13. Арахабаки
31 декабря 2022 г., 10:00
В старшей школе люди придумывали всякие истории о родителях Дазая.
Они называли их не очень приятными именами. Дазай редко обижался из-за своего отца, но его мать? Она была невиновна. Что вообще делала его мать?
Она была жертвой.
В то время Одасаку — всё ещё учившемуся в той же старшей школе, хотя и на два года старше — была возложена львиная доля родительских обязанностей для Дазая.
Когда Дазай дал пощечину однокласснику за то, что тот оскорбил его мать, Одасаку был тем, кто сидел рядом с ним в кабинете директора.
Он был тем, кто тоже был наказан за это.
— Ты позволил это, Ода-кун, — говорит Мори, его указательный палец нависает над спусковым крючком. — Разве я не говорил тебе присматривать за Дазай-куном?
— Да, босс.
— Значит, ты понимаешь, почему ты должен быть наказан.
Затем в ушах Дазая раздаётся выстрел. Резкий и безжалостный. Удар грома.
Одасаку не морщится, брови едва заметно подёргиваются, когда пуля вонзается в его правое бедро.
Дазай упивается запахом горелой плоти, глухим стуком омеги, опускающегося на колени на пол. Он помнит, как дрожал от гнева, хотелось закричать, но он не пошевелил ни единым мускулом.
Трус. Спаси его.
Умоляй за него.
Твоя мать никогда не хотела тебя, Шуджи.
———
Номер Коё вспыхивает на экране телефона Чуи весенним вечером. Середина недели — тихая, по-видимому, ночь без происшествий. И он, и Дазай сидят на диване, Чуя упирается пятками в подлокотник, а его голова лежит на коленях альфы, в то время как Дазай переключает каналы, по-настоящему ни на что не ориентируясь. Чуя тянется к телефону после третьего гудка, вздрагивая от ледяного тона своей сестры. — Привет, парень. — Хах— привет? Всё в порядке? Это пробный вопрос. Он просто хочет оценить, насколько сильно он облажался. Звонок Коё в рабочий вечер означает две вещи: либо у него неприятности, либо у него большие неприятности. Учитывая, как раздражённо она звучит, он склоняется к последнему. Дазай приподнимает бровь, играя с контроллером, когда он переходит от игрового шоу к вечерним новостям. — Что? — Он шевелит губами. Чуя качает головой — ничего, — сигнализирует он. Затем он уходит, плотно прижимая телефон к уху. — Я не уверена, что всё в порядке, — говорит Коё. — Да, я так и думал. Что я такого сделал? — Ты? — повторяет она почти удивлённо. — Ты ничего не сделал, Чуя, конечно. Расслабься. Меня больше беспокоит то, что кот притащил из Парижа. Чуя останавливается. Ох. — Дядя Артур там? Он почти видит, как Коё кивает, её идеальная прическа испорчена после целого дня работы на подиуме. — С дядей Полем. Да. Чуя осторожно играет с краем своей футболки. Его дяди давно не навещали его, и он думал, что их следующий отпуск мечты будет на Гавайях, а не дома. — Почему? — Они возобновляют свои свадебные клятвы. Почти по сигналу знакомый голос смеётся на заднем плане, тяжёлый, с трепещущими, сочными краями. Сердце Чуи замирает, и он перекладывает телефон от одного уха к другому. — Разве дядя Поль и дядя Артур не возобновили свои клятвы два года назад? — Очевидно, у дяди Поля есть новый костюм от Armani Prive. Чуя моргает. — Хорошо, и…? — Он хочет этим похвастаться. — Была ли отправка фотографии слишком нормальной для него? Коё вздыхает. Они оба знают, что за этим кроется что-то плохое — драка или что-то похуже. — Не спрашивай меня, Чуя, — говорит она. — Это то, что он сказал. У него новый костюм, и он хочет извлечь из него максимум пользы. — Когда? — В эту субботу. — Что?! — он рявкает громче, чем намеревался. Так просто не пойдет, думает он. Ни за что. У него две смены, и ему не хватает времени, чтобы найти либо подработку в свою смену, либо билет на поезд, достаточно дешёвый, чтобы оправдать поездку. Из неуказанной точки позади Коё Чуя слышит приглушённое: — скажи моему любимому племяннику, что от него отрекутся, если он не вернётся домой. Итак: Чуя любит Поля Верлена, он действительно любит. Они не кровные родственники, так как Артур — двоюродный брат его отца, и всё же, несмотря на всё это, Поль его любимый родственник и друг. Он хмурится. — Скажи моему любимому дяде, что у меня есть работа. Мне нужно время, чтобы всё спланировать. Секунда тишины. Затем Коё щёлкает языком. — Твой любимый дядя говорит, что это не моя проблема. И он добавляет: приведи своего парня. Чуя чуть не подавился слюной. — Ты рассказала Полю о Дазае? — Я этого не делала. Он следит за твоим Instagram. С хриплым звуком Чуя разевает рот. Его Instagram был под пристальным вниманием с тех пор, как он начал встречаться с Дазаем, и он никогда не принимал запросы от кого-либо из своей семьи. По крайней мере, не взрослые. Коё единственное исключение, но она его сестра, и они близки. Что означает— — У дяди Поля есть фальшивый аккаунт? — спрашивает он. — Ты действительно спрашиваешь? Чуя вздыхает. Он заставляет себя принять информацию, позволяя ей утонуть, пока он ковыряет ноготь большого пальца. Он вгрызается в это. Думая об этом, конечно, дядя Поль создал фальшивый аккаунт, чтобы преследовать его. — Я сделаю вид, что никогда этого не слышал, — говорит он. — Где проходит церемония? — У мамы и папы. Омега издает смешок. Он готов поспорить, что Арахабаки будет в восторге, увидев, как они ползут обратно, вызванные без шанса сбежать. — Поэтично, — рычит он. Коё хмыкает от сарказма. — Это хорошее место для церемонии. — Да, милое местечко, если вы хотите провести церемонию обновления с участием любопытных соседей и бога хаоса. — Не будь злобным. — Я просто говорю, зачем домой, когда у них есть Париж? — Не все ненавидят дом так, как ты, Чуя. — Пауза. Он признаёт, что Коё приводит хороший довод. Всё, что он помнит из дома — это бывшие и неприятные городские сплетни; возможно, это не то, что помнит Артур. Может быть, у других есть хорошие воспоминания. — И мама будет убита горем, если ты не появишься. Он усмехается. Есть что-то в том, что тебя вызывают домой, что сильнее, чем зов сирены. Это кровь. Это кипит в его венах, в его теле. Проводя рукой по волосам, Чуя прищёлкивает языком. — Я поговорю с Фицджеральдом. Рю может прикрыть меня. Он почти видит, как Коё опускает голову в кивке. — Пожалуйста, сделай это. — Хотя я ничего не могу обещать. — Конечно. В то же время, однако, Чуя уже принял решение. Зов сирены взял над ним верх. Он не может пропустить, как его отец напивается, как его мама ругает Поля, или как Артур плачет во время обета. Да, это неожиданно, но, может быть, это подарок; знак. Может быть, когда он вернётся, Дазай будет более склонен познакомить его со своим парнем Одой. Прежде чем он успевает проклясть себя за то, что назвал этого человека Дазай Одой, создав невидимую веревку, соединяющую их двоих, и оставив себя в стороне, Коё отрывает его от его мыслей. — И… Чуя? Чуя теребит край своей футболки. — Да? — Приведи своего альфу. Поль говорит, что был бы рад с ним познакомиться. Рука Чуи замирает. Было время, когда Чуя обычно представлял своих «парней» своим родителям. Это было время перехода из средней школы в старшую; тогда Чуя был популярен, востребован. Он расставался с кем-нибудь, и через несколько дней его шкафчик был забит письмами с просьбами о свидании. Затем он перестал даже пытаться знакомить людей со своими родителями. Сначала Коё сказала ему, что он разозлил Арахабаки, выставив напоказ свои завоевания перед статуей. Значит, она шутила, но шутка получилась горько-сладкой. Чуя больше не ходил на свидания. Он начал отрицать свой второй пол. Его мать забеспокоилась. Затем, несколько лет спустя, он последовал за Коё и переехал в Йокогаму. Однако, если его старшая сестра уехала учиться и жить со своим партнёром, Чую обвинили в побеге. Он избежал суда маленького городка — и разница имела значение. — А Акико там будет? — Спрашивает Чуя, накручивая прядь волос на указательный палец. Коё издает «хм». — Она должна работать. — О нет, папе теперь придётся погуглить свои дерьмовые медицинские вопросы. — Я знаю, он уже жалуется. — Коё хихикает. — Он надеялся, что Акико проведёт ему обследование, так как его больная нога барахлит. В тишине Чуя не может не задуматься на мгновение, что его отец скажет о Дазае. Умный, нервирующий, красивый Дазай. — Ты просто планируешь использовать Дазая и меня как отвлекающий маневр? — Чтобы избежать повторного вопроса, когда мы с Акико подарим маме внука? Боже. Пребывание с этим парнем Дазаем сделало тебя умнее. — Хэй—! — Увидимся дома, Чуя. И вот так просто она вешает трубку. Ошеломленный, Чуя моргает, глядя на свой телефон. Линия замирает после секунды белого шума, и телефон мигает, возвращаясь к главному экрану. Глядя на него, он задаётся вопросом, переживёт ли он следующие дни, свадьбу, дом. Он не может поверить, что Коё бросила трубку. Вообще любит ли его сестра? — Ты в порядке? — Спрашивает Дазай. Он выпрямляется, когда Чуя возвращается в гостиную и плюхается на диван. Омега уклончиво хмыкает. Он наслаждается присутствием Дазая, его запах проникает в мозг Чуи, погружая его в чувство спокойствия. Его мысли превращают сериал, на котором остановился Дазай, в статический шум. Он знает, что его дяди сильно поссорились, потому что они всегда после них устраивают что-то грандиозное. Они пускаются на какие-то романтические жесты, чтобы сбросить всё остальное. Белый, блестящий, драматичный чистый лист. Чуя может только размышлять о том, насколько серьёзной была ссора на этот раз, и смириться с тем, что он, возможно, никогда не узнает. Он думает о том, что взять с собой: носки, рубашки, блокаторы запаха и какие-нибудь дополнительные средства контрацепции на всякий случай. Мысль о том, что внутри него что-то есть, вызывает у рыжего дрожь, и не очень приятно, но он замечает признаки предварительной течки, и его тело имеет тенденцию удивлять его. Он сворачивается калачиком рядом с Дазаем, впервые наслаждаясь тем, что его рост делает его идеальным размером, чтобы положить голову на колени Дазая и прижать ноги к подлокотнику дивана. Когда рука альфы находит путь к мягкой массе его волос, массируя кожу головы, руководствуясь интимностью, которая не нуждается в словах или разрешении, мурлыканье ползёт вверх по трахее Чуи. — Ты в порядке? — Снова спрашивает Дазай. — Да, — отвечает Чуя. Он знает, что другой будет спрашивать, пока он не ответит словами; он странно привязан к словам, Дазай. — Эй. Могу я спросить тебя кое о чем? — Стреляй. — Где ты видишь нас через пять лет? Дазай моргает. — Почему? Чуя извивается, прижимаясь лицом к бедру Дазая, чтобы направить пальцы альфы к его затылку, прямо туда, где ему нравится. Каждое прикосновение проникает прямо в его кости. — Без причины, — говорит он. — Это просто вопрос. — Я вижу нас вместе, — отвечает Дазай. В его устах это звучит так просто. — Мне всё равно где. — В Йокогаме? — Возможно, здесь, да. Или Токио, или, может быть, мы переедем на юг, купим настоящий дом, а не квартиру — двухэтажный дом на берегу океана или традиционный дом в сельской местности, где достаточно места, чтобы Ацуши-кун мог жить у нас. Одасаку тоже. — Мне это нравится. — Да, мне тоже. Это было бы хорошим началом. И может быть— я вижу нас с семьей. Чуя невольно сияет. — Что-то вроде семьи «дети и собака»? — Я не знаю насчёт собаки. Как насчёт кошки? — Хм-м, — Чуя хмыкает, потираясь щекой о бедро Дазая. Он чувствует там свой собственный запах, своё имя, написанное дорожками невидимых прикосновений. — Кошки это хорошо. — Значит, это дети и кошки. Чуя хочет щенков? — В будущем, — допускает Чуя, защищённый гипотетическим вопросом. Боль, через которую ему пришлось пройти, носит лишь умозрительный характер, и он позволяет себе игнорировать её, чтобы погрузиться в воображение жизни с Дазаем; жизни без сомнений и секретов. — А ты? — Я не знаю. Я никогда не думал о них, но, думаю, я бы тоже не возражал, если бы это было с тобой. — Да. Если это с тобой, — вторит Чуя. Он улыбается сквозь слова, потягиваясь, знойное тело просит большего контакта, когда желание и расслабление бурлят в его животе. Затем он трётся лицом о бедро Дазая, зная, что альфа потерял всякий интерес к тому, что он смотрел. — Это была моя сестра по телефону, — бормочет он мягким голосом. Рука Дазая останавливается. — С ней всё в порядке? — С ней всё в порядке. Затем рука Дазая снова двигается, как будто отсутствие плохих новостей позволяет ему продолжать. — Что-то важное? — Да, — говорит он. Обдумывая свои следующие слова, Чуя осознаёт, что у него нет никакого желания запрыгивать в поезд и бежать обратно домой. Он не спешит возвращаться к старым домам, к лесу и горам, к той единственной дороге, которая не была проложена до середины 70-х. Сообщество исправило это с помощью какого-то неясного финансирования из провинции, и люди ропщут, что в этом может быть замешан Якудза. Даже Портовая Мафия. Вокруг этой дороги расцвёл город. Там есть старый супермаркет, бетонный блок, который долгое время был единственным зданием с кондиционером в городе, школьный комплекс с ржавыми воротами и несколько семейных магазинов. Там есть идзакая, закусочная в западном стиле, и дом Чуи. Там есть аркада, библиотека и все места, где его бросили, которых он старается избегать. Это такой город, где к концу лета листья становятся красноватыми и хрустящими, где воздух всегда немного холодноват. Горы возвышают его до священного места, позволяя им всем быть немного ближе к старым богам. Но Чуя знает, что там нет истинных богов. Что ж. Кроме Арахабаки; этой сучки. И большую часть дней он рад, что уехал, но это всё ещё дом — декадент, я-никогда-не-вернусь, я-скучаю-по-этому-но-я-никогда-не-скажу дом. Какой-то неясный, иррациональный уголок его сознания хочет, чтобы Дазай был частью этого. — Эй, 'Саму. — Хм? — Я знаю, ты сказал, что ничего не знаешь о следующих пяти годах, но как насчёт этих выходных? У тебя есть планы на эти выходные? — Я посмотрю, может быть, Рампо захочет учиться. А что? Однако, именно напевные нотки в голосе Дазая заставляют Чую вздохнуть и сдаться. Это, а также ласки. Дазай всегда делает его слабым малейшими жестами. Он мурлычет громче, когда пальцы Дазая перебирают его волосы, реакция полностью выходит из-под его контроля, когда он утыкается лицом в колени Дазая, отказываясь смотреть вверх. — Я уезжаю домой на несколько дней. — Бормочет он. — Я… — Он судорожно сглатывает. Пожалуйста, думает он. Пожалуйста, не пугайся. — Я тут подумал, может быть, ты мог бы поехать со мной? Познакомиться с моей семьей? — Знакомство с семьей Чиби? Правда? — Правда. Прежде чем он успевает закончить слово, Дазай уже склонился над ним. Он целует щеку Чуи, кончик его носа, его трепещущие ресницы, когда омега пытается вырваться из внезапного потока поцелуев. Он даже запечатлевает влажный поцелуй на его губах, когда Чуя поворачивается и пытается протестовать, находит его губы и накрывает их улыбкой, которая на вкус сладкая, пряная и искренняя. Застигнутый врасплох, Чуя вздрагивает и хмыкает под ртом Дазая, открываясь навстречу тёплому языку, который скользнул мимо его зубов. Несмотря на то, что он легко сдаётся, податливый и потерянный, отданный на милость умелых губ Дазая, ушедший с руками альфы в своих волосах, Чуя все еще удивляется тому, как он может чувствовать запах счастья — незащищенного, без масок-счастья-между-нами — от своего парня. Да, говорит альфа с каждым укусом, с каждым чмоканьем. Да. — Собирается ли Чуя сделать предложение, пока мы там, как в романтическом фильме~? Чуя почти сталкивает Дазая с дивана. — Хах?! Нет! Не бери в голову никаких идей! — Но! Фильм! — Твоя грёбаная голова это кино, — говорит он. Тем не менее, он всё ещё оставляет поцелуй на губах Дазая. — Дай мне встать, идиот. Ты повредишь свою дурацкую шею, если мы будем так целоваться. Дазай всё ещё сияет, подчиняясь, этот луч смягчает острые углы его отношения. От счастья глаза альфы выглядят менее малиновыми и больше напоминают помадный мёд. — Нам нужно будет купить билеты на поезд, — бормочет альфа. Его голос грубый, нетерпеливый. — И гостиничный номер. Устраиваясь на коленях Дазая и обвивая руками шею альфы, Чуя качает головой. — Не-а. Мы остановимся у моих родителей. Глаза Дазая расширяются. — Что? — Поверь мне, я хотел бы, чтобы мы могли снять номер в отеле, но моя мать сдерёт с меня шкуру живьем. — Чуя, я действительно думаю, что мне следует снять отель. Я не хочу навязываться. Омега хмурится. Как будто Чуя не живёт в доме Дазая почти бесплатно, учитывая смехотворную арендную плату, которую назначил ему Дазай. Кроме того, никто в его семье не позволил бы ему остановиться в отеле. — У нас, конечно, будет своя комната. Всё в порядке. — Его пальцы касаются пахучих желез на шее альфы, и он наслаждается тем, как дрожит его парень. — Чёрт, у нас может быть вся наша часть дома. Хотя Дазай кивает, Чуя может различить любопытство, мелькающее на его лице. — Всё это пространство? Где живет Чиби, в замке? — Хах— вот увидишь. Ты найдешь это место интересным, — обещает он. По крайней мере, он на это надеется. Во всяком случае, он также блокирует дальнейшие протесты Дазая, сжимая их рты вместе. Тридцать минут спустя Чуя растянулся на диване, его брюки и нижнее бельё были сброшены, а Дазай между его ног отсасывал ему. Стоны срываются с его рта, когда Чуя откидывает голову назад, хватая ртом воздух. Его рука цепляется за диван, другая запуталась в волосах Дазая. Он тянет альфу за взъерошенные локоны, прижимая лицо Дазая к своей промежности, засовывая в рот. Единственные звуки, которые остались это телевизор и стоны. В телефоне Чуи лежат два обратных билета в горный городок в Префектуре Яманаси.———
Собирая рюкзак на выходные, Дазай смотрит на свой телефон. Мори, пропущенный звонок: 3. Одасаку тоже звонил. Дважды. Прикусив нижнюю губу, Дазай хватает сменное нижнее бельё и запасную пачку бинтов, запихивая их в рюкзак. Затем он берет свой новый фотоаппарат, обещая себе, что запечатлеет столько воспоминаний, сколько сможет. Анго предложил одолжить ему свой фотоаппарат, но Дазай настоял на том, чтобы купить свой собственный. После этого он бросает в неё несколько таблеток снотворного. Немного обезболивающего. Ещё бинты. Смазка, просто потому что. Затем он снова смотрит на телефон — надеясь, что какой-нибудь бог, сжалившись над ним, стёр звонки. Цифры, однако, всё те же, когда его взгляд падает на экран: Одасаку звонил дважды, и Мори может идти к чёрту. Дазай предполагает, что в какой-то момент он должен ответить, но мысль о встрече с Одасаку после того, что случилось с Чуей, вызывает у него тошноту. Образ кривой улыбки омеги, когда он спрашивает, стыдится ли его Дазай, мелькает перед его глазами, посылая дрожь по спине. Это быстрая химическая реакция. Он вздрагивает, и его тошнит. Как он мог заставить Чую так плакать? Поэтому Дазай игнорирует телефон, встает и ищет Чую. Он находит его на кухне, нарезающим какие-то фрукты. Его пальцы сухие, но пахнут свежей клубникой, когда Дазай направляется прямиком к омеге. Не говоря ни слова, он обнимает его сзади и зарывается носом в волосы Чуи, глубоко вдыхая. — Я люблю тебя, — говорит он. — Ха? У тебя жар? — Спрашивает Чуя, только наполовину шутя. Дазай издаёт слабый звук из глубины своего горла. — Хм-м. —Я тоже люблю тебя, ты знаешь. — Нет, — настаивает он, обнюхивая пахучие железы на шее другого. В его голосе слышится нотка отчаяния. — Нет, Чуя. Я действительно люблю тебя. Это не должно быть щитом, чтобы заткнуть его бушующее чувство вины, но омега не может этого знать. Чуя любит его в ответ с такой снисходительностью, что Дазаю хочется оттаять, заплакать и исчезнуть, руки полны доверия — полны его, когда он заключает Дазая в объятия — а глаза полны нежности. Чуя улыбается и целует его, и позволяет Дазаю ответить на поцелуй и скользнуть руками под рубашку омеги, поглаживая его живот. Прикасаясь к его коже. Ему нужен Чуя. Его голос, прикосновение его пылающего тела — как омега может быть таким ослепительно горячим? — и богатство его стонов. Ему нужно чувствовать Чую, всего его. Его волосы, языки лесного пожара, путаются между пальцами. Его губы снова находят губы Дазая, приоткрытые, податливые. Запах Чуи заполняет его разум, корица и яблоки, и прилив крови наполняет его лёгкие, когда Дазай вдыхает его. Благодарный, он растворяется в этом. И вдруг не остаётся ничего, кроме веснушчатой кожи и голубых глаз, любящих рук и его имени, написанного на губах Чуи. Ничего, кроме слишком большого количества слоёв одежды между ними, а потом и вовсе ничего.———
— Дом Чиби Синтоистское святилище?! Сегодня прекрасный день, и Чуя дома и хочет умереть. Пока Дазай таращит глаза, стоя рядом с ним с задранным носом и отвисшей челюстью, Чуя утыкается подбородком в плюшевого цыплёнка. Он крепко держится за неё, надеясь, что ткань проглотит его. Дазай высмеял его за то, что он пронёс игрушку через всю поездку на поезде, но Чуя ничего не мог с собой поделать: теперь часть его здравомыслия зависит от предмета. Он цепляется за неё всякий раз, когда чувствует себя грустным или потерянным. — Мх-х. — Это так круто. — Это не так. И, кстати, я не живу в святилище: мои родители живут, — поправляет его Чуя, морща нос. — Были здесь на протяжении нескольких поколений. — Это ещё круче. — Это нормально, — говорит он. Руки тонут в плюше, Чуя смотрит на серую крутую каменную лестницу перед ними. Неохотно он делает первый шаг, а рядом с ним трусит благоговейный Дазай. Его теплые янтарные глаза сверкают, и Чуя— ну, он не может понять почему. Он всегда находил свой дом довольно унизительным. Всегда было что-то ужасающее в том, чтобы показывать своё лицо в школе, когда его семья владела полузабытым святилищем ещё со времен Камакуры. Что еще хуже, в то время как он пытался попасть в футбольную команду, его сестра была капитаном очень ориентированного клуба стрельбы из лука, мы-удваиваем-как-традиционный-клуб-каллиграфии. Она тоже играет на кото. Клуб французской поэзии в его школе был основан дядей Рандо в 80-х годах, до того, как он сменил имя на Рембо и переехал в Париж. А потом появляется Чуя. Тот самый панк. Нормальный, во всех отношениях, кроме тех, которые имеют значение. Тот, кто любил тайком выходить покурить, кто хотел покинуть этот маленький, богом забытый адский городок. — Здесь есть призраки?! — Щебечет Дазай. — Нет, говнюк. — Демоны? — Ха? Нет. Есть только Арахабаки. Просто Арахабаки. Почему-то это кажется неправильным — это не «просто». Есть Арахабаки, точка. Дазай моргает. — Арахабаки? — Ах. Неважно. Забудь об этом, — говорит Чуя, качая головой. — Чиби! Скажи мне! — Нет. — Чуя боится призраков~? — Что?! Как будто! Ты просто действуешь мне на нервы. Он чувствует энтузиазм, который излучает Дазай. Она даже сочится из его запаха, смягчая резкие нотки мяты. — Чуя такой скучный! Скажи мне! — Я сказал «нет»?! Это отстойно! — Он рявкает в ответ, подумывая сунуть плюшь Дазаю в лицо, чтобы тот заткнулся. — И прекрати так на меня смотреть, ты меня пугаешь! — Но Чибииии~ — Возьми учебник истории, если хочешь знать. Но луч Дазая только расширяется, и Чуя закатывает глаза и сосредотачивается на том, чтобы подняться по лестнице. Всякий раз, когда он возвращался домой один, эти шаги всегда казались ему пугающими. Сто одна ступенька, старая, как мир, с неровными углами, искривлёнными немилосердной рукой времени и пыльными, хотя его отец подметает их ежедневно; Чуя всегда ненавидел их. Однако, когда Дазай рядом с ним, подшучивая, как дети, он едва замечает их. Они оказываются на вершине за то, что кажется секундой. Держа плюшевого цыплёнка одной рукой, Чуя придвигается ближе к альфе. Если ему нужно вернуться домой, он хочет сделать это, держа своего парня за руку. Пальцы Дазая переплетаются с его пальцами. — Чуя? Губы Чуи приподнимаются. Просто услышав, как Дазай зовёт его по имени, согревает его сердце, вызывая мурлыканье и невольную улыбку — это банальная ухмылка, но такая полная любви. — Забудь о дерьмовом Арахабаки. Единственное, о чём тебе нужно беспокоиться, это… — Чуя! Моя семья. Затем первое, что видит Чуя, это белый вихрь. Белый пиджак, сшитый на заказ и накрахмаленный, и белозубая улыбка. Белая шляпа борсалино. Затем белокурая косма сбоку, мастерски собранная в конский хвост. Рука Чуи покидает руку Дазая только для того, чтобы он мог сохранить равновесие под удушающей силой цунами в белом, которое окутало его и игрушку. Секунду спустя он сжимается в сокрушительных объятиях. Чуя немедленно обнимает его в ответ. Как всегда, объятия Поля Верлена тёплые, полные энтузиазма и пахнут солнечными лучами; импортный дорогой одеколон блокирует его естественный запах и любые признаки эмоций. Это делает его загадочным, и Чуе это всегда нравилось. — Я дома, — бормочет Чуя. И он говорит это серьёзно. —Ты ещё меньше, чем когда-либо! — Говорит Поль, и в его голосе слышится восторг. …Если подумать, Поль Верлен больше не его любимый дядя. Чуя надувает щёки. — Ха?! А у тебя появились морщины, старик. — Я, конечно, надеюсь, что нет, учитывая, сколько стоит увлажняющий крем в наши дни, — говорит Поль. Он отстраняется достаточно, чтобы заправить непослушную прядь рыжеватых волос за ухо Чуи. — Я скучал по тебе. Со вздохом, Чуя сдувается. В объятиях Поля легко растаять, независимо от того, насколько легко мужчина действует ему на нервы. Они успокаивающие, тёплые. — Да. Я тоже по тебе скучал. — Я ждал, когда ты приедешь навестить нас в Париже. — Да— я был занят. — Правильно, правильно. Конечно, это так. Работа? — Не только это. Я тоже переехал в новый дом? — О, конечно. Твоя мать рассказала нам об этом. Боже, ты действительно так быстро повзрослел. Но… — Он вздрагивает, когда Поль останавливается, притягивая его в очередные объятия. Теперь вопрос кажется более серьёзным, несмотря на попытку Чуи отшутиться от него. Однако чего он не может игнорировать, так это то, что второе объятие на самом деле всего лишь повод обнюхать его. — Чуя, — шепчет он. — Ты что…? — Я понятия не имею, о чём ты говоришь, — лжёт он. Поль не отпускает его. — Солги своей маме, mon rossignol, а не мне. Ах, блядь, думает Чуя. Значит, он был прав. — Я— — Я чувствую это на тебе. Ты в порядке? — Поль бормочет, чтобы услышал только он. — Ты ведь осторожен, не так ли? Чуя дрожит. Говорят, что любая предварительная течка начинается с сердечных нот запаха омеги. Говорят, семья тоже замечает это в первую очередь. Оно видоизменяется и расцветает в полный течку из центра, из души. Он превращает даже самый резкий аромат в мягкий аромат. Чуя никогда не прислушивался к себе, он никогда не заботился об этом. Дазай едва знает его. Но Верлен знал Чую всю свою жизнь, и это изменение в его запахе, каким бы незначительным оно ни было, не остается незамеченным. Это подтверждает подозрения Чуи, хотя он надеялся, что просто берёт на себя слишком много смен. Он должен был заметить изменения, но он думал, что ссора с Дазаем оставила его на взводе. Ему было грустно, вот и всё. У него вообще не было предварительной течки, он был в стрессе. Но тот факт, что его семья уже чувствует на нём этот запах, нехорош. — Я в порядке, — говорит Чуя, немного громче и бодрее. — Рад тебя видеть, дядя Поль. Поль медленно освобождает его. — Я тоже. Хорошая штучка у тебя там — плюшевая игрушка? У этого есть название? — Не-твоё-грёбаное-дело. — Ах. Очаровательный выбор. Чуя усмехается, поворачиваясь всем телом, чтобы защитить цеплёнка от насмешек мужчины. — Не будь таким злым. Верлен усмехается. — Я всегда злой. — Угх, — говорит Чуя. Если он закатит глаза ещё сильнее, то увидит чертово будущее. — Я надеюсь, что, по крайней мере, ты привёз мне что-нибудь из Парижа. — Макароны на кухне, а вино в погребе, — уверяет Поль. — Хорошо. Я умираю с голоду. Серьёзно — думает Чуя, впервые понимая, почему он голодает, почему он голодал неделями — это не может произойти сейчас. Не в доме его родителей. Не с Дазаем рядом. Как бы абсурдно это ни звучало, последнее, что ему нужно, это чтобы его альфа был рядом для течки. Глядя на происходящее со стороны, Дазай пытается не обращать внимания на острую боль в животе. Чуя выглядит счастливым. Он обнимает своего дядю в ответ, тая в объятиях светловолосого мужчины, который практически сбил его с ног. Нотка железа, похожего на кровь, в запахе рыжего сглаживается присутствием кого-то, кого он считает семьей. Невозможно точно определить второй пол Верлена, но, в конце концов, Дазаю всё равно. Однако его живот сжимается от внезапного осознания того, что он не единственный человек в жизни Чуи. У Чуи есть гораздо больше, чем просто друзья, которых Дазай уже знает, и сестра, которая немного больше, чем призрак: у него есть семья. У него есть дяди. У него есть прошлое, которое Дазай не может ни изменить, ни контролировать. Для кого-то вроде Дазая, хронически одинокого и естественно ревнующего к тем немногим людям, которых он считает своими, это странное осознание. Не неприятно, просто странно. И Чуя может притворяться, что его беспокоит поездка, потому что он упрямый Чиби цундере, но Дазай чувствует перемену в его отношении. Он задерживается на языке Дазая, обжигая. Независимо от того, насколько сильно он утверждает, что ненавидит это место, Чуя плещется в своей стихии. Его окружают люди, которых он любит, и часть Дазая умирает от желания достать фотоаппарат и сделать тысячу снимков улыбки Чуи. Чуя дома. Но куда вписывается Дазай с его разбитым прошлым и полускрытыми истинами? — …А ты кто такой? Вопрос неожиданно бросает Дазая посреди метафорической дороги, прямо под колеса не очень метафоричного грузовика. Он моргает, втянутый обратно в разговор, пытаясь найти быстрый ответ, который его подводит. Дазай сглатывает, понимая, что он не совсем удачно начал разговор. Возможно, это даже не его лучший палец на ноге, если быть честным. — Я— Ах, дерьмо. Пронзительный взгляд Верлена задерживается на нём. —Да? — Подталкивает мужчина. Его веселье пронзает его, острое, оставляя невидимые порезы на гордости Дазая. Обычно ему легко даётся достойное первое впечатление; проблема в том, чтобы подтвердить их после того, как ему наскучит играть. Но вот этот, правда? Королевское фиаско. Катастрофа. Проклиная себя, Дазай отвешивает поклон. — Меня зовут Дазай, — выдавил он так вежливо, как только мог. — Дазай Осаму. Я… — Он мой парень, — говорит Чуя. Сердце Дазая ёкает. Чуя выпалил это как ни в чём не бывало, почти упрямо, глядя на своего дядю с гордо поднятым подбородком. — Да, — говорит Дазай. Он одаривает Чую лёгкой улыбкой, его пальцы снова тянутся к свободной руке омеги — кончики пальцев обхватывают его тонкое запястье, прикрывая пахучие железы. — Приятно познакомиться с вами, Верлен-сан. — Ну разве вы двое не милые, — говорит Верлен. Он, кажется, не впечатлён. — Не говори, что мы милые, как будто мы забавные, старик. Мужчина ухмыляется. — О, но это так и есть. — Мне очень повезло, что у меня есть Чуя, — признаётся Дазай. Его большой палец скользит по запястью Чуи. Верлен тоже поворачивается к омеге. — Да, интересно… Хорошее время, чтобы твой альфа был рядом, а, mon rossignol? Когда Дазай озадаченно смотрит на него, яростный румянец заливает веснушчатые щёки Чуи. — Это всегда хорошее время, — бормочет Чуя. Наклонив голову, Верлен снова фокусируется на Дазае. Его тело, кажется, движется в другом измерении, как в старинном Европейском фильме или романе другого века. Легко представить себе мужчину, развалившегося на роскошном чердаке в Париже, с толстым бокалом красного вина в одной руке и листающим книгу другой. Если он прищурится, Дазай также может различить некоторые манеры, которые Чуя позаимствовал у своего дяди: то, как он держится, кривая улыбка. Одежда, волосы оставались длинными и идеально причёсанными. — Что ж, приятно познакомиться, Дазай-кун. Спасибо, что присматриваешь за Чуей. Дазай кивает. Хотя это больше похоже на обратное, не так ли? Он пытается позаботиться о Чуе, облажался, и омега достаточно милостив, чтобы принять его обратно. — Спасибо, что пригласили меня на свою вечеринку, — говорит он. — Конечно, конечно. Это будет настоящее шоу. Брови Чуи хмурятся. — Это звучит не очень обнадёживающе. — Вечеринка не обязательно должна быть обнадёживающей, Чуя. — Верлен на мгновение кажется оскорбленным этим комментарием, сморщив нос. Затем он машет рукой. — Хорошая вечеринка на самом деле является полной противоположностью этому. — Хммм. И с чем согласился дядя Артур? — Большая часть этого. — Ты снова забыл упомянуть фейерверк? — Может быть. То, чего Артур не знает, удивит его. Чуя морщится. — Ха. Я буду держать пожарных на быстром наборе. Что ж, думает Дазай, он может только уважать то, как Верлен воспринял концепцию быть статистом. В любом случае, это не его дело судить. — Ты должен забыть об этом, Чуя, это было один раз. Пусть взрослые беспокоятся, — говорил Верлен. Он засовывает руки в карманы с самоуверенной ухмылкой, которая, опять же, поразительно напоминает Дазаю Чую. Но затем мужчина поворачивается к Дазаю, его белый костюм почти ослепляет на солнце. — В любом случае. Ты хорошо заботишься о моём племяннике, верно? Не раздумывая ни секунды, Дазай кивает. — Конечно. — Он немного плаксивый, но он всё хорошее унаследовал от своих дядей. — Знаешь, я прямо здесь. —Я знаю, mon rossignol. — Верлен снисходительно улыбается ему. — Теперь мне интересно, куда делся Артур. Он сказал, что придет поприветствовать вас, но… Что ж. Я надеюсь, что он не сбежал. Дазай поднимает бровь, наклоняясь в пространство Чуи. Он обвивает рукой талию парня, притягивая его ближе. — Зачем кому-то убегать от обновления обета? — бормочет он в рыжие волосы. Тело Чуи сотрясает дрожь, когда губы Дазая сухо касаются ушной раковины омеги. — Не спрашивай. — Но это звучит забавно. — Осаму, — говорит Чуя, достаточно властно, чтобы альфа успокоился. У Дазая всегда сводит живот, когда Чуя так произносит его имя подобным образом, и волчий голос умоляет его прижать рыжего к ближайшей стене. — Не спрашивай. Когда он приказывает это, Чуя тоже поворачивается и чмокает его в губы. Подкупленный тишиной с сладчайшим поцелуем, Дазай отпускает это дело.———
— Итак. Почему ты возобновляешь свои обеты, Поль? По-настоящему. — Почему ты не рассказываешь своему парню о своей предварительной течке? Чуя пожимает плечами, обхватив руками бокал с вином. Его мать недовольна тем, что он немного выпивает после полудня, но Дазай, к счастью, отвлекает её, пока они с Полем сидят за кухонным столом. Им так нужно наверстать упущенное. У Чуи не было времени успокоиться и распаковать вещи, что его дядя уже наполнил его бокал до краев Бордо из смешного года выпуска, например, 1978 или что-то в этом роде, он не спрашивал, утверждая, что некоторые воссоединения нуждаются в надлежащем праздновании. — Ты знаешь почему, — говорит Чуя. — Омега в течке, которую ты не можешь связать узлом? По мне, так это звучит как грёбаная вечеринка жалости. — Дазай-кун кажется крутым парнем. От него даже пахнет так, будто он влюблён. — Да, и я не хочу потерять его из-за течки. — Возможно, ты вообще не потеряешь его. — Кто знает. Я бы предпочёл не рисковать этим. — Значит, ты предпочитаешь лгать? Вертя в руках стакан, Чуя взвешивает ответы на кончике языка. Заставлять Дазая смотреть, как он выпрашивает узел, который не может взять? Да, нет. Пошёл ты, нет. Как Чуя может так мучить его, выделяя феромоны, которые работают в полном диссонансе с его телом — выпрашивая то, чего он не хочет, молясь о чём-то, что причиняет боль, обжигает и разрывает его на части? Его цикл течки — это нерегулярная заноза в заднице, так было всегда, но что отстойно, так это то, что это причиняет боль альфам, которые его любят. Он не хочет видеть, как Дазаю причиняют боль. — Да, — говорит Чуя. Как будто это так просто. Как будто он не сумел разглядеть вспышку жалости в тёмных глазах Поля. — Это нездорово. — И это звучит так, как будто это не твоё дело. — Как твой дядя, я беспокоюсь о тебе. — И, как твой племянник, я беспокоюсь, что всякий раз, когда я спрашиваю тебя о дяде Артуре, ты меняешь тему, — выпаливает Чуя в ответ. — Господи. Дай мне передохнуть. Это вызывает у него бессмысленное пожатие плечами, как будто они просто бодаются головами, но Чуя знает, что он прав. Он также знает, что что-то не так. Поль пытается скрыть свои проблемы так же отчаянно, как и Чуя — цепляясь за призрак нормальности, за настоятельное ощущение того, что это-пройдёт-со-временем, что всё-в-порядке. За исключением того, что ничто по-настоящему не проходит со временем. Они все облажались по-своему, по-личному. Чуя не может сказать Дазаю, что у него скоро начнётся течка, потому что это было бы пыткой для альфы, а Поль не может сказать ему, что не так, потому что, скорее всего, всё не так. В конце концов, им слишком много нужно сказать, а они ничего не говорят. Но затем, неожиданно, Поль причмокивает губами и делает большой глоток вина. Затем он вздыхает. — Мы взяли перерыв, твой дядя и я. — Чт— — Весь прошлый год Артур жил с милой девушкой омегой. Чуя чуть не роняет стакан. — Что? Блядь. — Действительно, Merde, — соглашается мужчина, его беспечный вид натянут новой, едва уловимой усталостью. — Ты помнишь ту свободную квартиру на Рю Маджента? Вот где я сейчас живу. — Вы живёте отдельно? Срань господня, Поль. Мне очень жаль. Я не— — Мы пытаемся снова, — прерывает его Поль. — Это то, что мы делаем. Мы движемся вперёд и начинаем всё сначала. Потому что я люблю твоего дядю, mon rossignol. Я действительно так делаю. — Чёрт. Мне так жаль. — Всё в порядке. Мы того стоим, вот что мы говорим, и ты достаточно взрослый, чтобы понять. Но тебе и твоей сестре не нужно беспокоиться об этом, хорошо? — Чуя морщится, задаваясь вопросом, должен ли он настаивать. Он действительно волнуется, это то, что у него получается лучше всего. Он беспокоится о своих любимых дядях и о том, как его собственный, эгоистичный образ истинной любви может быть разрушен, если они тоже сдадутся. Он беспокоится, но Верлен уже двинулся дальше. — На более забавной ноте, Дазай-кун ходил вокруг и спрашивал об Арахабаки. Чуя хмурится. Осознание этого всё ещё звенит у него в ушах, но кажется очевидным, что Поль предпочёл бы похоронить его под пустой болтовнёй. — Он спрашивал тебя? Его дядя наклоняет голову, светлые пряди падают ему на лоб. — Но, конечно. — Что ты сказал? — Что Арахабаки был в нашей семье на протяжении нескольких поколений, и что это прокляло тебя. — Поль усмехается, кончик клыка блестит в верхнем углу его кривой ухмылки. — Это прокляло тебя, чтобы ты всегда оставался коротким и очаровательным, то есть. — Ох, заткнись. Проклятый. Конечно. В некотором смысле, Чуя не уверен, что это преуменьшение: когда твоя жизнь тесно переплетена с местным божеством, а твой дом наполовину ширнэ, наполовину музей, но не дом, ты действительно чувствуешь себя проклятым. Итак, как Чуя может объяснить Арахабаки? В конгломерате крошечных горных деревень и чуть более крупных городов, вокруг которых располагались деревни, Арахабаки был довольно известным местным божеством. Исторически он господствовал над хаосом, пешеходными переходами и стихийными бедствиями. Легенда гласит, что в тёмные времена, до того, как страна была разорвана на части военачальниками, Арахабаки требовал кровавых жертвоприношений. Это защитило бы общины от землетрясений, пожаров и голода в обмен на сосуд — мальчика, молодого и храброго, в жилах которого поёт святая кровь, чтобы выдержать бремя ношения бога внутри себя. Однако, по правде говоря, Арахабаки это ходячая шутка в городе. Это чертовски скучная тема каждого летнего фестиваля, с которым Чуя когда-либо сталкивался, и каждого праздника, в котором он был вынужден помогать, хотя он предпочёл бы выйти и напиться дешёвого пива. Арахабаки — это досадная помеха. Арахабаки — это его наследие. И Чуя предполагает, что, если это было реально, в какой-то надуманной вселенной, бог никогда не любил его. Ему никогда не нравился ни один из них.———
Дазай ожидал, что родители и дяди Чуи не будут возражать против него, не более того. Ему определённо не нужен был приветственный комитет. Он был бы доволен тем, что они вежливо игнорировали долговязого, странного альфу, который испортил их семейную встречу. Однако неожиданно они, похоже, принимают его присутствие. Он каким-то образом чувствует себя частью семьи, а не просто слоняется по её окраинам, как бездомная собака, подглядывающая в окно. Это трогательное чувство — быть частью чего-то. Внезапно мысль о том, что Чуя был защищён от своего собственного прошлого, кажется альфе обнадёживающей. Мать Чуи, Накахара Фуку, обняла его при их первой встрече. Отец Чуи сжал его плечо, одарив приветливой улыбкой. Его дяди показывали ему окрестности, рассказывая о призраках и демонах, потакая самым диким пристрастиям Дазая об Арахабаки. А ещё… Ещё есть сестра Чуи. В отличие от остальных членов семьи, Коё не приветлива, не улыбчива и не мила. Она наводит ужас. Она красива, никто не может этого отрицать; её острый подбородок, волосы, собранные в пучок, простое чёрное платье, облегающее лодыжки, источают королевскую грацию. Она обладает более острой, более холодной красотой, чем обволакивающее сияние её брата. Если у Чуи есть оттенки и настрой пылающего заката над океаном, то она — свежее зимнее утро. Как человек, выросший под нависшей тенью Мори Огая, когда Дазай говорит, что у кого-то пронзительный взгляд, это серьёзное заявление. — Приятно познакомиться, Ане-сан. Выражение лица Коё остаётся серьёзным, когда Дазай склоняется в поклоне, вытянув руки вдоль тела. Она молча смотрит на него, кажется, целую вечность. — Дазай-кун… Но её голос затихает, оставляя его ждать. Он ждёт. И ждёт. Тишина напрягает Дазая, угнетая его, как наказание за то, чего он ещё не сделал. За то, что он неизбежно сделает. Как будто она знает, что он такой же, как другие. — …Если ты заставишь моего младшего брата плакать, я тебя кастрирую. Дазай вскидывает голову. — Я не буду, — говорит он. Он выпаливает это во всю силу своих лёгких, но Коё уже отвернулась, оставив после себя только шлейф невидимого мятного запаха и очень реальный призрак её угрозы. Беспомощный и немного сбитый с толку, Дазай остаётся стоять. Пока он обдумывает эту встречу, Чуя успокаивающе похлопывает его по руке. — Не принимай это близко к сердцу. Ты нравишься Ане-сан, — говорит он. Дазай издает тихое «пффф». — Сомневаюсь. Я чувствую себя в опасности. — Ты не такой. — Но я действительно заставил Чую плакать. — Это в прошлом, — говорит Чуя. — Я всё равно не плакал. Я просто был немного расстроен. Он звучит решительно, его голос тёплый и хриплый, но Дазай не может не задаться вопросом, говорит ли он серьезно или просто скрывает их недавнюю ссору. Внезапно комментарий Чуи похож на пустую ложь, которую люди говорят себе — всё будет хорошо, это просто царапина, у тебя нет проблем — когда им отчаянно нужно во что-то поверить. Он задаётся вопросом, что случилось с Полем, если Чуя так говорит. Но, может быть, он просто слишком много вкладывает в это. — Чиби— — На самом деле, это в прошлом. И это всё.
Примечания:
Через несколько часов будет ещё одна глава)
