты всегда будешь спать в нашем гнезде.       Дазай издаёт тихий хмыкающий звук, вытягивая шею, чтобы чувствовать себя ближе к рыжему — щенок, просящий ласки.       Он никогда не о чём не просил в жизни, он никогда не думал, что имеет право чего-то требовать, иначе это обернулось бы против него каким-нибудь творческим, жестоким способом, но он не стыдится того, каким нуждающимся он становится рядом со своим омегой.       — Хм, гнездо Чуи это хорошо.       — Это и твоё тоже, — настаивает Чуя. — И если этот сон вернётся, я найду тебя и заберу домой. Я обещаю.

_________

      — Эй, Рю.       Акутагава поднимает взгляд от своего соевого латте, встречаясь взглядом с Ацуши.       Независимо от того, сколько лет прошло, его сердцебиение всегда учащается в тот момент, когда он встречает взгляд своего парня. Так же, как его белоснежные волосы, пряный аромат корицы и эта мужественная доброта, глаза Ацуши уникальны.       Когда его спросили, что первое привлекло его внимание в этом застенчивом белобрысом парне, который много лет назад переехал в соседний дом, Акутагава не сомневается: глаза. Они сияют, как осколки стекла, как капли солнечного света.       За долгие годы совместной работы Акутагава научился распознавать, как они ловят свет, как радужки окрашиваются в зелёный цвет под солнцем и как они становятся почти фиолетовыми, когда пасмурно.       Приятным дополнением является то, что пальцы Ацуши такие тёплые по отношением к его собственным, когда они идут рука об руку.       Его шаги робкие, но уверенные — контраст, характерный для Ацуши, которым Акутагава втайне восхищается — когда они пробираются через субботний беспорядок в Токио.       Пробираться по многолюдной улице это определённо не то, что Акутагава Рюноскэ, мудрый молодой человек — ключевое слово: мудрый — назвал бы своим идеальным субботним днём.       В городе полный беспорядок.       Здесь шумно, в поездах всё ещё пахнет пластиком, потом и изношенными блокаторами запаха после часа пик, и он не может сделать одного шага, не потратив деньги, которых у него нет. Что ещё хуже, снаружи есть люди. Вы можете спросить, почему Акутагава ненавидит себя настолько, что ползёт всю дорогу до Токио на выходных, вместо того, чтобы оставаться дома и ненавидеть человечество с Диабло на коленях? Но Ацуши хотел зайти в новый всплывающий магазин, который по совпадению только что открылся в популярном месте знакомств в Гиндзе.       И ладно, может быть, магазины пастельных тонов и места для свиданий не совсем то, что нужно Акутагаве, но, возможно, он не совсем против идеи провести день за пределами Йокогамы со своим парнем.       Поэтому они оставили Диабло с Гин на весь день и сели в поезд, чтобы провести день вне дома.       И укусит ли его карма за задницу за то, что он пошел в симпатичный магазин в футболке с надписью Malice Mizer, недопитым соевым латте и усиленной ненавистью к человечеству? Возможно.       Но все эти усилия оправданы просто вызывающим счастье, наполняющим умиротворённым чувством прогулки рука об руку со своим парнем, вместе на солнечном свете.       Однако, у Акутагавы тоже есть репутация, которую нужно поддерживать.       Он бы подавился горстью песка, прежде чем произнести вслух, что у него есть нежная сторона, и что глаза Ацуши заставляют его сердце пропустить удар, и—       — Рю? — Ацуши снова зовёт его.       …И он просто забыл ответить, не так ли?       Омега наклоняет голову. — М-м?       — Мне кажется, или Чуя в последнее время выглядит счастливее?       Омега хмыкает, стараясь быть как можно более уклончивым в попытке избежать сплетен.       Несмотря на смехотворное количество флирта и публичных ласк, которые он вынужден терпеть, когда Дазай крутится вокруг Чуи, он не хочет рассматривать возможность того, что его лучший друг влюблён в кого-то вроде Дазая.       Он просто натирает его не так, как надо — как будто он воспользовался бы всем и вся, если бы мог. Как будто он никогда не будет честным с Чуей, или кем-либо ещё, если это не принесёт ему пользы. Альфа худший клоун, который когда-либо клоунадничал в большом цирке, которым является жизнь.       У Ацуши всё просто: ему не нужно работать с двумя идиотами, воркующими друг с другом каждый день.       (— Знаешь, ты мало говоришь, Маленький Вампир~       — Да, и ты слишком много болтаешь. Почему бы тебе не подавиться своим языком?       Замечание, о котором Акутагава горько пожалел, когда услышал, как Чуя пробормотал: — Пожалуйста, не надо. Мне нравится этот язык.       Отвратительно.)       Но вот они здесь, обсуждают недавнюю влюблённость своего друга, и он точно знает, что Ацуши не сдастся, пока не будет удовлетворён.       — Я думаю, что Дазай делает его счастливым, — допускает он, хотя и неохотно.       — Оу. Рю, это мило с твоей стороны.       Он хмурится. — Это был не комплимент.       Если бы у Ацуши на макушке была пара кошачьих ушей, они бы разочарованно опустились.       Его шаги замедляются, и он даже рискует наткнуться на девочку в школьной форме, идущую в противоположном направлении, слишком занятую разглядыванием Акутагавы с выпяченной нижней губой и щенячьими глазами.       — О, — говорит он.       Акутагава усмехнулся, крепче переплетая их пальцы.       — Не смотри на меня так, 'Суши. Ты знаешь, что это правда.       — Но почему?       — В начале Чуя всегда счастлив. — Губы Акутагавы задерживаются на пластиковой крышке его соевого латте, пытаясь оценить его слова. — Он всегда убеждает себя, что этот человек не такой, как все, и что с ним будут хорошо обращаться. А вот после этого начинается пиздец.       Брови Ацуши хмурятся, на его лице написано замешательство. — Так ты не доверяешь Чуе.       — Нет.       — Ты уверен, что ты его друг?       — Именно потому, что я его друг, я знаю, что Чуя воплощение енота. Он питается мусором.       — Но, может быть, на этот раз…       Акутагава вздыхает. — Я надеюсь на это, 'Суши, и я надеюсь, что я ошибаюсь. Но я был там большую часть времени, собирая осколки, и Коё, Ане-сан, скажет тебе то же самое. Так что, если клоун облажается хоть в малейшей степени, я отравлю его кофе и заставлю ходить в туалет несколько дней.       Теперь, возможно, это несправедливо, потому что он судит Дазая через призму того, кто видел, как его друг страдал бесчисленное количество раз. Хотя, честно говоря? Он не станет рисковать этим.       Он и Чуя были друзьями некоторое время, и они работали вместе в течение многих лет. Акутагава был там ради любви, лживых альф, вялых ставок, разбитых сердец, «я-же-тебе-говорил». Он был рядом каждый раз, когда Чую бросали, отвергали и изменяли, потому что он был милой конфеткой для рук, но в конечном счете бесполезным; потому что он не был весёлым.       И Акутагава знает, что значит быть омегами, которые не соответствуют или соответствуют стандарту.       Он прошёл через то же самое с Ацуши, зная, что никогда не сможет сблизиться или завести собственных щенков, не отправившись на поиски за границу (можете ли вы представить, что Япония не разрешает усыновлять детей однополым парам второго пола? Абсурд. Возмутительно.) или быть принятым без объяснений.       Но всё это время Ацуши держал его за руку. С любовью, неуклонно.       Гин тоже помогла ему.       Точно так же Коё всегда заботилась о своём младшем брате, а родители Чуи всегда защищали его, но, после того, как они стали друзьями и Чуя переехал в Йокогаму, Акутагава всегда пытался дать этой рыжей катастрофе с проблемами доверия и слишком большой верой в человечество проверку реальностью.       Он не подлый, потому что ему это нравится.       Он подлый, потому что он заботится о Чуе.       Он заботится об омеге, его нелепой одержимости шляпами, его трудолюбие, которое встречается один-раз-в-тысячу-лет, и несуществующей самооценке, и его сердце, которое было разбито слишком много раз.       И Чуя может быть упрямым Тельцом с ретроградным Меркурием, выгравированным в его мозгу, потому что он может быть тупым, беспечным и абсолютным беспорядком, но Акутагава заботится о нём больше, чем кто-либо в мире, за исключением Ацуши и Гин.       И для того существуют друзья: чтобы говорить вам то, что вы не хотите слышать.       — Но это не честно. И Дазай-сан не так уж плох, по крайней мере, я не— Подожди, мы должны пройти тут, — говорит Ацуши, прерываясь на полпути.       Глядя на дорогу впереди, Ацуши тянет Акутагаву в тихий переулок, подальше от главной дороги, и другой парень следует за ним.       Он доверяет инстинктам Ацуши, поскольку омега подобен бездомной кошке, когда дело доходит до поиска дорог и коротких путей. Однако он всё ещё ухмыляется, чтобы немного подшутить над своим маленьким уличным котом.       — Переулок? Ты пытаешься убить меня, 'Суши?       — Очень смешно. Так быстрее, так указано на карте.       — Ах. Я не помню.       — Конечно, ты не понимаешь, дорогой, — говорит Ацуши. Он улыбается, хотя и закатывает глаза. — Однако это отчасти то, что я хочу сказать — возможно, мы тоже не замечаем правильных вещей с Чуей.       — Может быть.       — Может быть, но…?       Акутагава морщится.       Видите? Ацуши понимает его слишком хорошо. Раздражает, что другой парень может читать его, как книгу, таким образом, что согревает его грудь; таким образом, это заставляет его верить в истинных партнёров, мысленно отвергая тех, кто судит их за то, что они оба омеги.       — Но эта штука вызывает у меня плохое предчувствие.       — Я знаю, — начинает Ацуши, хотя его голос затихает.       Он сосредотачивается на улице впереди, избегая пристального взгляда своего парня, и глаза Акутагавы сужаются. Есть что-то, чего Ацуши не признаёт в своей попытке быть жизнерадостным и поддерживающим.       Тишина улицы окутывает их, принося лишь эхо от уличного движения, бушующего на главной улице.       Выбросив соевый латте в мусорное ведро, Акутагава решает, что мог бы оставить это дело без внимания.       Он мог бы, но он не будет сделает этого, пока Ацуши не признает, что он тоже волнуется.       — Но?       — Но ничего. Мы почти на месте, — говорит Ацуши, отводя взгляд.       Акутагава фыркает.       — Это не то, о чём я спрашивал.       — Ага. Я игнорирую тебя.       — Ты маленькое упрямое создание, ты знаешь это?       Ацуши качает головой вместо ответа, на его лице появляется улыбка.       Теперь его глаза стали более ярко-жёлтыми, переливающимися на свету.       Они прибывают в магазин через пять минут, благодаря кратчайшему пути.       Узкий переулок превратился в залитую солнцем набережную, сплошь из побелённого кирпича и зданий в западном стиле.       В нескольких дверях впереди, между кафе в парижском стиле, которое выглядит недавно отремонтированным для проведения одобренных Инстаграмом съёмок, и лестницей, ведущей в подвал, Акутагава видит вывеску магазина и небольшую толпу перед дверью.       Акутагава чихает, удивлённый внезапным светом, и Ацуши хихикает.       Но мальчик также никогда не отпускает его руку, не боясь того, что могут подумать люди, и Акутагава благодарен за это.       Даже если однополые союзы не одобряются, даже если люди смотрят на них, он всегда чувствует себя немного не в своей тарелке, когда Ацуши рядом с ним.       Когда он оглядывается, омега на мгновение замечает тень рыжих волос, темнее, чем у Чуи. Это всего лишь вспышка на его периферии, но этого достаточно, чтобы рассмотреть, что не многие люди разделяют цвета Чуи в Гинзе, но через мгновение он возвращается к изучению магазина.       Он окидывает взглядом чистые стены, свежевыкрашенные, и атмосфера магазина, предназначенную для свиданий со старшеклассниками. Его высокие окна заполнены плюшевыми игрушками, подушками и кружками пастельных тонов.       Вся улица выглядит прелестно, если кому-то нравится Диснейленд.       Акутагаве этот эффект кажется вызывающим клаустрофобию.       Он по-прежнему щёлкает языком, замедляя шаг. — 'Суши, подожди. Просто…       Брови Ацуши подпрыгивают вверх. Он тоже замедляет шаг.       — Просто что?       — Просто признай, что в том, что происходит с Чуей, есть странная атмосфера, или я мудак? Что мы знаем о Дазае?       Плечи Ацуши опускаются.       — Что ж, я, возможно, тоже так подумал.       — Хм-м? — Акутагава подбадривает его.       — Дазай выглядит… хрупким.       Это ещё мягко сказано.       Если большинство альф хорошо укоренились и надёжны, то Дазай полная противоположность. Он сделан из воды — мутной, только внешне спокойной воды. Такая вода, которая легко затягивает таких людей, как Чуя, на глубину и топит их.       — Да, — кивает Акутагава. — И он выглядит так, как будто ему всё равно…       Вообще.       Как будто ему вообще всё равно, хотел сказать Акутагава, и ни о чём.       Ему было бы наплевать на свою собственную жизнь.       Но кто-то, по-видимому, не согласен, потому что хорошо знакомый голос заставляет его вздрогнуть, более громкий, чем общая болтовня:       — Одасаку, это подло~       Акутагава останавливается как вкопанный, сердце замирает.       — Это Дазай? — Он слышит, как Ацуши спрашивает рядом с ним, хотя голос парня доносится до него издалека.       Глаза Акутагавы расширяются, и он клянётся, что Ацуши, возможно, пытается остановить его кровообращение тем, как сильно он сжимает его руку.       Толпа колеблется, и он замечает, как Дазай держится за руку мужчины.       Рыжеволосый мужчина.       И то, как он смеётся, так беззаботно— Боже, смех Дазая сегодня тоже звучит по-другому.       Акутагава никогда не видел его таким живым.       — Эй, 'Суши. — Он пристально смотрит на эту сцену. Однако его собственный голос, кажется, доносится до него издалека, почти из другой реальности. — Разве Дазай не всегда говорил, что у него нет друзей?       — Всё время, — шепчет Ацуши.       Рампо, совершенно очевидно, друг Дазая, хотя шатен клянётся, что он просто дружелюбный соперник, но этот человек выглядит по-другому.       Свободная рука Акутагавы сжимается в кулак, и он умоляет свои глаза отвести взгляд, но не может.       Шестерёнки в его мозгу бешено крутятся, приказывая ему сделать снимок — собрать доказательства для того, когда ему придётся говорить с Чуей и помешать Коё убить так называемого парня омеги.       — Может, нам пойти поздороваться? — Предлагает Ацуши тонким голосом.       — Чёрт возьми, нет.       — Мы должны спросить…       Но тут не о чём спрашивать.       Нет смысла делать поспешные выводы, потому что всё разваливается прямо у него на глазах. Дазай прижимается к руке рыжеволосого мужчины, который не является Чуей, громко смеясь.       И Акутагава не хочет услышать беззаботный тон Дазая и то, как он цепляется за более высокого мужчину, но обычно ровный и отстраненный голос альфы такой. Чертовски. Громкий.       — Это просто для развлечения, — говорит Дазай нараспев, которого Акутагава никогда раньше не слышал. — Верно?       Просто для развлечения.       Это проникает в мозг Акутагавы.       Они слишком далеко, поэтому он не может почувствовать запах рыжего, и сомнения убивают его, но ему не нужен запах, чтобы распознать близость между ними. Близкие друзья, по крайней мере.       Но что, если их больше?       Другой мужчина вздыхает. — Ты бы назвал это развлечением?       — Разве всё не весело, если это время, проведённое с друзьями, которых мы завели на этом пути?       — Ты невозможен.       — Ты все равно любишь меня~       Мужчина откидывает голову назад. — Тебе повезло, что я тебя знаю. В любом случае, что они вообще здесь продают, чтобы иметь такую длинную очередь?       — Не будь занудой, Одасаку. Не похоже, что тебе есть чем заняться получше.       — Ну…       Дазай по-мальчишески возмущённо ахает, и Акутагаве приходится бороться с инстинктом броситься вперёд и разорвать альфу на куски. — Ну?!       — Разве тебе не нужно быть дома в ближайшее время?       — Да, да~       Слова эхом отдаются в мозгу Акутагавы, когда он наблюдает, как пара исчезает в магазине, Дазай вцепился в руку другого мужчины.       Ацуши рядом с ним тоже замолчал.       И тогда вся ситуация обрушивается на Акутагаву, как пощёчина, и его кровь начинает закипать. Омеге требуется секунда, чтобы понять, что рычание, которое он слышал, исходит из его собственной груди.       — Я собираюсь разбить этому ублюдку лицо, — шипит он.       — Подожди, — зовёт Ацуши, держа парня за руку. — Подожди. Я уверен, что это недоразумение.       — Например, что?!       Он не хотел повышать голос на Ацуши, но его парень далеко не из тех, кто позволит резкому тону Акутагавы заставить его замолчать.       — Я не знаю, двоюродный брат! Друг, о котором он забыл упомянуть! — Ацуши отвечает так же оживлённо. Это сказано во всю силу его лёгких, и ему не нужно кричать, чтобы довести суть до слушателей.       — Кто, чёрт возьми, так фамильярен с чёртовым другом?!       — Я не знаю, Рю. Честно? Я понятия не имею, что происходит, и ты тоже.       — Тогда—       — Давай сначала поговорим с Чуей, хорошо? — Ацуши прерывает его, уводя прочь из магазина. В его глазах мольба, но он тоже не верит своим словам. Он не может поверить в них. — Если только ты не чувствуешь себя достаточно спокойно, чтобы войти и встретиться с Дазаем лицом к лицу, не устраивая сцен.       Акутагава скалит зубы, обнажая крошечные клыки. — Я не стану устраивать сцен, если буду действовать незаметно, когда ударю его ножом.       — Рю! Это может быть что угодно.       Что угодно.       Конечно.       Но Чуя не обычный омега, и— чёрт возьми, Дазай не был бы первым, кто действовал за его спиной. Это только доказывает, что его инстинкт не подвёл его. И солнце немного холоднее, зная, что, потому что — опять же — Акутагава не подлый, потому что ему нравится.       Он подлый, потому что люди всегда будут подводить его, если он не будет осторожен.       Чувствуя, как кровь стучит в висках, Акутагава протягивает руку в направлении магазина. Несколько любопытных голов поворачиваются, чтобы взглянуть на них, но, чёрт возьми, если ему не всё равно.       — Ацуши, я— ты это видел!       — Мы не знаем, что мы только что видели, — говорит Ацуши. Его голос срывается. — Я просто знаю, что мне больше не хочется ходить по магазинам. Давай пойдём куда-нибудь ещё.       Где-нибудь в тихом месте.       Акутагава благодарен за это, потому что чувствует, как в затылке нарастает головная боль.       У него также есть предчувствие, что Ацуши теперь может возненавидеть этот магазин.       Ужасно жаль, думает омега, потому что 'Суши действительно казался взволнованным этим милым магазином. В конце концов, Акутагава догадывается, что это просто ещё одна причина злиться на Дазая.       Они собираются в парижском кафе неподалёку, несмотря на молчаливое обещание Акутагавы, что он никогда не зайдёт в заведение с выкрашенными в розовый цвет стенами и пластиковыми розовыми столами. Внутри пахнет сахаром, а не знакомым ароматом кофе, который так любит омега.       Пространство вызывает у него головокружение, смесь мигающего белого света и резкого запаха, но это было близко, и им обоим нужно было остудить свои головы.       Он и Ацуши толком не разговаривали, и Акутагава воспользовался шансом отправить сообщение Чуе, в то время как его парень (всегда такой добрый) подошёл к стойке и сделал заказ для них обоих. Он не может сказать, что удивлён полученным сообщением.       И он правда надеялся на хороший ответ. И снова он ошибается.       Кому: Чуя       // Где Дазай       От: Чуя       // В библиотеке. Скоро начнутся экзамены💀       // А что?       Омега делает резкий вдох.       «Мы не знаем, что мы увидели», сказал Ацуши, и, возможно, это правда. Может быть, есть одно объяснение, по которому у Дазая могла быть веская причина лгать, но Акутагава уже видел этот фильм раньше.       Когда он смотрит на парня, сидящего перед ним, потягивающего мокко, неуверенно надув губы и опустив глаза, Акутагава думает, что хотел бы знать.       Если Ацуши лгал ему, он предпочёл бы знать.       Потому что Дазая нет в библиотеке, и он смотрел на кого-то другого так, как он должен был смотреть на Чую.       Потому что Дазай лжёт.       И теперь, несмотря на его тайные надежды на то, что Дазай мог бы стать хорошей парой для его лучшего друга, Акутагава обнаруживает, что образ Дазая, откидывающего голову назад, чтобы рассмеяться, запечатлелся на его веках.       Он так и собирается ударить Дазая по лицу.       Но, во-первых, омега решает, что он не собирается играть в этом никакой роли.       Он сделает то, что, как он надеется, Чуя сделал бы и для него.       Для: Чуя       // Кстати, ты свободен позже?       // Мне нужно поговорить с тобой