Paperweight

      — Давно не виделись, Чуя.       Чуя вскакивает на ноги, выглядя как олень, попавший в свет фар — глаза широко раскрыты, плечи напряжены, банка из-под кофе в его руке трескается.       Наблюдать контраст между его внезапной жесткостью и щегольством незнакомца почти физически больно.       Первый инстинкт Дазая — первое, что он делает, руководствуясь необходимостью охранять, защищать человека, которого он считает своей парой — это прижаться ближе к Чуе, одна рука крепко ложится на плечо омеги.       Кислый запах Чуи выдаёт то, чего он не говорит — пошёл ты.       Держись подальше.       Оставь меня в покое.       Со спокойным выражением лица — чистое лицо, уверенные шаги, вежливая улыбка, которая не касается его глаз — незнакомец подходит к ним.       Он высокий и красивый. Неосознанно или безразлично к реакции, которую вызвал, он дружелюбно машет рукой.       В тишине глаза Дазая перебегают со своего парня на незнакомца.       Ему не нужно было вдыхать тонкий мускусный аромат, чтобы распознать территориального альфу: некоторые люди выдают свой второй пол по тому, как они себя ведут. Вы можете просто прочитать это по тому, как они отказываются носить блокаторы запаха и как они смотрят на омег, как на собственность.       И, за дымовой завесой своей вежливости, этот альфа ведёт себя так, как будто он владеет страхом Чуи.       Бесстыдный.       Уверенный в себе.       Доминирующий.       — Давай же! — Зовёт мужчина, проводя рукой по безупречно уложенным волосам цвета лесного ореха. — Ты Накахара Чуя, верно? Ты помнишь меня!       Борясь с желанием оттолкнуть мужчину, чтобы продолжить разговор с Чуей, Дазай ближе прижимается к своему парню.       — Чиби...? — зовёт он.       Медленно, вместо ответа, Чуя делает шаг вперёд.       Его рука заметно дрожит, когда он бросает банку с кофе в мусорное ведро рядом с торговым автоматом, не торопясь — делая глубокие вдохи.       Омега делает вдох. Он поворачивается. Выдыхает.       И он так напряжён, плечи напряжены и неподвижны, что у Дазая тоже неприятно сжимается желудок.       — Привет, Мисима.       Мужчина сияет.       — Так это ты! Красивый, как всегда, да?       Чуя опускает голову в кивке. — Спасибо.       Это просьба оставить его в покое, и, как и следовало ожидать, она игнорируется.       Поправив манжеты своей белой рубашки, при этом сверкнув дорогими часами, Мисима проталкивается вперёд.       Один шаг, два, три; сокращая дистанцию и преодолевая страдание, исходящее от Чуи с каждым дюймом пространства, которое он пересекает.       Каждое едва заметное движение его бровей, каждый жест, каждая пауза означают: "Я богат, красив и разговариваю с тобой, чтобы доказать свою точку зрения".       И Дазай действительно хотел бы доказать свою точку зрения, ударив Мисиму кулаком по лицу прямо сейчас.       — Значит, ты вернулся? Последнее, что я слышал, ты переехал в Йокогаму со своей сестрой.       — Нет, — говорит Чуя. — Я ушёл.       — Хорошо. Хорошо, я тоже ушёл, — говорит Мисима, наклоняя голову. — Ну, конечно, ты это знаешь. Я предполагаю, что наши матери всё ещё общаются в Книжном клубе, да? Так вот почему ты не даёшь мне пощёчину? — Риторический вопрос тонет в смешке, отрывистом и сухом, перед быстрой чередой других вопросов. Его не особо волнует ни один из ответов, глаза блуждают по лицу Чуи, как будто оценивая его. — Ах, я шучу, конечно! Прошло так много лет. Что ты сейчас делаешь? В любом случае, ты здесь надолго? Мы могли бы чего-нибудь выпить.       Судя по тому, как заостряются глаза Чуи, его не волнуют годы.       — Да, я бы предпочёл этого не делать.       — О, да ладно. Это просто выпивка.       — Я сказал "нет", — рычит Чуя. Нет ничего здорового в диссонансе между его вежливой манерой говорить и напряжением в языке его тела. — Пойми намёк. А теперь, если ты нас извинишь—       — Я вернулся только для того, чтобы навестить своего сына, — прерывает его Мисима срывающимся голосом. — Ему сегодня пять лет.       Когда он останавливается, дрожащая улыбка растягивается на губах Чуи.       Ему сегодня пять лет.       Дазай не знает, какая история живёт внутри этого номера, но он может видеть что-то за голубыми глазами омеги, подмигивающими новостям.       Он морщит нос, сбитый с толку багажом, который явно прилагается к этому предложению.       — Пять, хах, — говорит Чуя. — Правильно.       — Ты помнишь Мэй из класса Б? Она—       — Я знаю, — Чуя останавливает его напряжённым голосом. — Я помню. Тебе не обязательно рисовать мне грёбаное генеалогическое древо.       — Мы должны поговорить об этом.       — Нет, мы не должны.       — Смотри, — говорит Мисима, затем сглатывает. — Просто выслушай меня. Я бы хотел, чтобы всё было по-другому.       Он делает шаг вперёд, но Чуя не отступает, его ноги хорошо стоят на земле, а на лице насмешка. — Держу пари.       — Это справедливо, а ты всё ещё злишься. Но попробуй поставить себя на моё место.       — Бедный ты, да? Тогда, может быть, есть чему поучиться, — говорит омега. Он засовывает руки в карманы, пряча их, как будто готовится к удару. — Не валяй дурака. Как насчёт этого.       При этих словах брови Мисимы хмурятся, и Дазай видит это в тот момент, когда альфа открывает рот: удар, которого ждал Чуя.       — Мне жаль, Чуя. Это заставляет Чую снова остановиться, бледный призрак ненависти в его голубых глазах.       — О, пошёл ты, — говорит он.       — Ты прав. Я сожалею о том, как всё закончилось.       — …       — Но ты сводил меня с ума.

Кто-то заставил тебя...?

      Желудок Дазая сжимается, и его охватывает отвращение.       Когда он вспоминает ужас на лице Чуи при виде Мисимы, у него появляется предчувствие, что теперь у него есть ответ.

———

      Сердце Чуи бешено колотится.       Он сожалеет.       Мисима Юкио смотрит ему в глаза и извиняется.       Слова застревают в нём, но он изо всех сил пытается их переварить.       Его тело борется с оправданиями, но его сердце жаждет этих извинений. Эта часть хочет простить и сказать себе, что, в конце концов, всё было не так уж плохо.       В конце концов, это тоже была его вина.       Потому что никто не говорит о том, как трудно отличить нежный голос от нежных слов.       Но извинение не всегда означает: "Мне жаль".       Иногда это вообще ничего не значит.       — Чуя... — начинает Мисима, подталкивая его.       Это заставляет Чую очнуться от собственных мыслей, и он понимает, что его трясёт.       — О, так ты сожалеешь, что обрюхатил кого-то, пока мы встречались? — Он заставляет себя сказать это. — Вау. Какой грёбаный сюжетный поворот.       — Это был несчастный случай. И я сожалею—       — Мне всё равно, — рычит Чуя. Он делает вдох, на мгновение ошеломлённый собственной вспышкой, прежде чем принять свои собственные эмоции. — Мне всё равно, — снова говорит он — теперь уже тише.       Он помнит ту ночь, шесть лет назад, и то сообщение, которое Мисима отправил не на тот мобильный.       Чуя не мог поверить, что их отношения пережили его течку — несмотря на скандалы и взаимные обвинения, Мисима хранил его, как ценную вещь.       Конечно, он не упускал из виду недостатки Чуи.       Конечно, это было трудно с обеих сторон.       Но Мисима подтолкнул его стать лучше, и Чуя обнаружил, что эта самоотдача вызывает привыкание.       Он был благодарен за это.       Альфа был милым, шепча нежные слова ему на ухо, пока он входил в Чую, слизывая его слёзы после каждого толчка. Всё в порядке, обычно говорил он. Всё в порядке.       Он был терпелив, старался, пока кровь не смешалась со смазкой, и никогда не сдавался, даже когда Чуя хотел остановиться, перевернуться на бок и схватиться за горящий живот.       Он был благодарен, потому что Мисима не боялся подвести его вплотную к критической точке в попытке исправить его.       Почему его снова нужно было чинить?       Однако альфа всегда останавливался, если Чуя просил его. Конечно, он это делал.       Никогда после первого нет.       В конце концов, он знал пределы возможностей Чуи лучше, чем сам Чуя.       Это было больно, но боль пройдёт. Почему-то стыдиться было больнее.       "Я знаю, что мой узел большой, но он не настолько большой", часто повторял Мисима, награждая вспышку раздражения на лице Чуи милой улыбкой. Эта ухмылка всегда растопляла гнев Чуи. "Потом будет так хорошо. Вот увидишь".       И, точно так же, как Мисима напоминал ему изо дня в день, Чуя никогда не был лодырем.       Ему просто нужно было, чтобы его альфа подталкивал и бросал вызов. Однажды он щёлкнет невидимым выключателем и будет действовать, как все остальные.       Чуя любил Мисиму, он любил.       Ему нравилось, как они ссорились и после этого падали в постель. Он любил объятия, свидания, поцелуи перед школой.       Затем, на их первую годовщину, Мисима заказал самый модный ресторан в близлежащем городке.       Именно во время ожидания возвращения своего парня из туалета телефон Чуи завибрировал от сообщения, предназначенного не для него.       От: Мисима       // Ужин с семьей — это 💀       // 5 минут, и я буду у твоего дома 🔥       Оглядываясь назад, было больно осознавать, что он заставил Чую стараться сильнее, что он заставил его истекать кровью, плакать и сомневаться в себе, и что жертв всё ещё было недостаточно.       Вся эта боль — она всегда была, блядь, ни за что.       Не то чтобы сейчас это имело значение.       Потому что с того дня у Чуи в голове было бесчисленное множество разговоров, чтобы отрепетировать бой. Он проводил целые дни в душе и ночи без сна, думая о том, что он хотел сказать, но, в конце концов, он решает, что Мисима ничего не стоит.       — Это не моё дело, — удаётся сказать Чуе, разрушая ошеломлённую тишину. — Я надеюсь, что ты хороший отец, я думаю.       — Значит, никаких обид? — Говорит Мисима.       — На самом деле мне всё равно. — Он ищет руку Дазая, радуясь тому, как легко альфа находит его пальцы и сжимает их. — Пойдем, 'Саму.       — О, — говорит Мисима. Его пристальный взгляд останавливается на Дазае, полный фальшивой невинности, как будто он только что заметил другого альфу. — Верно. Как невежливо с нашей стороны так увлекаться. Ты...?       — Парень Чуи, — говорит Дазай. Это жестоко.       Глаза Мисимы расширяются, как будто он не может поверить, что кто-то рискнул ради Чуи, прежде чем он поклонился.       — Приятно познакомиться с тобой.       Из груди Чуи рвётся рык, когда Дазай даже не кивает. — Не могу сказать то же самое, — говорит он.       На лице Мисимы мелькает раздражение. — Я Мисима Юкио, — представляется он. Не то чтобы его кто-то спрашивал, думает Чуя, но Мисиме всегда нравилось слышать звук собственного имени. — Мы с Чуей встречались в школе. Давным-давно.       На секунду Дазай, кажется, обдумывает ответ.       Затем он напевает. Его ухмылка, совершенно не впечатлённая, могла вызвать кровь.       — Я понимаю. — Его глаза на мгновение изучают лицо Мисимы. — Конечно, у Чиби определённо был плохой вкус.       Чуя маскирует смешок кашлем.       Он собирается сказать Дазаю, чтобы он не был злым, что Мисима действительно не стоит его язвительности — Ах, он действительно глуп, не так ли? Всё ещё ведёт себя вежливо после всего, что произошло — когда безрадостный смешок срывается с губ Мисимы, прерывая его.       — Плохой вкус? Чуя? — Эхом отзывается альфа, сладкое презрение сочится из его голоса. — Вы двое, должно быть, новенькие.       Ну, тогда к чёрту вежливость.       — Не-а. Мне просто больше не нравятся лживые придурки, — говорит Чуя.       Он придвигается ближе к Дазаю, чей большой палец скользит по запаховым железам внутри его запястья. Это успокаивает.       — Но это не совсем моя вина, не так ли? — Говорит Мисима. — Ты знаешь это.       Он прав, шепчет голос в мозгу Чуи. Он тут же замолкает.       Он пытается.       — Осторожнее, Мисима, — протягивает Дазай.       — А, всё хорошо, — говорит Мисима. — Мне просто не нравится, когда меня обвиняют в вещах, которые были продиктованы обстоятельствами.       — Какие обстоятельства? — Чуя фыркает. — Что ты не можешь держать свой узел в штанах?       — Подожди его течки, говорю тебе. — Хотя он игнорирует Чую и разговаривает с Дазаем, альфа с альфой, взгляд Мисимы задерживается на омеге. Они не изменились, ловит себя на мысли Чуя, эти глаза. Шесть лет, и это всё та же игра с чувством вины, которая повторяется снова и снова. — Течка Чуи? Блядь. Это была грёбаная легенда в школе, и не очень хорошая. — Его губы подёргиваются, как будто он находит всё это затруднительное положение забавным. — Он должен прийти с предупреждением: будет срывать твой член.       — По крайней мере, я не занимаюсь разведением людей, — грохочет Чуя.       Глаза Мисимы превращаются в щёлочки. — Да, Чуя, у меня был ребенок, — шипит он. — Да, я не был верен тебе. И чья это вина?

(— Если ты не найдёшь решения, я обращусь к кому-нибудь другому.

Это было бы отстойно, не так ли?

Я бы не хотел делать что-то, что может причинить тебе боль, Чуя. Я не хочу этого.

Так что давай попробуем в последний раз, хорошо? Просто расслабься.)

      Чуя сжимает кулаки.       Его течка практически на нём, и взгляд Мисимы, пытающийся сломить его, не помогает.       Запах Дазая, становящийся с каждой секундой всё более собственническим и злым, определённо не помогает.       И Бог знает, что то, как это заставляет его чувствовать себя — маленьким, молодым и эгоистичным — это не так. Чёрт. Помощь.       — Это была твоя ошибка, — говорит Чуя.       Он ненавидит, как слабо это звучит. Мисима, однако, поднимает голову.       — Давай, — говорит он. — Давай будем честными. Мы оба знаем, почему я сделал то, что сделал.       — Хм... потому что ты задница?       — Я человек, Чуя.       — Ты действительно обвиняешь меня, потому что твой член захотел приключений? Отвали.       Мисима издает гортанный смешок. — Послушай, я не говорю, что это твоя вина, милый, но...       Но это именно то, на что он намекает.       И это не вина Чуи, если он не может быть достаточным, это нормально, всё хорошо, но, тем не менее, это правда и эгоистично.       Чуя сглатывает.       Он запинается, пытаясь найти достойный ответ, но комок беспокойства затуманивает его разум.       Когда он делает шаг вперёд, он идет сквозь дымку. Он вытаскивает правую руку из кармана, готовый сорваться и ударить Мисиму кулаком в лицо.       Он думал, что это лучше, чем бороться со своими прошлыми демонами с помощью насилия, но, возможно, это не так.       Может быть, это принесёт облегчение.       Может быть, Мисима этого заслуживает.       И Чуя знает, что он пожалеет об этом, но к чёрту это.       Это будет полный бардак, и его мать никогда не позволит ему дослушать это до конца, но к чёрту это.       Но затем сильные руки обхватывают его бёдра сзади, останавливая его.       Знакомый рот касается точки пульса Чуи, сухие губы скользят по месту соединения.       — Вина Чуи~? — Дазай растягивает слова. Его голос, густой, как бархат, вызывает дрожь по спине Чуи. Не бей его, говорит тело Дазая. Оно того не стоит. — Я думаю, мы не все можем знать, как сделать наших партнеров счастливыми, хм? — Его зубы нависают над шеей Чуи, но его глаза прикованы к Мисиме. — Слава богу, я хорошо забочусь о своем.       Чуя видит, как каждое слово тонет в Мисиме, как камни; тяжёлое, нежеланное.       Его брови хмурятся, ноздри раздуваются, самодовольное выражение лица сменяется раздражением.       Затем он хмыкнул.       — Твой? — Насмешка пропитывает голос Мисимы. — Тот, кого ты не можешь связать узлом, действительно твой?       Чуя сглатывает, чувство вины нависает над его плечом — всё ещё там, всегда там.       Он в объятиях Дазая, совершенно бодрствующий и болезненно осознающий, что происходит, но он парализован.       Мисима всегда заставлял его чувствовать себя неполноценным, и он думал, что после долгих лет разлуки всё изменится.       Он думал, что время прижгло его раны и смягчило его стыд, но, в конце концов, ничего не изменилось.       Потому что в словах есть своя жестокость, и Чуя позволил им сформировать его — его отношение, его страхи, его пределы. Его травма. Но дыхание Дазая влажное и горячее на его шее, его клыки щекочут неповреждённую кожу.       Клыки заставляют его дрожать, когда альфа притягивает тело Чуи ближе к своей груди.       — Хм. Не мог бы ты, пожалуйста, повторить это ещё раз очень медленно? Может быть, ты наконец услышишь, какую чушь ты несёшь~.       По лицу Мисимы пробегает вспышка гнева, прежде чем он прячет её за улыбкой, скрывая своё раздражение за маской мнимой вежливости.       — В любом случае, нет никакой необходимости во вражде. Чуя сказал, что прошлое в прошлом. — Тёмные глаза альфы останавливаются на нём, и всё тело Чуи сжимается. — Верно, детка?       Чуя сглатывает.       Дерьмо.       — Не называй меня деткой.       Мисима улыбается. — Почему? Раньше тебе это нравилось.       При этих словах Дазай отстраняется.       Холодное чувство покинутости захлестывает Чую из-за внезапного отсутствия контакта, оставляя после себя только след от клыков, которые царапали его кожу.       Его рука машинально тянется к шее, словно пытаясь запечатлеть ощущение клыков Дазая, скользящих по точке его пульса. Он касается кожи — он чувствует, как под ней пробегает покалывающее электричество.       Но теперь Дазай движется перед ним, направляясь к Мисиме.       Говоря это, он засовывает руки в карманы брюк, его лицо превращается в маску холодного гнева.       — Не испытывай моё терпение.       Мисима только вздёргивает подбородок. Его шаги повторяют шаги Дазая — такие же уверенные, но почему-то не такие эффективные.       — Кто ты вообще такой? Разыгрываешь белого рыцаря перед неисправным омегой. — Мисима придвигается ближе, с каждым шагом нагло доминируя там, где действия Дазая беспечны. Они стоят лицом к лицу, запахи сталкиваются. — Я просто делаю тебе одолжение, альфа альфе.       — Хм-м.       — У нас есть потребности, я прав.       — Верно, — Дазай хмыкает.       — Ты же не хочешь провести свой гон, трахаясь всухую, ты знаешь, что я имею в виду.       Мгновенно Дазай становится невозмутимым. — Как я уже сказал, я хорошо забочусь о своём омеге, — говорит он ровным голосом. — Ты, судя по всему, даже не можешь взять на себя ответственность за своего ублюдочного щенка.       — Ч—?! Как ты смеешь.       — Альфы? Ты даже жалкое подобие человека, не говоря уже об альфе. — Он наклоняет голову, каштановые волосы касаются его высоких скул, а губы подёргиваются. — Как жалко.       Каждое слово бьёт Чую как пощёчина, хотя Мисима пытается ударить не его. Он видит поднятую руку Мисимы, его кулак, нацеленный в лицо Дазая.       Это быстро, слишком быстро для омеги, чтобы броситься вперёд и нанести ответный удар.       Дазай вообще не двигается, руки всё ещё в карманах, как будто ждёт сильного и верного удара.       Кулаки, подобные этому, плохо откалиброваны и небрежны, ими руководит только ярость, но они всё равно причиняют боль.       Но, прежде чем Чуя успевает заговорить или оттолкнуть своего идиотского парня, в переулке раздаётся шлёпающий звук соприкосновения кожи о кость.       Сильный, глухой шлепок.       Долговязый и слишком ленивый, чтобы заниматься спортом, Дазай не кажется сильным. По крайней мере, Чуя никогда не думал о нём как о сильном.       Он всегда завёрнут в белую марлю, жалуясь, что его тело постоянно болит, хотя он всегда отказывается объяснять, почему, но он не дрогнул, когда схватил запястье Мисимы на небольшом расстоянии от его лица.       Его глаза, однако, сияют.       Его губы изгибаются в ухмылке.       Когда Чуя подходит ближе, решая, должен ли он остановить этих двоих или сидеть сложа руки и наслаждаться сценой, он понимает, что Мисима съёживается.       Альфа дёргает его за руку в попытке освободиться, только для того, чтобы пальцы Дазая крепче сомкнулись вокруг его запястья.       — Отпусти меня.       Несмотря на силу команды альфы, она терпит неудачу.       Голос Мисимы скользит по Дазаю, как масло по воде — видеть Дазая таким невозмутимым к команде в равной степени величественное и ужасающее зрелище. Альфа жалко улыбается приказу, отклоняя его наклоном головы.       — Хорошая попытка, — кажется, говорит он.       — Хотя это было бы не очень умно с моей стороны, — говорит Дазай, его певучий голос звучит как-то жутковато. — Ты пытался ударить меня первым.       — Ублюдок.       — Извинись перед Чуей.       Мисима шипит в ответ, тряся запястьем. — Пошёл ты.       — Поосторожнее со словами. Я позволяю тебе играть, но ты же не хочешь, чтобы я командовал тобой. — Дазай придвигается ближе, его голос понижается до шепота. — Было бы ужасно заставить меня сделать это, не так ли?       В сторонке Чуя хмурится, его разум пытается понять, что делать. Он хочет ударить Мисиму. Он тоже не в восторге от перспективы того, что Дазай ударит Мисиму. Кроме того, мужчина первым ввел в разговор альфа-команду, так что, технически, именно он нарушает закон.       Всё, что делает Дазай, будет рассматриваться в суде как самооборона.       Независимо от того, как он смотрит на это, Чуя не может не думать, что это отличается от того, что произошло в кафе с бетой.       Тогда он боялся пустой стороны Дазая.       Однако на этот раз есть что-то заманчивое в том, как Дазай защищает его.       — Тебе лучше не угрожать мне. — Мисима пытается вырваться из хватки другого. Дазай твёрдо держит его там, где хочет, скривив рот от отвращения. — Я работаю в большой компании. Я знаю людей.       — Сделай это сейчас, — говорит Дазай.       — Ты из Йокогамы, верно? Тебе лучше не связываться со мной. Я знаю Портовую мафию.       Что, прямо сейчас?       Это имя напоминает о чём-то вроде отголоска разговора, который у него был с Рю, но Чуя изо всех сил пытается вспомнить, где он слышал об этом. Однако, каким бы странным это не было, упоминание мафии в разговоре определённо звучит как преувеличение даже для Мисимы.       Дазай, должно быть, тоже так думает, потому что он улыбается.       Честная, весёлая улыбка.       На секунду хватка Дазая ослабевает, позволяя Мисиме резко дёрнуться, и тот с гортанным стоном отступает назад. Всё в языке тела альфы, в его царственном спокойствии ясно даёт понять, что это движение, которое он одобряет.       Затем его хватка вокруг запястья Мисимы усиливается, кости хрустят.       Дазай наклоняется вперёд, шепча что-то на ухо альфе, чего Чуя не может понять, но это заставляет другого побледнеть.       Чуя чувствует альфа-команду всем своим существом, даже если он её не слышит.       И что-то в нём щёлкает.       Это всё равно что щёлкнуть выключателем.       Его сердцебиение прерывается, и жгучее чувство пустоты накапливается внизу живота, взрываясь, как бабочки в животе.       Предварительная течка некоторое время тушилась под поверхностью, но Дазай просто перешёл все границы.       Это чувство воспламеняет лёгкие Чуи, и его дыхание — его сердце, его тело — прерывается от внезапного толчка удовольствия.       Судороги последних недель расцветают в мясистые, плотоядные цветы желания.       Чуя странный омега, всегда им был: он не может принять узел, беспокойство пожирает его и—       Что ж.       По-видимому, его течка была вызвана тем, что Дазай вёл себя как главарь мафии. Классно. Это совсем не клише.       Дазай мгновенно улавливает изменение в его запахе.       Он поворачивается, пристально глядя на Чую.       Альфа смотрит на него долгое мгновение, и Чуя обнаруживает, что у него такое же мрачное выражение, которое Дазай использовал с Мисимой — голод затмевает его радужки.       Только на этот раз есть другой вид голода.       Сладкий аромат феромонов уничтожил его интерес к другому альфе.       — Эй, — говорит Чуя, проглатывая ком в горле. Его голос звучит хрипло, нетерпение заставляет его дрожать. — Он того не стоит.       — Ты уверен?       — Определённо.       Когда Дазай смотрит на него и кивает, его глаза затуманены.       — Отвали, — приказывает он Мисиме, и это звучит почти милосердно.       Чуя не уверен, осознал ли другой альфа, что только что произошло, или он слишком озабочен тем, чтобы обосраться, но он не жалеет для него ничего, кроме мимолетной мысли.       Его течка не принадлежит Мисиме.       Не ему судить, и уж точно не ему чувствовать.       Он может сосредоточиться только на пальцах Дазая и на том, как они в последний момент кусают запястье Мисимы — их хватка усиливается, прежде чем ослабнуть.       Чуя знает, что прикосновение Дазая оставит синяки.       И, Боже—       Боже.       Ему нужны эти руки на нём.

———

      — Ты из Йокогамы, верно? Тебе лучше не связываться со мной. Я знаю Портовую мафию.       Оглядываясь назад, можно сказать, что оказаться на месте своего отца было слишком легко.       Дазай этим не гордится.       Он не гордится тем, как он наклонился вперёд, касаясь губами ушной раковины Мисимы, и как он вдыхал его запах — кожи, бумаги, мускуса и страха — и наслаждался острыми ощущениями от того, что доводил мудака до слёз.       — Как мило. Но, видишь ли... — промурлыкал он, в его бормотании смешались сила и команда. — Я и есть Портовая Мафия.       Конечно, в этом не было необходимости. Жестоко, наверное.       Одасаку, скорее всего, не одобрил бы этого.       Это всё ещё было приятно.       Молча следуя за Чуей, Дазай задаётся вопросом, что бы Мори подумал о сегодняшнем дне.       В конце концов, только благодаря Дазаю он может играть Босса в совете руководителей Портовой мафии.       Когда Мори забрал его к себе после самоубийства его родителей, Дазай не до конца понимал последствия такого жеста.       Сначала он предположил, что Мори усыновил его по доброте душевной.       Когда он вырос и понял, что Мори не любит детей, он задался вопросом, было ли это из жалости к бедному сироте. Затем ему не потребовалось много времени, чтобы понять, что благочестие и милосердие не имеют к этому никакого отношения.       Это была стратегия.       После самоубийства Босса лучшим вариантом действий было привлечь ребенка на свою сторону — наследника, технически нового босса, — чтобы сохранить родословную.       Одно это предотвратило бы погружение организации в хаос.       Только спустя много лет после смерти своих родителей Дазай осознал истинный вес того дня: в тот день он стал символом.       Мори никогда не усыновлял его. Мори принял эту организацию. Невинный подпольный доктор в белом халате и процветающей торговле информацией на чёрном рынке, и костлявый ребенок, завёрнутый в белые бинты.       Регент и Босс.       Он помнит, как пальцы Мори незаметно касались середины его спины, побуждая его поклониться другим руководителям Портовой мафии и высшим чинам, когда они клялись в верности семье Цушима.       Он помнит Анго, правительственную собаку, посланную присматривать за ним.       Сохранение баланса в Портовой мафии через родословную Цушимы означало защиту двусторонней структуры, которая поддерживала спокойствие в городе: мафия охраняла Йокогаму ночью, правительство днём.       И все они надеялись, что однажды Дазай превратится в уравновешенного, беспроблемного Босса.       У него нет намерения делать это. Не сейчас. Никогда. Мори может играть Босса вечно.       В то же время, тем не менее, Дазай позволяет Мори руководить, поддерживая совет, оставаясь как можно дальше от него.       Но, о нет, у храброго Мисимы есть связи.       Как трагично.       Покрасьте его в ужас.       Он совершенно уверен, что никогда не слышал о Мисиме в Портовой мафии, но говорит себе, что всё равно спросит Мори. Он должен спросить Мори. Но это всего лишь быстрая мысль, прежде чем внимание Дазая снова фокусируется на Чуе, и он решает, что сейчас ему всё равно.       Потому что Мисима надоедливый ублюдок, который причинил Чуе боль, и Дазай с радостью заставил бы его заплатить, но он не представляет непосредственной угрозы.       Альфа может продолжать убеждать своего сына, что монстров не существует, Дазай—       Он обедал с монстрами. Он видел их, он вырос вместе с ними.       Он один из них.       В тишине альфа следует за Чуей вниз по крутой дороге, которая ведёт обратно к святилищу. Его сердце бьется где-то в горле.       Он сжимает руки в кулаки, пытаясь подавить желание обнять Чую и вдохнуть его запах, покрывая его дикими поцелуями, пока их рты не заболят. Ходьба на безопасном расстоянии помогает, но он не уверен, как долго он сможет удерживаться от прыжка на омегу.       Всё, на чём он может сосредоточиться — это манящий шлейф феромонов, исходящий от Чуи. Когда Дазай прикусывает нижнюю губу и плетётся за своим парнем, раздувая ноздри от сладкого запаха течки, первая капля дождя падает на его щеку.

———

      Чуя приветствует поцелуй дождя на своём лице как благословение, надеясь, что это успокоит его беспокойный жар.       Они не купили ничего из того, о чём просила их его мать, и Мисима наверняка устроит большую драму, но сейчас эта мысль не могла быть дальше от его головы.       Каждая капля, кажется, шипит и испаряется в тот момент, когда она касается его обжигающей кожи.       Он насквозь промок и кипит, охваченный пламенем.       Пока тишина громко грохочет в его голове, Чуя проклинает своё невезение.       Им некуда уединиться, чтобы пойти.       В этом районе нет даже чёртового отеля для влюблённых, и у омеги нет сил найти решение, но они не могут вернуться домой в таком виде.       Дождь льёт сильнее, сердито барабаня по улице, окрашивая бетон в чёрный цвет, заставляя его дрожать и приклеивая одежду к коже.       Какими бы холодными ни были капли, когда они проникают ему под воротник и стекают по телу, течка всё равно обжигает сильнее.       — Я знаю одно место, — бормочет Чуя, первым нарушая тишину. — Нам просто лучше, чтобы нас не поймали.       Это ужасная идея, но, по крайней мере, он сухой, полагает он.       Это может даже заставить Дазая замолчать.       — Конечно, — говорит Дазай, но это звучит отстранённо. Не в фокусе. — Где?       — Что ж...       — Где?       Ах, чёрт, думает Чуя. Он прикусывает нижнюю губу, ощущая вкус дождя на языке.       — Святилище Арахабаки.       Если его родители когда-нибудь узнают, что он осквернил божий дом и историческое место, он умрёт, но…       Но.       Всё, что он знает, это то, что на улице льёт как из ведра, он промок до костей, и ему нужен Дазай, чтобы утолить эту жажду в нём.       С бьющимся сердцем омега устремляется вверх по ступеням святилища, преодолевая их дважды за раз, а Дазай молча следует за ним. Он протискивается мимо дома, дальше на задний двор.       Он слышит лёгкий смешок Дазая, когда они оказываются перед деревянным зданием, в котором предположительно обитал дух первобытного бога.       — Ничего не говори, — рычит он, открывая раздвижную дверь дрожащими руками.       Дазай снова хихикает — тихо, о, так соблазнительно. — Конечно.       Святилище Арахабаки не больше кладовки, наполненной затхлым воздухом и заплесневелым деревом.       Здесь находится только каменная статуя, которую никто никогда не чистит, накрытая толстой белой простыней, и принадлежности для местного летнего фестиваля.       Но это сойдёт, потому что Накахара Чуя не верит в богов.       Он их не боится.       Особенно не сейчас.       Он просто надеется, что его семья не убьет его за это, потому что в тот момент, когда Чуя закрывает за ними раздвижную дверь святилища, язык Дазая оказывается у него во рту, а мокрые руки — под одеждой.       Дождь в его глазах и сердце в горле, омега прислоняется к груди Дазая, приподнимаясь на цыпочки и обнимая его за шею.       Дазай прижимает его к деревянной стене, и Чуя дышит в рот альфы, губы приоткрыты, глаза закрыты.       Он впитывает это в себя, всё это.       Поцелуй.       Древний запах сырого дерева и пыли.       Барабанная дробь дождя по крыше. Необходимость.       Он тает от тепла губ Дазая и вздрагивает, когда влажные, холодные руки обхватывают его шею.       — Прости, — бормочет Чуя, отстраняясь ровно настолько, чтобы говорить в губы альфы. Его голос дрожит с каждым словом. — Я пытался бороться с этой дурацкой течкой, но...       Дазай останавливается.       — Ты что?       — ...Я имею в виду, у меня было предчувствие.       — У тебя была предварительная течка? — Спрашивает Дазай, его запах усиливается. Крошечный кивок Чуи заставляет его глаза расшириться. — Чт— и ты не подумал сказать мне?       — Мне жаль. — Он шепчет. — Я не мог тебе сказать.       — Почему?       Несмотря на то, что он всего лишь хочет снова поцеловать Дазая, всё, что Чуя может сделать, это замкнуться в упрямом — пристыженном, на самом деле — молчании и отвести взгляд.       Нет, нет.       Не то чтобы он не думал о том, чтобы рассказать альфе: они оба знают, что он решил не рассказывать Дазаю о своей предварительной течке.       После Мисимы он предполагает, что Дазай уже догадывается почему.       — Чуя. Хэй. Посмотри на меня. — Говоря это, Дазай кладёт указательный палец под подбородок Чуи, мягко приподнимая его голову. — Ранее ты не ответил на мой вопрос.       Ах, дерьмо.       Это.       — Хм, нет, думаю, я этого не делал, — бормочет он, всё ещё упрямо пытаясь избежать взгляда Дазая.       — Кто-нибудь пытался воспользоваться твоей течкой?       Подбирая слова, Чуя понимает, что палец Дазая слегка дрожит у него под подбородком — мокрый и холодный, но в то же время нетерпеливый.       Альфа ждёт и ведёт себя как джентльмен, понимает он, но это всё равно, что пытаться сдержать наводнение; оно всегда проскользнет сквозь трещины.       Похоть будет пробивать себе дорогу, независимо от того, как долго они будут тянуть время.       И Чуя больше не хочет тянуть время.       Он медленно кивает.       Он не может найти нужных слов, но Дазай, каким-то образом, всё равно слышит его ответ.       — Со мной ты в безопасности, — обещает он, и сердце Чуи замирает.       — Я знаю, — говорит он.       Он никогда не сомневался в этом, но Дазай говорит с ним так, словно он что-то ценное. Он смотрит на него тёплыми глазами, полными уверенности. Прежде чем Чуя может пообещать, что с ним Дазай тоже в безопасности, возвращая заверения и подчеркивая, что он сожалеет о нечестности, альфа обнимает его за шею и наклоняется вперёд.       Он запечатывает его губы в поцелуе, прогоняя его страхи, и Чуя снова дома.       Он не уверен, вызвана ли влажность в штанах дождём или тонкой струйкой, стекающей по бёдрам, но внезапное стеснение джинсов говорит ему, что с ним всё будет в порядке.       Потому что Дазай здесь, и Чуя больше не может мыслить здраво, не тогда, когда его мозг заглушён пальцами, расстегивающими молнию на джинсах, и всё, на чём он может сосредоточиться, это бешеные руки, которые стаскивают мокрую одежду и расстегивают пуговицы, пока его кожа не соприкасается с мокрыми бинтами.       Шорох одежды, падающей на пол, когда они с Дазаем, спотыкаясь, ходят вокруг, не прерывая поцелуя, заполняет голову Чуи.       Он знает, чего хочет, и ему нужно, нужно, нужно это.