Paperweight

      — Доброе утро, мои любимые вампиры и креветки!       Стена глухой тишины, которая встречает Дазая, когда он входит в кафе, пробирает до костей.       Звон колокольчика над дверью затихает в неловкой тишине, поглощённой напряжением и напряженным запахом, окутывающим магазин. Серые глаза Акутагавы смотрят на него, твёрдые, как камни.       Всё ещё опираясь локтями на стойку, наклонившись вперёд, чтобы поболтать со своим парнем, Ацуши смотрит на него.       Когда он замечает, как Акутагава сжимает в кулаке горсть салфеток, жизнерадостная улыбка Дазая гаснет.       Она сжимается в тонкую линию, когда он входит в комнату, решительно делая шаг за шагом.       — Привет, — снова говорит он. Низко. Осторожно.       Только Ацуши кивает в ответ.       Что ещё хуже, Чуи нигде не видно. Он не рявкает на него, чтобы он вошёл как нормальный взрослый, иначе они «заработают репутацию кафе для мумий и дегенератов».       Не то чтобы кто-то мог судить, поскольку, как и каждый ранний вечер перед тем, как обычная волна студентов медленно покидает свои классы, чтобы взять выпивку по дороге домой, заведение пустует.       Но сегодня—       Сегодня запах зловещий, хотя снаружи улицы заливает солнце.       Сегодня, несмотря на то, что день на улице прохладный, а солнечные лучи согревают кожу Дазая, взгляды двух омег в кафе холодные.       Дазай медленно поднимает бровь в сторону Акутагавы.       — Кто-то умер? — пытается он, потому что он идиот.       Потому что он не может понять.       В тишине Акутагава поднимает голову от молока, которое наливает в кружку, чтобы взбить пену. Его чёрные как смоль глаза изучают лицо Дазая.       Дазай свирепо смотрит в ответ.       Акутагава никогда не любил его, но теперь очевидно, что омега хочет, чтобы он ушёл.       Вместо этого он неторопливо, почти упрямо, идёт вперёд.       — Что, Маленький Вампир? — Он шутит, только чтобы заполнить тишину. — Ты теперь сторожевой пес Чуи?       Выдерживая пристальный взгляд Дазая, Акутагава опускает кружку с молоком. На мгновение Дазай готовится пригнуться и увернуться от предмета, охваченный не таким уж необоснованным подозрением, что Акутагава может швырнуть его в него.       Затем омега бросает взгляд через плечо на открытую дверь комнаты для персонала.       — Чуя, позвони в цирк, — зовёт он. — Они оставили своего клоуна.       — И вампира, — отвечает Дазай с облегчением прислушиваясь к движениям в комнате для персонала. — Должно быть, чертовски интересный цирк.       Итак, Чуя здесь, думает он.       — Почему бы тебе не пойти куда-нибудь ещё, Дазай? Мы заняты.       — Тут пусто.       — Звучит как идеальное время, чтобы случайно сунуть щипцы для тостера тебе в лицо.       Прежде чем он успевает ответить, Дазай замечает рыжие волосы, выглядывающие из-за приоткрытой двери, за которыми застенчиво появляется Чуя и машет рукой.       Его плечи мгновенно расслабляются.       Это механическая мысль, и она обнадёживает. Мгновенно его глаза, разум и сердце находят Чую.       — Привет, — тихо зовёт он.       Губы Чуи тоже едва заметно подёргиваются.       — Привет, Бинтованный.       — Я скучал по т—       — Мы заняты, — Акутагава презрительно усмехнулся.       Что-то в Дазае грохочет, когда другой почти физически встаёт между ним и его омегой. Что-то инстинктивное.       — Двигайся, — приказывает он голосом на октаву ниже, обнажённым как кость, если бы не угроза, затаившаяся в колебаниях его голосовых связок.       — Чёрт, нет. Чего ты хочешь?       — Увидеть своего парня?       Он смотрит на дверь, игнорируя Акутагаву и надеясь, что ему удастся подойти к рыжеволосому и поцеловать его в знак приветствия.       Но Чуя качает головой прежде, чем Дазай успевает пошевелиться. Он выглядит усталым.       Дазай хотел бы заключить парня в свои объятия, укрыть его и убаюкать, но он чувствует, что это не то, чего хочет Чуя.       — Извини, Дазай, ты не мог бы дать мне секунду? — Спрашивает омега. Его голос тоньше бумаги. — Мне просто нужно закончить сегодняшнюю инвентаризацию. Это ненадолго.       Когда Дазай кивает, это уныло.       Дазай.       Это имя, которое он уже минуту не слышал от рыжеволосого. Что ещё хуже, он не может понять печаль, которая появилась в глазах Чуи, как свежая, открытая рана.       Печаль, которой не было вчера.       — Конечно, детка, — всё же говорит он. Если Чуе нужно время, говорит он себе, он даст ему время.       Улыбка омеги трещит по швам.       — Спасибо.       — Всё в порядке?       — Вроде того, — говорит он, и желудок Дазая сжимается.       — Что случилось?       Чуя снова улыбается, и она снова не доходит до его глаз.       — Я просто потрачу пять минут на инвентаризацию, — говорит он.       Это оставляет Дазая беспомощным, молча наблюдающим за взмахом рыжего хвостика, когда омега исчезает, надеясь на ответ, который не приходит; на объяснение, похороненное в тишине.       Это оставляет его с вопросами, а Акутагава тонко шипит и скалит на него клыки.       Он ожидает, что омега заговорит, зарычит на него, но он этого не делает.       Кто-то действительно говорит, но это не Акутагава.       — Ты вроде как облажался, — напевает голос справа от него.       Дазай чуть не выпрыгивает из своей кожи.       Дрожа, он прикладывает руку к сердцу, вспоминая беловолосого парня, ставшего свидетелем обмена репликами.       Чёрт, думает он.       Он действительно должен перестать забывать, что другие люди находятся в комнате каждый раз, когда появляется Чуя.       Ацуши всё ещё стоит, прислонившись к стойке, одетый в пастельно-голубой свитер, который контрастирует с чёрной рубашкой Акутагавы. Он держит в руках дымящуюся кружку с чем-то, похожим на чай.       Дазай выдыхает, прячась за маской спокойствия.       — О, привет, Ацуши-кун. Я тебя не заметил.       Омега глубже погружается в свою кружку. — Очевидно.       — Потрудишься объяснить, что происходит, пожалуйста?       Глаза Ацуши перебегают с него на другого омегу.       — Мы видели тебя вчера, — говорит он ровным голосом. — В новом магазине в Гинзе?       По спине Дазая пробегает дрожь.       Хорошо, это не то, чего он ожидал— но это тоже не должно быть серьёзной проблемой, верно?       Он хмурится. — Хорошо, и…?       Спокойный взгляд Ацуши задерживается на нём. — Ты должен был быть где-то в другом месте.       И затем это поражает Дазая.       О какой проблеме Акутагава бы ни говорил с Чуей накануне, она каким-то образом касалась Дазая; дело было не в том, что у Акутагавы были какие-то проблемы с Ацуши.       После этого разум Дазая начинает работать.       Он прислоняется к стойке, стараясь выглядеть как можно более расслабленным, несмотря на то, что его запах изменился. Он стал более насыщенным, заметным, как пригоревший кофе.       Он чувствует это на своей коже, на своей одежде. Что-то тёмное и опасное скрывается в глубине этого запаха, наследственная ярость.       Его отец не слишком много оставил Дазаю, но он наделил его сильной родословной.       Это просто химия. Это биология.       Его тело бунтует против идеи о том, что другой человек разлучает его и его омегу.       — Ладно, ты видел меня. Ну и что?       Вопрос вырывается наружу, хриплый и низкий, эхом отдающийся в пространстве. Акутагава выдерживает его взгляд.       — Попробуй подумать, — говорит он.       Дазай прищуривается.       — Просвети меня.       — Может быть, спроси парня, который был с тобой вчера. Вы казались близки.       Глаза Дазая расширяются.       Он замирает с открытым ртом.       Вау.       Это что…?       — …Одасаку?       Еще одна острая боль сотрясает его грудь — теперь другой вид защиты.       Это менее жестоко, но всё ещё глубоко. Одасаку надежно спрятан в его сердце, это его лучший друг и самая глубокая связь в его жизни.       Он не просто друг, но и не совсем любовник.       И…       О. Он понял.       — Я могу объяснить, — говорит он, осознавая каждое слово.       Гнев вспыхивает на лице Акутагавы, когда он прищуривается. — А ты можешь?       Дазай вздыхает. — Могу. Но не для тебя.       — Думаешь, Чуя захочет говорить с тобой?       — Это не твоё дело.       — Попробуй сказать это ещё раз, — шипит Акутагава. — Ты нравишься Чуе, придурок. Он доверяет тебе, но я был здесь, собирая его осколки в течение многих лет. Ты знаешь, кто приезжал к нему домой после каждого проклятого раза, когда его бросали и изменяли? — Его челюсть сжимается. — Сколько раз я слышал точно такое же оправдание, потому что он не мог вынести ещё одного «разговора»? Так что да, это моё чёртово дело.       Дазай останавливается, отшатываясь, как будто вспышка гнева физически ударила его. Акутагава никогда не повышал голоса, но его слова глубоко ранили.       — М— хорошо, нет. Это огромное недоразумение.       — Разве это не всегда так? — Возражает Акутагава в ответ, в его голосе слышится яд. — Скажи мне, что у тебя есть хоть одна веская причина лгать моему лучшему другу.       — Рю, — зовет Ацуши, слегка мурлыча. Это всего лишь еле заметная нотка в его голосе, но эффект на Акутагаву мгновенный и успокаивающий.       Трудно понять, кто главный между двумя омегами.       Обычно в каждой паре существует своя иерархия.       Альфа ведёт, защищает и является лидером по своей природе, а омега воспитывает. Он исключение из правил — он ничто и готов позволить Чуе руководить.       Ацуши и Маленький Вампир тоже разные.       Язык их тела, сердца, голоса и души сливаются в идеальный двигатель их отношений. И теперь Дазай с болью осознает, что Ацуши единственная стена между его лицом и кулаком Акутагавы.       Проводя рукой по волосам, альфа вздыхает.       — Я был с другом. Что в этом такого плохого?       — Похоже, тебе было довольно комфортно с этим другом, — шипит Акутагава.       Всё тело Дазая напрягается, но от удивления его язык становится тяжелее. Это останавливает его от того, чтобы рявкнуть на Акутагаву, чтобы он не намекал на вещи, о которых он ничего не знает.       Одасаку не—       Он бы никогда. Одасаку всегда был запретным плодом.       Одасаку всегда заслуживал лучшего.       — Дазай, — зовёт Ацуши.       Он вдыхает и выдыхает, чувствуя тошноту. — Да, Ацуши. Я слушаю.       — Это место для свиданий.       — …Разве?       Он понятия не имел.       — И ты сказал нам, что у тебя нет друзей.       — Да, — соглашается Дазай. Его голова опускается, почти без сил. — И это правда. Одасаку… другой. Это сложно.       Акутагава сжимает в кулаке банку с молоком.       Должно быть, он уже слышал это оправдание раньше, да?       — Это не помогает твоему делу, — рычит он сквозь стиснутые зубы.       — Я знаю это, — соглашается Дазай, склонив голову набок. — Но я не буду преуменьшать свои отношения ради твоего удобства, Рюноскэ. Это было бы нечестно с моей стороны.       — Хотя раньше у тебя не было с этим проблем.       — В последний раз, это был сюрприз. А Одасаку мой друг.       — Друг, о котором тебе пришлось лгать.       Он цокает языком. — Я не помню, чтобы когда-нибудь просил Чую оправдать своих друзей, — парирует он.       Он должен сказать, что Одасаку менее важен, чем Чуя. Он должен.       Дело в том, что это не так.       Чуя его сердце, но Одасаку — костный мозг; они совершенно необходимы, но очень по-разному.       Они не являются взаимоисключающими, эти две формы любви, которые он чувствует.       Но он не может признаться в этом Ацуши, который ищет причины, и Акутагаве, который жаждет крови. В любом случае, он не обязан им ничего объяснять.       Пальцы Ацуши лениво водят по ободку кружки. — Смотри. Проблема здесь в том, что Чуя сказал, что ты был один.       Он пытается ухмыльнуться. — А, об этом… Я не помню, чтобы использовал именно эти слова, Ацуши-кун.       — Не превращай это в шутку, — рычит Акутагава.       — Разве нет? Вчера я ходил за подарком для Чуи, а теперь меня обвиняют в измене. Мне это кажется довольно ироничным.       Он не сказал: «Да, я был один всё это время», но он позволил Чуе поверить в это.       Возможно, он откровенно солгал, он даже не помнит, и всё, о чём Чуя когда-либо просил его, было честностью.       Действительно ли ложь стоит всего этого?       Потому что, зная особенности неуверенности Чуи, видя, как они играют на его ладони, Дазай даже не может винить Акутагаву за то, что он хочет дать ему затрещину.       И Чуя легко может стать любовью всей его жизни, из тех, кого ты встречаешь один раз и вечно сожалеешь, если ты достаточно глуп, чтобы позволить этому уйти.       Мысль о том, что Чуя может уйти, заставляет его чувствовать тошноту.       Он хочет его видеть.       Ему нужно поговорить с ним.       — Я думаю, Чиби уже закончил, — говорит Дазай, игнорируя двух омег, разглядывая комнату для персонала. — Я поговорю с ним.       Когда он протискивается мимо Акутагавы, он старается даже не смотреть на него.

________

      Обычно Дазай с комфортом передвигается в комнате для персонала.       Знакомство с Чуей означало знакомство с кофейней, которую так любит рыжеволосый, и это была сделка, которую Дазай принял с благодарностью.       Вскоре он узнал, что комната для персонала крошечная и забита коробками, которые никто никогда не открывает. Стопки документов, на которые никто никогда не смотрит, занимают небольшую пластиковую полку, а побелённые стены — пожелтевшие от времени — покрыты стеллажами.       Единственный письменный стол со старым компьютером, который Фицджеральд отказывается менять, находится между двумя высокими шкафами.       Дазай вспомнил, что видел похожие шкафы в некоторых подпольных клиниках, которые Мори посещал по делам Портовой мафии, заставляя Дазая сопровождать его в знак благодарности от старого босса.       Этот пластик также напоминает Дазаю о сотне детских психологов, которые были вынуждены работать с ним в попытке превратить проблемного ребенка в полноценного взрослого.       Но Дазай знает пространство, он может нанести это на карту, когда закрывает глаза.       Он целовался с Чуей в этой же комнате больше раз, чем он может сосчитать, прижимая рыжего к полкам. Он поднимал его и прижимал к стене, ноги Чуи обвивались вокруг его бёдер, а руки обвивались вокруг его шеи.       Он смеялся прямо в рот омеги, когда их сеансы поцелуев сталкивали случайные коробки на пол.       Чёрт, он полюбил эту крошечную, захламлённую комнату со всеми воспоминаниями, которые он в ней создал.       Но теперь Чуя смотрит на него из самого дальнего угла комнаты — самого уединённого, рядом с запечатанными коробками с немолотыми кофейными зёрнами — и Дазаю кажется, что из его лёгких высосали весь воздух.       Он осторожно закрывает за собой дверь.       — Мне жаль.       Это первое, что ему нужно сказать, хотя он не сделал ничего плохого.       Анго однажды сказал ему, что его извинения бессмысленны — это простой способ избежать споров, поскольку он, похоже, не способен их осмыслить.       Но это извинение совсем другое. Это не признание вины, это отчаянная попытка успокоить.       Чуя смотрит на него отстранёнными голубыми глазами, пока он анализирует извинения.       В конце концов, он поднимает глаза.       Он улыбается.       Это мучительное мгновение, которое проходит между этой неуверенной улыбкой и следующим вопросом.       — Тебе есть за что извиняться?       Дазай немного нерешительно проходит в комнату.       Его контроль над своими эмоциями ослабевает с каждым шагом, который он делает, с каждым дюймом пространства, которое всё ещё отделяет его от Чуи.       — Нет, не из-за того, о чём ты думаешь, — говорит он.       Улыбка Чуи трескается, его маска кажущегося спокойствия ломается под давлением.       — 'Саму, остановись. — Его голос затихает, переходя во вздох. — Я ни о чём не думаю.       — Что бы тебе ни сказал Акутагава—       — Я не знаю, что видел Рю, — говорит омега. — Это могло быть что угодно.       — Ну, вот именно.       — И для протокола, я не злюсь. Мне нужно было пространство, но я не злюсь.       Тревога, нарастающая в мышцах Дазая, тает под этим заверением. Это определённо наивно и преждевременно, поскольку Чуя может быть в миллионе других вещей хуже, чем сумасшедший, но— ну, «не сумасшедший» всё ещё является достойной отправной точкой.       Он может работать с этим.       — Хорошо, — бормочет он.       Он всё ещё не осмеливается подойти слишком близко, но пытается сделать ещё один шаг вперёд. Удивительно, но Чуя не отступает.       — Я доверяю Рю, — уточняет омега. — Он мой лучший друг, и я знаю, что он не стал бы специально издеваться надо мной. — Пауза. — Но это не значит, что я автоматически доверяю ему, а не тебе.       Дазай кивает, втайне радуясь.       Некоторые люди излучают комфорт, своеобразную и харизматичную открытость, которая не даёт другим повода сомневаться в них. Напротив, Дазай обычно беспокоит людей.       Он не привык к «преимуществу сомнения».       Ему никогда ничего такого не давали.       — Спасибо тебе, — говорит он. — Я счастлив, что ты это делаешь.       — Я доверяю тебе. Я знаю, что это случалось раньше, но я пытаюсь доверять тебе, потому что…       Затем Чуя поднимает голову выше, чтобы встретиться взглядом с Дазаем. Его нижняя губа незаметно дрожит, и он выглядит таким крошечным и—       — Потому что это просто дерьмовое недоразумение, верно?       И Дазай был неправ.       Чуя не добрый, не доверчивый и не великодушный.       Чуя поступает несправедливо.       Чуя цепляется за свои слова и просит утешения.       Чувство вины захлёстывает его.       Может быть, это неправда, что всё, что он построил, всё, что у него есть, хорошее, плохое и поправимое, уже потеряно.       — Конечно. Конечно, я… — Мозг Дазая перебирает все возможные ответы, полностью осознавая, что ни один из них не звучит удовлетворительно. — Да. Это недоразумение.       — Что произошло потом?       — Ничего, в том-то и дело. Я пошёл в магазин, и—       — К чёрту магазин, Дазай. Ты весь день был в библиотеке.       Дазай втягивает голову в плечи, обнимая его руками.       — Так что. Да. Меня вообще не было в библиотеке.       — Я понимаю. — Чуя издевательски смеётся. Это звучит безэмоционально. — Настоящее, вчерашний день… это был подарок из чувства вины или что-то в этом роде?       Ледяная дрожь пробегает по спине альфы, сотрясая его.       — Чуя.       — Я имею право спрашивать.       — Какого чёрта? — Он делает выпад в ответ, прищурив глаза. Он не может в это поверить. — Даже не думай об этом ни на мгновение.       — Тогда что же я упускаю, Дазай? Ты самый умный, чёрт возьми. Объясни, блять.       Подавляя желание исчезнуть, прежде чем он сможет потерять самообладание и сказать вещи, которые причинят Чуе ещё большую боль, Дазай переносит свой вес с одной ноги на другую.       Он хрипит, готовясь к правде, которой пытался избежать.       Это просто смешно.       — В Гинзе есть бар, куда я хожу, когда я не могу справиться с жизнью.       Брови Чуи взлетели вверх. — Бар?       — Люпин, да. Мой лучший друг тоже был там, — говорит он. Каждое слово пробивается обратно в его тело, но альфа всё равно выталкивает их — слог за слогом, звук за звуком. — Кстати, его зовут Ода, — добавляет Дазай. Его губы кривятся, потому что он никогда не произносил имя Оды без улыбки. — Одасаку.       Даже его запах смягчается при упоминании, воспевая остатки присутствия Оды в его крови.       Капля, которую Чуя не знает и не может распознать.       Глаза Чуи расширяются.       — Кто такой Одасаку?       — Он… Я звоню ему, когда у меня трудный день.       Затем, после секундного замешательства, взгляд рыжеволосого пронзает его насквозь, обострённый подозрением.       — Значит, ты действительно солгал, — шепчет он. Это больше не вопрос.       — Я опустил то, что собирался тебе сказать.       — Это грёбаная ложь, Дазай.       Дазай поджимает губы. Это не его определение лжи.       — У меня были причины, — говорит он.       — По тем же причинам, которые заставили тебя думать, что прятать лучшего друга было справедливо? Мы вместе уже несколько месяцев.       — Я знаю.       — Тогда я не понимаю. Я когда-нибудь заставлял тебя чувствовать, что ты не можешь мне ничего рассказать? Потому что я—       — Чуя, нет. Это было из-за меня. В данном случае я не сказал тебе, что собираюсь в Токио, потому что не хотел, чтобы ты поехал со мной и испортил сюрприз, — говорит он, прерывая Чую, прежде чем тот сможет продолжить одну из своих тирад. — Но, как я уже сказал, я пошёл в Люпин, потому что у меня был плохой день. Я попросил прийти двух своих друзей, но пришёл только Одасаку. Он всегда так делает. Это также было недалеко от магазина, где я купил подарок для тебя. — Он попытался выдавить улыбку. — Я понятия не имел, что это место для свиданий.       Чуя кивает.       — Хорошо, — говорит он.       — Я спрашивал Одасаку, не жутко ли мне покупать тебе подарки для твоего гнезда. Всё это было связано с тобой.       Часть напряжения спадает с плеч омеги. — Почему ты просто не сказал мне?       — Я—       Он останавливается.       Потому что правда пугает Дазая.       Он родился лжецом, и любовь этого не изменит.       Это может закруглить его края и направить его руку, но это не может вылечить то, что уже гниет.       — Потому что рассказать тебе о Люпине и о том, почему я туда хожу, означало бы рассказать об Одасаку, — тихо говорит он, умалчивая об Анго, но он заставляет себя скармливать Чуе одну удобоваримую информацию за раз. — И я ещё не готов знакомить вас.       Чуя вдыхает.       — Почему?       — Потому что мне стыдно.       Рот Чуи закрывается, его разум приходит к единственному знакомому выводу. Его запах излучает напряжение, и уже по одному этому Дазай может догадаться о вопросе.       Он видит, как это проходит по лицу омеги, прежде чем тот спрашивает:       — Ты стыдишься меня?       — Нет, — торопливо произносит Дазай, настойчивость просачивается сквозь трещины в его голосе. — Боже, нет.       — Тогда какого чёрта?!       Дазай вздыхает, проводит рукой по волосам, убирая челку с глаз.       — Одасаку не просто мой самый старый и лучший друг. Он был тем человеком, которого Мори обычно посылал спасать меня, когда я пытался покончить с собой. Он обычно выуживал меня из реки, когда я должен был быть в начальной школе. Он видел меня пьяным и с передозировкой таблеток.       — Он много раз спасал мне жизнь. Он моя семья, и он невероятно терпелив со мной.       Он смотрит на Чую, на ошеломлённый ужас в его голубых глазах. Он так много говорит, хотя хранит молчание и позволяет Дазаю говорить.       — Он много значит для меня, Чиби. И он омега. Это сложно. Но я обещаю тебе, тебе не о чем беспокоиться.       Когда он говорит это, Дазай отводит взгляд, чувство вины сжимает его желудок за то, что он разыграл карту проблемного прошлого.       Однако Чуя не обвиняет его в том, что он ищёт лёгкой жалости.       Омега вообще не разговаривает — не сразу.       Он выпрямляется и первым пересекает комнату, останавливаясь в нескольких миллиметрах от альфы с беспокойством, написанным на его красивом лице.       Это то же самое безжалостное беспокойство, которое он продемонстрировал Дазаю в то утро, когда они встретились.       Может, он и не целует Дазая, но он тянется к его рукам. Он сжимает их — его хватка сильная и нежная одновременно.       Тело Дазая обмякает, когда большие пальцы Чуи скользят по железам на запястьях шатена.       Подушечки его пальцев рисуют круговые узоры на коже Дазая.       Бессмысленные ласки, интимные и трепетные.       — Я не знал, — говорит Чуя. — Мне жаль.       Дазай одаривает его улыбкой — всё в порядке, хочет сказать он.       — Конечно, ты не знал. Рассказать тебе означало открыть дверь между тем прошлым и нашим настоящим. Знаешь, я очень завидую нашему подарку.       Он чувствует себя так, словно ему вскрыли грудную клетку. Но Чуя слабо улыбается, всё ещё держа его за руки, как будто он никогда их не отпустит.       — 'Саму, если бы я знал, я бы понял.       — Думаю, я надеюсь, что теперь ты можешь понять, — бормочет он.       Чуя подходит ближе, прижимаясь грудью к телу Дазая.       — Я знаю. Мне жаль, что нам пришлось так разговаривать, — говорит он тонким голосом. — Просто в этом было так много смысла, и ты не был бы первым. Мне так жаль, что я поспешил с выводами.       Он зол на сложившуюся ситуацию, но должен признать, что без Акутагавы он бы продолжал откладывать этот разговор.       В некотором смысле, любопытный Маленький Вампир мог бы сорвать пластырь.       — Я знаю. Мне тоже жаль, — говорит он. — Но я правда хотел сделать тебе этот подарок, Чиби. Как бы сильно я ни хотел, чтобы вы с Одасаку поладили.       — Мы всё ещё можем поладить, — обещает Чуя. — Я хочу этого. Твой Ода вообще знает о моём существовании?       Без малейшего сомнения в своём теле Дазай кивает.       Он готовится к отказу, когда наклоняется над Чуей и зарывается носом в волосы омеги, глубоко вдыхая, но тот наклоняется вперёд.       И какой соблазнительный аромат он вдыхает, со смесью кофе и сладкого аромата Чуи.       Это заполняет голову Дазая.       Он обнаруживает, что говорить становится легче, когда его пальцы переплетены с пальцами Чуи, а глаза закрыты, растворяясь в его запахе.       — Одасаку знает о тебе всё, — гудит он, вдыхая знакомый аромат.       Это тот же запах, что и в их гнезде.       Чуя просто хмыкает.       — Хорошо, — говорит он.       Комментарий звучит почти отстранённо.       Вырвав руку из хватки Чуи, Дазай обхватывает ладонью его щеку.       Этот жест побуждает его наклонить голову, чтобы встретиться взглядом с альфой.       — Что случилось?       — Это просто странно. Много ли он знает обо мне?       — Он знает. Это действительно неловко, но я не могу молчать о тебе.       Чуя стреляет в него кривой усмешкой. — Ой? Разве ты не можешь?       — Хм-м. Чиби такой раздражающий, всегда живёт в моих мыслях, как будто он платит арендную плату. — Он ласкает щеку Чуи, проводя пальцем по острой линии скулы омеги. Он снова наклоняется вперёд, его нос касается кончика носа Чуи. — Мне стыдно за себя, Чуя, и за альфу, которого Одасаку спасал. Но я ни в малейшей степени не стыжусь того, каким человеком я становлюсь рядом с тобой.

Но тот античеловек, каким я был раньше, едва держался там… Я никогда не хочу, чтобы ты встречался с ним или снова сталкивался с этим человеком.

_________

      «Не говори так», хотел бы возразить Чуя. Не оскорбляй себя, когда ты так прекрасен во многих отношениях.       Но дядя Поль всегда говорит, что бегство от своего прошлого превращает его в монстра, и Чуя видит, что у Дазая за спиной скрывается дракон. Тот, кого он отказывается убивать.       И любой может увидеть, что Дазай всё время выглядит таким измученным, под этим налётом притворной жизнерадостности.       На данный момент, однако, Чуя полагает, что они обсудили достаточно.       Ему нужно отдохнуть, закончить эту двойную смену и пойти домой.       Ему нужно хорошенько выспаться.       Ему нужен парень, на которого он мог бы положиться, и он решил, что этим человеком — его человеком — будет Дазай.       Чуя доверяет ему.       Поэтому, вместо того, чтобы спорить, рыжий наклоняется вперёд и упирается лбом в грудь Дазая.       — Просто найди чёртов день, когда я смогу встретиться с этим лучшим другом, — стонет он. — Я должен буду должным образом поблагодарить его за заботу о тебе.       Смешок Дазая выходит натянутым.       — Чуя говорит как мать.       Ох, думает рыжеволосый, 'Саму говорит «мать», как человек, у которого её никогда не было.       Он всегда знал, что Дазая воспитывал опекун — владелец Mori Corp, подпись на счетах кафе и квартиры, номер, по которому никогда не звонят — но отсутствие глубины в этом слове делает его болезненно ясным.       Чуя цокает. — Я не знаю.       — Ты знаешь.       — Просто скажи, что ты сделаешь это, умник.       — Обещаю, мам~       Омега нерешительно хлопает Дазая по предплечью и вздыхает.       — Останешься, пока я не закончу свою смену? — спрашивает он почти робко. — После мы можем пойти куда-нибудь в хорошее место.       Дазаю требуется мгновение, чтобы ответить.       Он отходит в сторону.       Очень медленно альфа перестаёт прикасаться к лицу Чуи, хотя и держит омегу за руку.       — Как… свидание?       — Да. Что ещё?       — Ты серьёзно? Мы только что поспорили.       — А? Чёрт, если ты хочешь остаться дома, просто скажи об этом.       Усмехнувшись, Дазай сжимает пальцы Чуи. Его янтарные глаза сияют. — Конечно, я хочу пойти. Если ты не против.       — Ты правда невероятен, да. Нет, я начал встречаться с тобой, потому что ненавижу встречаться с тобой. — Он игриво закатывает глаза, и Дазай улыбается. — В аркады?       — Ни за что. В кино.       — Однако теперь моя очередь выбирать.       — Но Чуя всегда выбирает аркаду~       Мгновение спустя, прежде чем он успевает ответить, губы Дазая прикрывают надутую губу Чуи. Это короткий, ободряющий поцелуй, но рыжий прижимается ближе к своему парню.       — Я сожалею обо всём этом, — настаивает альфа. — Я не хотел причинить тебе боль.       — В следующий раз поговори со мной. Даже в самой незначительной вещи — просто доверься мне.       Он не упускает ни секунды колебания, прежде чем Дазай опускает голову и шепчет: — Я постараюсь, Чуя. Я обещаю.       Но «Я постараюсь» лучше, чем ничего, и это всё, что нужно Чуе прямо сейчас, чтобы выйти из комнаты персонала целым и невредимым.       Он цепляется за объяснение Дазая, как умирающий цепляется за свой последний вздох.       Рыжеволосый качает головой, глядя на Рю, когда они с Дазаем выходят из комнаты, держась за руки, переплетя пальцы, как будто слишком большое расстояние могло разлучить их навсегда.       К большому удивлению Чуи, проходит в общей сложности пять минут, прежде чем Рю устраивает ему засаду, когда он доливает молоко из холодильника в задней части. Если быть честным, Чуя ожидал, что он подождёт по крайней мере десять.       — Ты в порядке? — спрашивает омега, доставая чистую, дымящуюся кружку из посудомоечной машины, которую он делает вид, что разгружает.       Чуя пожимает плечами.       — Я в порядке. Дазай объяснился.       Акутагава хмурится, останавливаясь на середине жеста, когда перекладывает кружки из посудомоечной машины на поднос.       — Так ли это?       — Слушай, я не в настроении слушать-своего-лучшего-друга-пока-переливаю-дурацкое-обезжиренное-молоко.       — Он объяснился, почему солгал тебе в лицо и цеплялся за другого омегу? — Акутагава неумолимо настаивает. — Почему от него пахло, как от другого омеги?       — Он объяснил, почему он не сказал мне некоторых вещей.       — Этого было достаточно?       — Это было для меня, Рю.       И он понимает, что его друг беспокоится только о нём, о фильме, который они оба уже смотрели слишком много раз, но он скорее выстрелит себе в ногу, чем расскажет о последних нескольких часах.       Молчание Акутагавы действует ему на нервы.       Ему не за что быть осуждённым.       Или, может быть, он идиот. Может быть, он прикидывается дурачком.       Может быть, ему не следовало разыгрывать героя; может быть, ему следовало сказать Дазаю, как ему на самом деле больно.       В любом случае, раздражение скапливается в этом желудке.       Когда Чуя с силой захлопывает дверцу холодильника, он полон сдерживаемого насилия.       — Если тебе есть что сказать, говори это, — огрызается он.       Невозмутимый, Акутагава смотрит на него.       Его глаза сужаются, а губы складываются в нечитаемую тонкую линию.       — …Есть ли что-то конкретное, что ты хочешь, чтобы я сказал, Чуя?       Чуя дрожит.       Блять, думает он, потому что Рю загнал его в угол.       Он хочет, чтобы его успокоили. Он хочет стереть из памяти последние двадцать четыре часа.       Он хочет спать тысячу лет.       Ему хочется кричать.       Он был бы рад возможности ни с кем не сталкиваться и остаться одному, но он уже знает, что будет чувствовать себя одиноким и изолированным.       — Угх, — говорит он вместо этого. — К чёрту это, ладно? Слова отстой. Я устал и не могу объяснить.       — Ты такой Телец, я клянусь. — Акутагава закатывает глаза, складывая кружку за кружкой, тарелку за тарелкой. — Я могу что-нибудь сделать?       Чуя склоняет голову набок.       — Очисть сиропы, пожалуйста? Я ненавижу это.       — Вот почему я уже сделал это, — говорит омега, криво улыбаясь ему. — Послушай— если с тобой всё в порядке, я рад за тебя. Но если Дазай причинит тебе боль, я убью его.       С этими словами, неся поднос, полный дымящихся чашек, только что вынутыми из посудомоечной машины, Акутагава уходит.

_________

      Проходят часы, иногда Чуя поглядывает на Дазая.       Альфа всё ещё занимает один из столиков, бездельничая в своём телефоне, в то время как кафе медленно заполняется студентами.       Иногда он рассеянно хмурит брови, просматривая какое-то приложение, которое Чуя не видит, перед ним ванильный латте, а длинные ноги вытянуты под столом. Его плечи слегка сгорблены, когда он что-то печатает.       Ацуши печатает на своём ноутбуке за другим столом, небольшая стопка книг по литературе занимает всё пространство.       Иногда он и Дазай обмениваются несколькими словами.       В других случаях они хихикают над шуткой, которую отпустил Дазай, и Акутагава выглядит мрачным и в то же время испытывающим облегчение.       Несмотря на их недавний разговор, несмотря на его лучшие намерения, Чуя задаётся вопросом, кому пишет Дазай.       Кто этот лучший друг?       Какие отношения связывают его и Дазая?       По мере того, как проходят часы, он подсчитывает то, чего не знал о Дазае только тем утром, и всё то, чего он до сих пор не знает.       Бинты.       Странный бар в Гинзе.       Прошлое, окутанное тьмой.       Лучший друг, который удобно является омегой.       Секреты.       Тьма, которая скрывается под поверхностью, потому что что-то чертовски пустое скрывается за улыбкой Дазая. Это почти бесчеловечно.       Когда день переходит в вечер, и он притворяется, что работает, Чуя размышляет над вопросами, переполняющие его голову, задаваясь вопросом, может быть, он ведёт себя глупо.       Он не лгал, когда сказал, что не сумасшедший, и что он доверяет Дазаю.       Но это не значит, что ему не больно.       Он думал, что со временем всё заживёт самопроизвольно, но через несколько дней его сердце всё ещё избито.       Когда он просыпается ночью только для того, чтобы увидеть, как дышит Дазай, когда он находит в альфе всё то, чего, как он думал, в нём не хватало, он обнаруживает, что боль не проходит.       В последнее время он стал угрюмым. Вероятно, дело просто в этом. И его желудок решил, что это подходящий момент, чтобы свернуться клубком, спазмы посылали холодные мурашки по спине омеги каждые несколько часов.       Он должен меньше работать.       И Дазай—       — Чиби выглядит мрачным, — говорит Дазай.       Они сидят во французском кафе в Минато Мираи, океан так близко, что Чуя почти может учуять воду на ветру. Ленивые волны сверкают под солнцем, а в лазурном небе кричат чайки.       И все же, каким-то образом, беспокойные руки Чуи не могут перестать теребить соломинку в его кофе со льдом. Он бы дрался с богом на кулаках, чтобы снять стресс.       — Я не мрачный.       — У тебя всё ещё бывают судороги? Это было из-за того, что ты съел?       — Держу пари, это из-за грёбаного стресса.       Альфа недоволен. — Как насчёт того, чтобы перестать работать в две смены, если ты болен?       — Я сказал, что я в порядке, Дазай, не нянчись со мной. Это пустяк. Ты, однако, в ужасно хорошем настроении, — ворчит Чуя, обхватывая губами соломинку. — На что ты уставился?       — Ты. — Дазай нахально ухмыляется, когда Чуя морщит лицо. — Лицо Чуи уникально.       — А? Что странного в моём лице?       Дазай закатывает глаза.       — Ничего. Я сказал уникальное, а не странное. Чуя, конечно, стареет, он начинает превращаться в древнего глухого пса… — Дазай игнорирует то, как он издает а?! хлопая по столу. Посетители вокруг всё ещё бросают на них любопытные взгляды. — Но у тебя есть эта манера улыбаться, эта уникальная манера, и ты светишься. Ты всегда так делаешь, ты излучаешь свет. Как будто всё твоё тело улыбается.       — Правда? — бормочет он, не обращая внимания на румянец, заливающий уши. Чёрт. Должно быть, он серьёзно переутомился, потому что у него щиплет в глазах.       Обхватив длинными пальцами керамическую кружку, Дазай выдыхает.       Его улыбка растягивается, изгибаясь по краям, когда он делает глоток чая. Чуя знает его достаточно, чтобы понять, что он обдумывает вопрос.       Одна секунда, затем две.       Правая нога Чуи сканирует секунды под столом.       Три.       — Эй, просто поговори—       — Скажи, Чуя, ты счастлив?       Ах, блять.       Так ли это?       Ещё несколько дней назад он бы ответил «да», набрав полную грудь воздуха. Но сейчас— сейчас он уже не так уверен.       Может ли он сказать, что счастлив, когда Дазай продолжает избегать каждого разговора с участием своего лучшего друга, уклоняясь от каждого вопроса, который задает ему Чуя?       С каждым вопросом, от которого Дазай отмахивается, его неуверенность растёт.       Неужели Дазай не хочет, чтобы они встречались?       Может ли он сказать, что он счастлив, когда его живот сжимает призрачный кулак, и он устал, и мир так чертовски раздражает?       — Конечно, я счастлив, ты чудак? Что же это за вопрос такой.       Дазай хихикает, делая ещё один глоток. — Ах, всегда такой деликатный.       — Я дам тебе деликатный, когда эта грёбаная боль в желудке прекратится.       — Может быть, кофе со льдом был не лучшим выбором, нет? Глупый Чиби.       — Может быть, я лучше послушаю твои дерьмовые экзистенциальные вопросы с кофеином? — он делает ответный удар, но без настоящего укуса.       Судя по тому, как Дазай отмахивается от комментария, он, кажется, удовлетворён ответом. Это делает одного из них, предполагает Чуя.       Да, он действительно счастлив, но может ли он верить, что это продлится долго?       Может ли он доверять Дазаю, если Дазай не доверяет ему в ответ?       — Я действительно счастлив, 'Саму, — говорит он больше для себя. Он смотрит на океан, и, почти в ответ, у него урчит в животе. — Я закажу ещё один торт. Я чертовски голоден.       И оглядываясь назад—       Как он мог игнорировать знаки?