Paperweight

      Чуя обнажает забинтованное тело Дазая, пальцы дрожат, так как они жаждут больше кожи для нанесения на карту.       Мальчик пахнет дождем, нуждой, с пряным послевкусием изматывающей команды.       Линия его подбородка жёсткая, как будто он держит себя в узде вопреки своим лучшим инстинктам, но его руки нежны, когда они освобождают Чую от одежды.       Чуя дрожит — холодный воздух ласкает его обнажённое тело, покрытое исключительно прикосновениями его любовника — но это всего лишь мгновение.       Дождь промочил его до костей, и всё же он сгорает в огне.       Он всё ещё потерян в безумном приливе крови, стучащей в ушах, как река, заливающая все остальные звуки. Его рот и рот Дазая — это клубок влажных, тяжёлых вдохов, когда альфа поднимает его на руки и прижимает к стене святилища.       Спина Чуи с мягким звуком ударяется о дерево.       Смесь течки, приглушенных вздохов и запахов, сливающихся воедино, ошеломляет его, заставляя сердце учащённо биться, а голову кружиться.       Со сдавленным вскриком он обхватывает коленями бёдра Дазая, прижимая пятки к спине мужчины и обхватывая бёдрами его бока, когда альфа поднимает его поудобнее и устраивает у себя на руках.       Он никогда не подозревал, что такое долговязое тело может так держать его. Он никогда не ожидал многого из того, что произошло сегодня.       Дазай кажется таким хрупким.       И Чуя действительно может заявить, что он вообще плохо знал своего парня — и есть ещё много хорошего, что нужно выяснить.       Он обвивает руками шею Дазая. Его ноги кричат, когда омега удерживает равновесие, зажатый между стеной и альфой, его дыхание смешивается с дыханием Дазая, по его обнажённым ногам стекает смазка.       Его обнажённое тело вспыхивает холодным пламенем, ища тепла — отчаянно нуждаясь в контакте.       И Чуя знает, что это неразумно, и что он рискует потерять Дазая, чтобы погасить огонь страсти, что он рискует хорошими отношениями ради неизбежного момента, когда природа Дазая столкнётся с его собственной, но он не может остановиться — руки блуждают, голодный, глупый от похоти.       И он стонет, погрузив руки во взъерошенные пряди шатена и обвившись вокруг Дазая, пока альфа посасывает его нижнюю губу.       Он проводит одной рукой по бинтам, покрывающим шею Дазая.       — Ты мог бы… — Чуя издает хриплый стон, его голос прерывается зубами Дазая, задевающими чувствительную кожу прямо под челюстью. Дразнит. — Ты когда-нибудь снимешь их?       Эти глупые вещи.       — Позже, — говорит Дазай, наполовину со стоном и наполовину обещая.       Он придвигается ближе, от трения между их телами под веками Чуи вспыхивают звёзды, крадущие вздохи у омеги. Легче сосредоточиться на этом, голова кружится, чем спрашивать себя, не отклоняется ли Дазай от темы разговора.       Безопаснее сосредоточиться на их телах.       На сладкое пятно, стекающее по раздвинутым бёдрам Чуи.       На его напряжённых мышцах.       Подавив стон, Чуя дрожит.       Его член трётся о член Дазая, вызывая у него стон. Его лопатки ударились о стену.       Ему больно, он зажат между Дазаем и стеной и изо всех сил держится за плечи и бёдра альфы, потому что кто, чёрт возьми, знает, как долго Дазай выдержит его вес, но—       Но он нетерпелив, Чуя, и под кайфом от похоти.       Нетерпеливые люди находят интересные компромиссы со своим телом.       Чуя шипит в рот Дазая, когда его член трется о длину альфы, влажный от смазки и предэякулята.       Он выгибает спину, чтобы чувствовать себя ближе к другому, гоняясь за призраком облегчения, слепо перемалывая. Его пресс и внутренняя поверхность бёдер протестуют против усилий по поддержанию равновесия и правильной высоты, проклиная их разницу в росте.       Со слезами, собирающимися в уголках его глаз, Чуя сжимает волосы Дазая в кулак и выгибает спину, кусая губы альфы, когда тот прижимается к нему.       Он визжит, когда Дазай сжимает его задницу, смачивая пальцы смазкой.       Тем не менее, он наслаждается каждым небрежным поцелуем и стоном, которые ему удаётся украсть у Дазая, с той же яростной радостью единственного выжившего на войне.       — 'Саму… — бормочет он.       Он боится, что может сойти с ума из-за этого пламени, сжигающего его заживо. — Ты такой мокрый, — напевает Дазай ему в рот.       Но, чёрт возьми, одно слово от его альфы, и он проиграл.       Комментарий окрашен гордостью — я сделал это. Это моё. Ты мой. — и пальцы ног Чуи поджимаются в ботинках.       С таким же успехом это могла быть самая горячая вещь, которую он когда-либо слышал — такая хриплая, произнесённая в рот омеги, как будто не беспокоила древних духов, обитающих в этих святых местах.       Последнее сопротивление, охраняющее самообладание Чуи, разваливается под похвалой.       Дело в том, что Дазай прав: Чуя мокрый и готовый.       Его тело предательски пульсирует, заставляя Чую думать, что он хочет узел. Заставляя его поверить, что он может это вынести, опьянённый похотью, полный надежд вопреки ожиданию и, что ещё хуже, оптимистичный вопреки опыту. Но он может чувствовать, как мышцы у основания члена Дазая набухают по мере того, как растёт его возбуждение, и мысль об этом — предвкушение, член Дазая, скользящий по его обнажённому животу, размазывающий предэякулят по коже — заставляет рот Чуи наполниться слюной.       Это благословение и течение проклятой течки, полагает омега, и—       И он втайне напуган.       Что, если? мелькает в его коварном сознании.       Что, если Мисима прав, и Чуя окажется один, не имея ничего, кроме горстки надежд, мягкой игрушки и просьбы съехать? Что, если это слишком много? Что, если он так сильно нуждается в Дазае, потому что в глубине души его внутренний, несчастный омега знает, что это будет в последний раз.       Но тело Дазая сильно прижимается к телу Чуи, его тёплый язык проскальзывает между зубами, а желание вытесняет страх с шахматной доски. Он так устал от чрезмерных размышлений. Он так устал бояться, что его будет недостаточно.       Он позволяет себе уплыть с поцелуями Дазая, с трением их тел, с ароматами, наполняющими его разум, и с мягким стуком его спины о дерево.       Сначала измельчение затягивается.       Не осторожно, а наслаждаясь искрами, которые течка зажгла под кожей Чуи.       То есть до тех пор, пока одна из рук Дазая не запутывается в волосах омеги.       Вначале она расчесывает пряди, падая на спутанные, мокрые пряди, когда он заставляет Чую наклонить голову. Длинные, худые пальцы, затерянные в океане меди.       Мальчик вздыхает напротив рта Дазая, губы приоткрываются, а челюсть расслабляется, когда Дазай целует его глубоко и медленно.       Затем он хватает пряди в горсть, и член Чуи дёргается.       Альфа придает массе волос щедрый рывок — не настолько, чтобы причинить боль, но твёрдо.       Ему никогда не нравилась боль. Он никогда не думал о занятиях любовью так грубо.       Но Дазай прижимается к нему и теребит его волосы, обращается с ним беззаботно, но называет его идеальным в перерывах между влажными поцелуями, слюна делает их рты блестящими—       Ему нравится это.       И вот тогда Чуя ухмыляется, сверкая белыми зубами.       — Ты можешь потянуть меня за волосы, знаешь? — Он дразнит.       Его голос звучит напряжённо, несмотря на попытку казаться дерзким, но это работает. Ему не нужно повторять Дазаю дважды. Дыхание Чуи прерывается ещё одним сильным рывком, на этот раз в сторону, обнажая бледную кожу его шеи.       — Это так? — Напев Дазая вибрирует в святилище, тише, чем раскаты грома снаружи.       Чуя дрожит.       — Хм-м.       — И почему я должен это делать, любимый?       (С каких это пор, когда его унижают, он заводится?)       Прежде чем он успевает запротестовать, Дазай крепко сжимает его волосы, прикусывая зубами пахучие железы на шее. Он прикасается к коже, красные отметины расцветают на бледной шее омеги после того, как Дазай удовлетворён своим уходом.       Это совершенно другая сторона Дазая — сколько масок может носить этот человек, не теряя себя? — и всё же Чуя, возможно, сильно влюбляется в каждый осколок сломанной личности Дазая. Клыки альфы вонзаются в его кожу, заставляя его вздрагивать.       Они касаются только поверхности, недостаточно, чтобы пролить кровь или пометить его, но достаточно, чтобы заставить Чую пожалеть о том, что он не сделал этого.       Он стонет, произнося имя Дазая; громко, на грани мольбы.       — Да, просто так, — бормочет Дазай. Его голос звучит в его коже. — У тебя красивый голос.       Когда Дазай прикусывает чувствительную кожу прямо над железами, Чуя ахает. Это как если бы запах альфы был введён прямо в его костный мозг, направлен прямо в его мозг.       Головокружительная волна запаха вместе с натиранием заставляет омегу содрогнуться.       Его хватка на бёдрах Дазая ослабевает, и он боится, что в конечном итоге окажется лицом к лицу с полом святилища. Он этого не делает, хотя его желудок на мгновение сжимается.       Чуя замолкает, делая глубокий вдох.       Нос Дазая прижимается к шее Чуи, руки в его волосах. — Ты в порядке, милый?       Этого недостаточно.       Этого и близко недостаточно.       Чуя сглатывает.       — Мне нужно—       Ах, блять.       Он извивается в руках Дазая, прижимая свою промежность ближе к альфе.       Это движение заставляет Дазая вздрагивать от того, как он трёт их члены друг о друга, с небольшим смещением веса.       — Отпусти меня, — снова пытается Чуя, понимая, что он звучит нагло. — Мне нужно больше.       Проходит всего лишь мгновение колебания, прежде чем альфа кивает.       — Как пожелаешь, сладкий.       Руки Дазая дрожат, прежде чем он опускает Чую на землю, убедившись, что поддерживает омегу, поскольку его колени дрожат и отказываются поддерживать его вес. Он обхватывает лицо Чуи обеими руками, оставляя нежный поцелуй на его губах.       — Сядь, — инструктирует он.       Это граничит с приказом, с твёрдостью, которая заставляет Чую сдержать стон. Голос Дазая всё ещё обжигает его нервы, наполненный силой; той же силой, которая заставила Мисиму согнуться под напором крови Дазая.       Но теперь укуса нет, как будто тёмный зверь мурлычет и разминается, когда-то лишенный своих когтей.       И Чуя может кончить от простого звука этого голоса.       Сильные, нежные руки направляют его к стене, заставляя встать, раздвинув ноги. Дазай устраивается перед ним, так близко, что рыжеволосый может вдохнуть витающее в воздухе возбуждение.       Они испортили стену; характерный запах смазки будет оставаться на дереве неделями.       Попутно Чуя надеется, что Арахабаки не будет возражать против этого.       В тот момент, когда они устраиваются, Чуя прижимается к стене и так близко к Дазаю, что легко мог бы оказаться у него на коленях, омега моргает с невысказанным вопросом, мерцающим в его глазах.       Когда Дазай снова наклоняется вперёд, это нежно.       Он захватывает нижнюю губу Чуи зубами, улыбается и берёт член омеги в руку. Он решительно поглаживает его ладонью, измазанной в жидкости.       Почему-то Чуе не нужен воздух. Не тогда, когда Дазай крепко прижимает член Чуи к своему, потирая их друг о друга так, что звёзды мерцают за веками омеги, когда он закрывает глаза.       Вслепую он прикрывает как можно большую часть спины Дазая, впиваясь ногтями в бинты.       Он их ненавидит. Ненавидит их.       Но также нет времени сосредотачиваться на том, чего он не может иметь, на коже, к которой он не может прикоснуться, когда Дазай обхватывает его шею свободной рукой, слегка нажимая — осторожно. Визг Чуи перекрывается ртом шатена.       Он извивается, чтобы подойти ближе, убаюканный трением и привлечённый лёгким ощущением удушья, наслаждаясь тяжестью пальцев Дазая на своей трахее.       — Скажи мне, если я причиняю тебе боль, — инструктирует альфа, прижимаясь губами к губам Чуи.       В ответ он царапает спину Дазая. — Ты не такой.       — Чуя…       Они оба останавливаются, и Чуя знает, о чём собирается спросить Дазай.       Чёрт, он знает.       Он уже слышал такой тон раньше.       Это один из тех моментов, когда ты можешь увидеть, как твоя жизнь раскалывается надвое — хороший результат или разрушительный.       — …Да?       Пожалуйста, не спрашивай. Не спрашивай об этом.       Пожалуйста.       Пожалуйста.       Пожалуйста—       — Тебя это устраивает? Если есть что-то, что тебя не устраивает… — Голос Дазая затихает в немом вопросе.       Чуя моргает, глаза затуманены тысячью чувств.       — Я в порядке, — бормочет он. Он намного больше, чем просто это, но его язык также отяжелел и приклеился. Хватка Дазая ослабевает, чтобы ему было удобнее говорить. — Я в порядке, и я скажу тебе, если что-то изменится, — снова говорит он хриплым голосом, наклоняясь вперёд. Он запечатлевает сухой поцелуй на подбородке Дазая, в то время как его ладонь накрывает костяшки пальцев Дазая, побуждая его сильнее прижаться к его шее. — Не останавливайся.       В качестве ещё одного поощрения бёдра Чуи подрагивают, когда он толкается в ладонь альфы, прижимаясь к его члену.       Засунув язык между зубами, Дазай шипит от трения между их эрекциями.       В ответ его хватка на шее Чуи тоже усиливается.       Это прерывает дыхание Чуи, заставляя его желудок приятно опуститься.       Его бёдра прижимаются к телу Дазая — небрежно, неуверенно в том, что он делает.       Он вытягивает шею вверх, приспосабливаясь к хватке Дазая.       Сильно, сильнее, пока он не закрывает глаза, и единственное, на чём он может сосредоточиться своим лишённым кислорода разумом — это пробирающее до костей чувство, когда его дрочат и толкают.       Чуя стонет, когда альфа отстраняется, ослабляя давление на его шею, только для того, чтобы восхититься внезапным, нежным прикосновением большого пальца к его рту.       Он оглядывается назад, пока Дазай обводит контур своего лука купидона, почти рисуя его в уме.       Его янтарные глаза сияют, светясь желанием.       Чуя может прочитать его намерения за долю секунды до того, как Дазай осторожно просовывает большой палец между его губ. Омега раздвигает губы, покусывая палец альфы.       Твёрдый кончик его языка пробегает по мягкой подушечке пальца Дазая, нежно терзая его зубами. Он дразнит его так же, как дразнил бы головку члена Дазая — хотя он не торопится, почти невыносимо хорош в своей игре — притворяться невинным.       Чуя знает, что выглядит соблазнительно, не надев ничего, кроме запаха своего возлюбленного, с блестящими глазами и раскрасневшимися щеками, прижимаясь друг к другу и кусая пальцы.       Вот тогда он поднимает взгляд, обрамлённый длинными ресницами, губы пухлые и приоткрытые.       Именно тогда у Дазая вырывается стон, и альфа засовывает два пальца в рот Чуи.       Это бесцеремонно и неожиданно, сопровождается тем, что Дазай трётся о него всё быстрее и сильнее, но всё тело Чуи оживает, легко попадая в ритм с нарастающим темпом движений.       Он жадно сосёт пальцы, пока Дазай двигается напротив него — вместе с ним.       Челюсть отвисла, удобно принимая четыре пальца в рот, Чуя откидывает голову назад и подавляет рвотный рефлекс.       И он всегда нуждался в Дазае — его контрастах и тенях так же сильно, как и в его свете — но это?       Это намного больше, чем Чуя когда-либо думал, что он заслуживает.       Этот сводящий с ума темп, то, как Дазай засовывает себе в рот, пока слезы не покалывают глаза.       Это приятное чувство того, что ты желанен, без всяких условий.       Дазай отдает ему всё, крепко держа их члены вместе, потирая их друг о друга, прижимаясь бёдрами к телу Чуи с тремя пальцами во рту.       — Красивый, — напевает Дазай.       Омега со стоном разевает рот.       Он замолкает от похвалы и чувств, которые она вызывает, а также от тяжелого взгляда Дазая, устремлённого на него.       Есть что-то в том, как альфа обращается с ним грубо, акцентируя каждое движение своих бёдер, бормоча похвалу, глядя на него так, как будто он смотрит на ценное домашнее животное— это сводит с ума, останавливает дыхание.       — Ты такой красивый, Чуя.       Их тела трутся друг о друга.       — Посмотри на себя, такой красивый для меня.       Он чувствует, как узел Дазая набухает на его члене.       Сам вес его слов, его пристального взгляда и одобрения заставляет Чую кружиться.       — Ты отлично справляешься, милый, — шепчет Дазай, прижимаясь к его коже. Его зубы блуждают по его шее, так близко к тому, чтобы пометить его, но никогда не достигают цели.       Предвкушение сжимает желудок Чуи.       Его тело выгибается с каждым толчком, бедра покачиваются, изгибаясь навстречу прикосновениям Дазая. Послушный, альфа продолжает протягивать свои пальцы Чуе, позволяя своим маленьким клыкам вонзиться в кожу и отталкивая назад. Это никогда не бывает нежным, никогда не бывает чрезмерно осторожным.       Каждый раз, когда Чуя стонет от удивления, Дазай отмечает его шею и заглушает боль языком, оставляя жгучие укусы на коже.       Он стонет.       Это бесстыдно, это громко. Это бесстрашно.       Потому что впервые он понимает, что хотел, чтобы с ним обращались именно так — как будто он может справиться с болью, если это на его собственных условиях.       Дазай высвобождает рот, чтобы грубо поцеловать его, одними зубами и языком, с волчьей, довольной ухмылкой, растягивающей его губы.       Он тянет Чую за волосы, наклоняя его голову так, как ему хочется.       — Чёрт, я… — Чуя выдыхает, голос превращается в тяжёлый вздох.       Дазай щедро дёргает его за волосы, заставляя голову Чуи откинуться назад. Затем он наклоняется, посасывая мочку уха Чуи — язык играет с мягкой кожей, скручивая и покусывая её с особой тщательностью.       Он набирает темп, дроча на Дазая, трахая себя в его руку и на его член.       Его тело — тонкая шёлковая нить, истирающаяся под пламенем, которое является прикосновением Дазая.       Узел Дазая, теперь набухший, твёрдый и пульсирующий, прижимается к основанию члена Чуи.       Альфе было бы легко пожаловаться, попытаться связать его оправданием, теперь, когда он так близок к своему оргазму — но он этого не делает.       Тёплая волна оргазма подкрадывается к нему, делая его конечности немеющими, а разум острым.       Чуя задерживает дыхание. Он втягивает воздух, который остается застрявшим в его трахее.       Его голова наклоняется вперёд, щека прижимается к лицу его возлюбленного. Всё, о чём он может думать, это член Дазая, и его рот, и его зубы, покусывающие мочку уха, и его набухший узел, и руки, и запах, и голос, и—       Оргазм внезапно обрушивается на Чую.       Неожиданно, это прерывает дыхание омеги, согревая его изнутри и в то же время заставляя дрожать.       Он изливается в руку Дазая со сдавленным стоном. Дазай тоже.       Его тело дрожит, когда он кончает, дыхание тяжёлое, а губы скривились в стоне.       С затуманенной улыбкой Дазай отталкивается, заставляя омегу подавить стон, когда его длинные пальцы расстаются с его членом.       Он ничего не внес, позволив своему альфе провести его через всё это, и приятно хоть раз не волноваться.       И Дазай, похоже, не возражает, так что кого это, чёрт возьми, волнует.       Плечи альфы расслабляются. Он убирает руку с волос омеги, чтобы откинуть мягкие, закатно-рыжие локоны с голубых глаз.       — Я люблю тебя, — мягким голосом говорит Дазай.       В его устах это звучит так легко.       Чуя, тяжело дышащий и дрожащий.       В уголках его глаз появляются слёзы, но не от отказа, а от облегчения.       С секундной задержкой, слишком легкомысленный, усталый и ошеломлённый, чтобы нормально соображать, омега понимает, что улыбается из-за течки.       Он обхватывает щеку Дазая одной рукой.       Он дома, он столкнулся с Мисимой, он мысленно отшил Арахабаки, Дазай любит его, и он, впервые за всю свою жизнь, улыбается из-за течки.       Это будет хорошо.

———

      — Эй, 'Саму, а что ты сказал Мисиме?       — Что он мудак, — бормочет он, притягивая Чую ближе к своей груди       В другой жизни Чуя сказал бы, что голос Дазая жуткий.       Голос того, кого никто не мог прочесть, кто охраняет свои секреты с острой безжалостностью. Однако, когда Дазай обнимает его, ровный голос звучит успокаивающе, как шёлк на ноющих конечностях Чуи. Он возбуждён и измучен, а голос Дазая звучит с любовью.       Это успокаивает, как колыбельная, которую шепчут в темноте, как рука, пробегающая по мягким волосам ребёнка.       Белая ложь звучит именно так — она безвредна до тех пор, пока не перестанет быть таковой.       Редко они длятся вечно, как та колыбельная в темноте: рано или поздно наступит утро.       Чуя вздыхает, расслабляясь в объятиях своего парня.       Если бы кто-то сказал его бывшему «я», что когда-нибудь он насладится течкой, Чуя бы ударил его по носу и назвал лжецом.       — На самом деле? Он был в ужасе.       — Должны ли мы сбежать от этого? Вернуться внутрь? — Дазай напевает ему на ухо, обманчиво нежно.       Чуя морщится.       — Не меняй тему.       — Я просто предположил, что Чуя, возможно, не захочет оставаться на полу вечно.       — Удивительно, но мне нравится пол. По крайней мере, здесь сухо. — Он усмехается, сдувая мокрую прядь волос со своего лица. — Я думал, ты хочешь увидеть святилище Арахабаки, Скумбрия. Теперь ты уже хочешь окунуться?       Если Дазай заметил дерзость в голосе Чуи, то никак это не комментирует. Он просто крепче прижимает омегу к себе — его сердце бьётся ровно под марлей, кожей, костями — и вздыхает. Его поцелуи и давление его соблазнительных пальцев на трахею остаются выжженными на переднем плане сознания Чуи.       — Я сказал Мисиме, что ему лучше не вставать у меня на пути, — затем предлагает Дазай низким голосом. — И я думал, что ты будешь злиться на меня из-за того, как я справился с этим. Возможно, я перестарался.       Дазай объясняет после долгого молчания, легко торгуясь, только когда становится ясно, что Чуя не сдвинется с места и не оставит этот вопрос.       Омега колеблется. — Нет такой вещи, как перестараться, когда в этом замешан мудак, — отвечает он через мгновение. Это тихо, но честно. — То, как ты командовал им…       — Это был не тот, кто я есть, Чуя.       Почему это звучит так, как будто это предложение определяет прошлое Дазая, а также его настоящее?       — Это было горячо, — говорит Чуя, извиваясь в его руках. — Я не осуждаю тебя, 'Саму. Но я никогда не видел тебя таким… — Его голос затихает, он не уверен, как объяснить. Конечно, тот факт, что это вызвало течку, достаточно красноречив, но нос Дазая трётся о его кожу головы.       — Таким что, Чуя?       Таким альфой, вертится на кончике его языка.       Таким властным и таким опасным.       Эта сторона Дазая всё ещё пугает его, конечно, это так. Однако тьма больше не пожирает Дазая, она не управляет им, как это было с бетой. Его гнев сдержан, но отточен, как лезвие — точно так же, как ухмылка, которой он одарил Мисиму, распространяющаяся от щеки к щеке и такая острая, что могла бы пустить кровь.       Ухмылка «я могу причинить тебе боль по-настоящему».       Дазай контролирует свою силу, а не наоборот.       — Могу я спросить тебя кое о чём глупом? — Вместо этого бормочет Чуя.       — Конечно.       — Ты честен со мной?       — Почему ты спрашиваешь?       Интуиция, голос эхом отдаётся в Чуе.       Невидимый голос, который он не может точно определить, шепчет, что ни один нормальный альфа не может командовать кем угодно, игнорируя второй пол. — Просто потому что.       — Я обещаю, — говорит Дазай, потираясь щекой о кожу Чуи. — Я бы никогда не солгал тебе, цветочек.       Как весело, думает Чуя.       Это звучит почти как извинение.       Где-то в глубине души у него есть предчувствие, что эти слова верны только для удобства Дазая.

———

      От: Рю 🧛       // Новый парень снова засорил кофеварку. Пожалуйста, вернись.       Чуя вздыхает, проводя рукой по волосам.       Он смотрит на телефон, затем на зеркало, когда открывает кран и приветствует струю воды в раковине.       Четыре дня.       Неполный рабочий день должен длиться всего четыре дня. Рю нужно продержаться там всего четыре. Чёртовых. Дня.       Погружая запястья под холодную воду, Чуя размышляет о том, что они все смогут выжить и без того, чтобы он взвалил на свои плечи всё будущее магазина меньше чем на неделю. Это что-то новое для него, это вымученное спокойствие. Обычно брать отгул означает всё время беспокоиться о чёртовой работе.       Он беспокоится: это могло бы составить прекрасное резюме жизни Чуи.       Он беспокоится и берёт на себя ответственность, испытывает стресс и в конце концов грубит кому-то из-за сдерживаемой ярости. Однако, поскольку его разум ошеломлён течкой, Фицджеральд мог уволить его прямо сейчас, и мозг Чуи всё равно был бы сосредоточен на одной мысли: Осаму.       Даже после нескольких часов и нескольких приглушённых оргазмов сердце Чуи всё ещё цепляется за это имя. За это чувство.       Потому что Дазай действительно помогает его течке обжигающими поцелуями и прикосновениями, которые ощущаются как клеймо на коже омеги.       Оказывается, Арахабаки всё-таки не проклинал их за осквернение святилища.       Поль сверкнул глазами, когда увидел, как двое парней прокрались в дом с пустыми руками, грязные, мокрые и хихикающие, но они не обратили на него внимания. Чуя просто пожал плечами, пробормотал «извини» и потащил Дазая наверх, в свою спальню.       В конце концов, удобный матрас в любой день лучше дерьмового, холодного деревянного пола жуткого святилища.       Итак, омега понятия не имеет о времени — ранний полдень? Кто, чёрт возьми, знает, в любом случае — и он только что нашёл в себе достаточно решимости, чтобы доползти до ванной, чтобы привести себя в порядок.       Сладкий аромат желания остаётся на его коже, отмеченной засосами и усеянной жемчужинками пота.       Но даже с течкой, бушующей в нём, даже с этим переполняющим желанием и холодной кожей, кричащей о тепле альфы, Чуе нужна пауза. Он выворачивает запястья под водой, обдумывая идею сбежать вниз и совершить набег на кухню за закусками.       Прежде чем он успевает принять решение, его телефон снова звонит.       От: Рю 🧛       // Тебе придётся смыть кровь с прилавка       Закатив глаза, Чуя закрывает кран и вытирает руки о полотенце.       Если на его лице нарисована снисходительная улыбка, и если он находит гнев Рю милым, это только ему знать.       Кому: Рю 🧛       // Используй свои навыки общения с людьми ❤️       От: Рю 🧛       // Верно.       // Мои навыки владения ножом.       // Я мог бы заколдовать их тоже. У меня есть эта замечательная новая книга…       Кому: Рю 🧛       // Просто чтобы ты знал, у меня нет денег, чтобы вытащить твою готическую задницу из тюрьмы, если тебя поймают       От: Рю 🧛       // Это потому, что ты *вытаскиваешь* людей из тюрьмы 💀       // Суши говорит, что внесет за нас обоих залог       Кому: Рю 🧛       // Он ангел       // ты будешь ревновать, если я скажу, что люблю твоего парня?       От: Рю 🧛       // Не, это было бы первое здоровое влечение в твоей жизни 🤷🏻       // надеюсь, Дазай гниёт, кстати. Он остаётся в тюрьме.       Чуя молчит.       Теперь ему не нужно спрашивать себя, вытащит ли он Дазая из тюрьмы.       Он любит этого парня и, конечно, помог бы ему.       Настоящий вопрос заключается в следующем: почему он подозревает, что Дазай бы самостоятельно сбежал из тюрьмы?       В любом случае.       Никто не попадёт в тюрьму, потому что Рю не убивает нового парня.       Чуя быстро набирает ответ, всё ещё пытаясь уладить невысказанный конфликт между его самым дорогим другом и своим парнем.       Парень, который заставляет его плакать, да, и часто, и из-за глупого дерьма, но Дазай его альфа.       Он чувствует себя подходящим человеком, как тот, кто навсегда.       Чуя только хотел бы, чтобы Рю мог видеть то, что он видит в 'Саму.       Кому: Рю 🧛       // Дазай тоже скучает по тебе       От: Рю 🧛       // 🤢       С тихим смешком Чуя возвращается в спальню.       Снаружи всё ещё льет, крупные капли дождя барабанят по оконному стеклу. Его желудок медленно и приятно скручивается, когда он замечает Дазая, обнажённого и в позе морской звезды на кровати, который смотрит на него с улыбкой.       — У Рю проблемы с новым работником, — заявляет Чуя, с усмешкой указывая на телефон.       Губы Дазая скривились.       Секс делает его мягким, он округляет грани его острой красоты.       — Ты вернёшься во вторник.       — Он собирается убить кого-нибудь до этого.       Дазай хихикает — низко, соблазнительно. — Это всего на несколько дней, цветочек.       — Нескольких дней вполне достаточно, чтобы убить кого-нибудь и похоронить тело.       — Тебе серьёзно нужно делать подкасты о настоящих преступлениях, — говорит Дазай, похлопывая по пустому месту рядом с собой на кровати. — Иди сюда?       Чуя послушно подходит к кровати, плюхается на неё и сворачивается калачиком рядом со своим парнем.       Он проглатывает свои вопросы относительно бинтов, вместо этого утыкаясь лицом в грудь Дазая. Он может чувствовать биение своего собственного сердца рядом с телом другого.       Он вдыхает запах Дазая.       — Я скучал по тебе, — бормочет Дазай. Это нежно, произнесено, когда он нежно расчесывает волосы Чуи. Он зарывается носом в пряди омеги, целуя его в макушку — вдыхая их ароматы, слившиеся воедино. — …Чиби?       — Хм?       — Могу я кое-что спросить? Ты не обязан отвечать.       Сердце Чуи учащённо бьётся в груди. Он готовится к чему-то плохому.       Теперь Дазай спросит его, почему Рю ненавидит его, верно?       Он спросит его, почему Рю не простил его после инцидента с плюшем, и Чуя будет вынужден выплеснуть своё разочарование из-за этого призрака Оды — из-за этого человека, которому он не может соответствовать, что бы он ни делал.       Потому что он ему не нравится, этот парень, с которым ему ещё предстоит встретиться. Самый тщательно охраняемый секрет Дазая.       Он ненавидит его.       Он ненавидит то, что он делает с его самооценкой.       — Давай, — бормочет он, хотя предпочёл бы выкопать себе яму и спрятаться там.       — Ты хочешь поговорить об этом? Что ты чувствуешь, когда ты… — Дазай останавливается и глубоко вдыхает. — Когда ты занимаешься сексом. Как я уже сказал, ты не обязан отвечать.       О.       Это определённо не о Рю, и Чуя определённо не собирается упоминать о своей проблеме с этим парнем Одой.       Он застывает в объятиях альфы, немного ошарашенный вопросом. Холодные мурашки пробегают по его спине, когда он пытается подобрать точные слова, чтобы выразить боль, которая сопровождала его большую часть его взрослой жизни.       И особенность этой боли в том, что она невидима и изменчива. Мимолетная эмоция, столь сильная в пылу момента, становится трудной для описания тому, кто никогда не страдал от её воздействия.       Чуя молча прикусывает свою нижнюю губу.       Слова вырываются из него, и Дазай крепче обнимает его. — Ты не обязан отвечать, — уточняет он. — Я тоже должен тебе ответы. Я это знаю.       Чуя хмурится.       — Чёрт возьми, да, ты это делаешь, — бормочет он.       Он начинает защищаться, но слова Дазая — лёгкая вибрация его груди, как будто он почти напевает — возвращают омегу в состояние полу-спокойствия.       — Но Чуя может поговорить со мной, если захочет.       — Я не понимаю, почему это имеет значение.       — Это так, потому что мне не все равно, — говорит Дазай. — И потому что у тебя течка, и я хочу помочь тебе пережить это, зная всё, что в моих силах. — Альфе не нужно повышать голос, чтобы раскатиться, как далекий гром. — Теперь я твой партнёр по течке. Я не хочу причинять тебе боль.       Омега замирает. Он втягивает плечи, но это жалко — стыдно.       Жалкая попытка уйти от разговора.       — Ты уже знаешь меня, 'Саму.       Альфа кивает. — Я учусь, — соглашается он. — Я узнаю всё о Чуе. Язык твоего тела, твой темп, твои привычки. То, что тебе нравится. Но ты можешь мне помочь.       И Чуя знает, что это бремя, которое он не может разделить — оно его, и только его — но Дазай доказал временем и вопреки всему, что он может слушать.       В конце концов, это приятно, что кто-то готов понять, для разнообразия.       — Это боль, — бормочет он. — Просто невидимая, ослепляющая, дерьмовая боль.       Чуя вдыхает это слово, пытаясь найти лучшее определение. Оно продолжает ускользать от его понимания, не оставляя ему возможности описать что-то такое простое, но в то же время такое разрушительное. Ему пришлось выдавить это слово изо всех сил, но этого и близко недостаточно.       Дазай кивает, глаза сосредоточены. — Хм-м. Хорошо.       Омега сжимает челюсти, пытаясь собрать свои разрозненные мысли; пытаясь придать им смысл.       Он говорит себе, что может это сделать: он может перестать говорить, когда захочет — если захочет.       Дазай не принуждает его к этому, и это именно то, что заставляет его хотеть попытаться высказать свои сомнения. Во всяком случае, он хочет создать прецедент, чтобы проложить путь к более честному будущему между ними.       — Я… на самом деле это начинается ещё до того, как я начинаю что-то делать. Я просто подавлен. Я вроде как знаю, что всё пойдет плохо с самого начала, потому что я плох в этом.       Дазай хмурится. — Ты шутишь.       — Так и есть, 'Саму. Ты можешь сказать, что я плох в сексе — я знаю это.       — Я обещаю тебе, что это неправда. — Его глаза сужаются. — Ты видел, что ты делаешь со мной.       — Потому что у тебя дерьмовый вкус и благотворительность заводит тебя.       Губы Дазая сжимаются в тонкую, суровую линию. Он разочарован. — Я спросил не для того, чтобы ты мог оскорблять себя, Чуя, — рычит он.       Это низко, как будто Дазай мог поссориться с омегой за то, что он только что сказал. Настоящая ссора. Что забавно говорить, когда Дазай — первый, кто всё время оскорбляет себя, отказывается есть, спать и думать о будущем, как будто хочет наказать себя.       Дазай так мало заботится о своей собственной жизни, что каждый его шаг, кажется, балансирует на невидимой струне, колеблющейся между жизнью и смертью.       Когда смотришь на Дазая Осаму, нет никакого проблеска будущего.       Но, в свою очередь, несправедливо легко представить, как дождь прольётся на его могилу. Как это будет одиноко.       Так что да: для Чуи забавно, как этот человек так яростно защищает его, когда он совсем не уважает себя.       Но Чуя отмахивается от этого комментария.       Он придвигается ближе, просовывая одну ногу между бёдер Дазая в поисках тепла. Альфа не жалуется.       — Я имею в виду, что секс это расслабление, да? Я всё время нахожусь в своей голове. — Чуя морщится. — Поверь мне, это не самое приятное место. И я, блядь, не хочу там быть.       Когда Дазай издаёт низкое хмыканье, Чуя просто знает, что он прекрасно его слышит.       — Я знаю, — бормочет Дазай.       Это такие ужасные места, их головы. Тяжелое. Жесткое. Лишенное света. Вот почему они подходят друг другу. Они удерживают другого на плаву, когда эмоции тянут его ко дну — их разум говорит на общем языке стыда и боли.       О том, что ты из плоти и крови, но совсем не чувствуешь себя человеком.       Чуя прочищает свой голос.       Он идёт дальше, придушенный, обнаружив, что не может сдержать свои эмоции, как только оставил дверь приоткрытой.       — А мне так многого хочется во время течек, поэтому стараюсь не отставать. Это как. моё тело борется с разумом. Но потом я действительно пытаюсь, я заставляю себя, и мне больно даже думать о том, что во мне что-то есть, а я этого не хочу. Я не знаю, чего я хочу. Это так глупо. А потом я спрашиваю себя, почему я не могу сохранить отношения, и случается такое дерьмо, как Мисима. Я —, — Ах. Чуя вздыхает, пытаясь найти опору, а также утешение в близости Дазая. — Извини, я снова несу чушь.       Он дышит — потому что каждое слово разрывает его на части, обнажая раны, которые гноились годами.       Взгляд Дазая смягчается, когда он наклоняется. Он касается щеки Чуи, и омега вздрагивает, думая, что он не заслуживает такой доброты.       — Это чёртова шутка, 'Саму, — Он смаргивает слезы, прежде чем они успевают скатиться по его щеке. — Я просто хочу быть чертовски нормальным.       Эта грубая свирепость заявления, наконец, побуждает Дазая двигаться. Он наклоняется и касается своим лбом лба Чуи, кончики их носов соприкасаются друг с другом. Их дыхание смешивается.       Он обнимает Чую за шею, прижимая его к себе.       Когда он смотрит в медово-золотые глаза, Чуя задаётся вопросом, куда делся этот оттенок красного — сомневаясь, что он вообще там был.       — В любом случае, что такое нормально? — Спрашивает Дазай, голосом, похожим на тяжёлый бархат над больным телом Чуи.       Это заставляет его вздрагивать, потому что люди обожают перечислять множество способов, которыми Чуя подводит общество и свой второй пол. Омега делает вдох. Он вдыхает запах Дазая, его запах мяты, марли и хрустящей, острой бумаги.       Он успокаивается, чувствуя, что его окружает знакомое тепло.       — Не я.       — Не ты, — бормочет Дазай почти у его рта. — И не я тоже. Нормальный — это просто слово.       — Но ты не против. — Чуя обнаруживает, что сожалеет об этой фразе, как только она слетает с его губ. Пристальный взгляд Дазая изучает его, и это напоминает Чуе о первой ночи, которую он провел в доме Дазая. Их доме. — Я имею в виду… я хочу сказать, что ты, похоже, не против того, чтобы быть не тем, кем, по мнению других, ты должен быть.       — Я научился.       Омега слабо улыбается ему.       Оно остаётся безответным, хотя прикосновение Дазая к его коже всё ещё нежное. — Как будто ты узнаёшь о нас что-то новое?       — Да. Но мне нравится узнавать о Чуе, — говорит Дазай. — Остальное — необходимая заноза в заднице, которую я должен пережить.       — Ты не заботишься о других.       — Другим на меня наплевать. Я не понимаю, почему я должен терять из-за них сон.       Чуя щёлкает языком. — Но я ненавижу это. Знаешь, когда люди подходят под определённое описание, принадлежат к определённой группе? Это никогда не было мной.       Единственное, что он не может заставить себя объяснить, это одиночество: ощущение того, что он не прав, одинок. Единственная сломанная игрушка в океане идеально функционирующих омег.       Люди рассказывали ему о течках.       Он видел это в журналах, фильмах, в школе и в интернете. И за всё это время он ни разу не видел никого, похожего на себя.       Он видел только то, чем он не был.       — Как будто я, блядь, не существую, — продолжает Чуя хриплым от усилий голосом. — Я ни хрена не могу сделать правильно. Я радую людей, если стараюсь, и эгоистичен, если говорю, что не могу. И— я не знаю. Иногда мне просто хочется увидеть себя где-нибудь. Но это было недостаточно обоснованно, чтобы его можно было обсуждать. И это на мне, потому что я никогда не знал, как выразить это— это. Так что я просто пытался вписаться. Я заставил себя. — Пауза. — И другие навязывали мне себя, заставляя меня поверить, что это было ради меня.       Он видит, как глаза Дазая становятся шире с каждым предложением.       В то же время омега может чувствовать, как его собственный ход мыслей становится безумным по мере того, как он продолжает. Отчаянный. Сходит с рельсов.       — Где я ошибся, а? — Он продолжает, его плечи дрожат — от холода, он погружён в свои воспоминания. Тело не забывает. Этого никогда не происходит. — Я глотал обезболивающие только для того, чтобы заняться сексом, и они всё равно никогда не помогали? Что мне нравится идея секса, даже если моё тело ненавидит это? Что я сказал «да», когда имел в виду «нет», и никто, блять, не заметил? Я посмотрел. Я пытался привыкнуть к этому с каждой грёбаной течкой, я думал, что боль была частью процесса. Я выполнил свою часть. Я, блять, пытался, Осаму, — продолжает он срывающимся голосом, не в силах остановиться. Неспособен заткнуться, даже если это некрасиво. — Но—

«Постарайся сохранить это, дорогой.»

«Сопротивляйся, милый. Дай мне попробовать.»

«Я не говорю, что это твоя вина, но—»

      Чуя фыркает, воздух обжигает его лёгкие, как жидкий огонь.       — Я просто хотел, чтобы кто-нибудь сказал мне, каким, черт возьми, я должен был быть. Но я ни хрена не могу найти, я не могу найти себя, и ты хотя бы представляешь, как это хреново?       Его глаза щиплет, а сердце бешено колотится в своей клетке. Он чувствует, как в нём закипает тревога, нарастающая в каждом слове.       Медленно, но неуклонно он тонет в воздухе, слова душат его, поскольку они продолжают вырываться наружу, без фильтра и придушенные.       — Чуя, — зовёт Дазай мягким голосом.       Внезапно нежные руки тянутся к лицу Чуи.       Свежее прикосновение скользит по его щекам, рту, трепещущей точке пульса. Точно так омега обнаруживает, что дышит медленно.       Он затуманен, и его напряжённая грудь всё ещё ужасно болит, но— но он выбрался из водоворота, который является его головой. Прикосновение Дазая успокаивает его, позволяя отдохнуть. Это вытаскивает его из ужасающей клетки, в которую временами превращается его разум.       — Чуя. Чиби. Хэй. Всё в порядке. — Бормотание Дазая звучит успокаивающе, нежно. — Дыши. Ты в порядке.       Это говорит тревога. Ты не одинок.       Тебя поняли.       Чуя делает вдох, затем выдох.       Когда он повторяет себе, что с ним всё в порядке, голос в его голове звучит как Дазай. — Прости, — хрипит он.       Дазай отвечает, чмокая его в кончик носа. Лёгкий, как пёрышко, едва заметный, но такой успокаивающий поцелуй.       — Не стоит, детка. Всё в порядке.       — Это просто так расстраивает.       Рука Дазая скользит вниз, находя путь к шее Чуи. Он прослеживает узоры на пахучих железах успокаивающими, повторяющимися движениями, которые успокаивают омегу.       — Я знаю, милый.       — Я в порядке, — говорит он.       Это ложь.       Дазай может прочесть его насквозь, Чуя знает, что он может. И всё же он кивает. — Я знаю, что это так, Чиби.       — Я никогда раньше не мог ни с кем так разговаривать, — бормочет Чуя. — Я в полном беспорядке.       — Ты не в беспорядке, — говорит Дазай.       Омега не сопротивляется комментарию, хотя ему бы этого хотелось.       Он не знает, из-за течки, гормонов или просто из-за того, что так долго сдерживался, но он чувствует себя разбитым. Он наклоняется навстречу прикосновению Дазая, грудь вздымается, гадая, станет ли всё лучше.       Он всегда думал, что простым объяснением его проблем с сексом было бы:       «Я не могу вынести проникновения. Нисколько.       Я был вынужден раздвигать свои границы до тех пор, пока это не стало похоже на насилие — и, возможно, так оно и было, по крайней мере, в намерениях. Имеет ли значение чьё-нибудь намерение?       Может быть, когда-нибудь я приму это. Это убило моё представление об интимности. Я ненавижу секс. И я ненавижу это, потому что я неадекватен, эгоистичен и плох в сексе, а также потому, что люди заставили меня возненавидеть это.»       Однако, оказывается, простого объяснения не существует. Здесь нет вины, некого винить. Это просто его правда, и он никому ею не обязан.       И это простое признание, так нежно спрятанное в сердце омеги, только преградило ему путь к счастью.       — Прости, что я вывалил всё это на тебя, — бормочет Чуя.       — Я спросил тебя, детка. Я хотел знать.       Чуя одаривает его извиняющейся улыбкой. Он вытягивает шею, чтобы обеспечить больший доступ к пальцам Дазая, которые всё ещё рисуют круги на его шее.       — Держу пари, ты жалеешь об этом, да?       — Даже ни капельки. — Голос Дазая льётся, как свежая вода, на чувства Чуи. — Могу я спросить тебя ещё кое о чем? — Чуя ободряюще хмыкает, мягко мурлыкая Дазаю под кожу. — Чуя считает себя бутылкой сакэ?       Чуя останавливается.       Его брови выгибаются так сильно, что у него болит лицо. — Бутылкой сакэ?       — Хм-м.       Вытаращив глаза, Чуя пытается осмыслить вопрос.       Бутылка сакэ.       Грёбаное сакэ.       Его губы раздвигаются в форме буквы «о», и он хмурится. — Ты ударился головой или издеваешься надо мной?       Дазай качает головой.       — Просто ответь.       — Это что, намёк?       — Нет, нет, — говорит альфа, слегка покачивая головой. — Я обещаю тебе, что это не так. Является ли Чуя бутылкой, которая должна быть идентична всем остальным?       — Я так не думаю? Я бы не знал. Я не дерьмовая бутылка.       Ответ, кажется, удовлетворяет Дазая, который кивает.       Он всё ещё тихо рисует узоры на шее Чуи.       — Вот именно. Тогда ничего страшного, если Чуя не сможет найти себя в метках. Когда ты пойдешь покупать саке на обед—       — Только твоя идиотская задница покупает это дерьмо на обед, идиот.       Дазай закатывает глаза. — Ну, когда я покупаю саке на обед, все бутылки разные, но одинаковые. Они должны соответствовать некоторым рекомендациям, чтобы быть настоящим саке и соответствующего бренда. Метки объясняют их характеристики, и они необходимы и абсолютны.       Странно специфично, думает про себя Чуя.       Но затем Дазай смотрит на него, почти оценивая его следующие слова, и омега заставляет себя следовать рассуждениям.       — Хорошо, и…?       — Но Чуя — это не бутылка сакэ.       — Ни хрена.       Дазай одаривает его улыбкой, глаза блестят озорством. — Хотя он крошечный и вкусный.       —Так это был намёк! — Чуя визжит. Дазай отмахивается от своего смущения, как от ребячества.       — Я хочу сказать, что у большинства людей нет ярлыка, описывающего их характеристики, и им не нужно следовать рекомендациям, чтобы считаться людьми. В моих словах есть смысл?       Чуя моргает.       — А, — произносит он вслух. — На удивление, да.       — Чуя — это Чуя. И тебе не нужно принадлежать к какой-либо категории, чтобы быть действительным.       — Это… странно умно.       — Я знаю, — соглашается Дазай. Он поднимает руку, большой палец теперь нежно скользит по челюсти рыжеволосого. — Но Чуя глуп, когда дело доходит до понимания самого себя. И даже если бы это было простое рассуждение, я согласен, что креветке оно должно показаться умным.       — Хэй—!       — Но помогло ли это?       — Немного. — Чуя закатывает глаза. — Твоя дурацкая алкогольная метафора работает. Но сакэ — это не настоящий обед.       Дазай хмурится, кончиком пальца обводя дугу губ Чуи. — Так и есть.       — Это не так.       — Это рис, глупый слизняк. А рис, как известно, является пищей.       Чуя морщится. Он сказал, Дазай умён?       Что ж, он был неправ, и эти бинты, очевидно, блокируют доступ кислорода к голове парня.       — Нет, это не так, и я держу пари, что твой друг Ода согласится со мной.       Дазай морщит нос. — Одасаку не считается.       При этих словах у Чуи сводит живот.       Он не ожидал, что Дазай так быстро отмахнется от этой темы, как будто не хочет иметь с ней ничего общего. Он не ожидал, что столкнётся с отказом, не после того, как он открыл своё сердце и обнажил свои свежие, гноящиеся раны перед альфой.       Карты на стол, у Чуи больше нет секретов, которые он мог бы хранить. Ему всё ещё стыдно, но Дазай всё это знает.       Он открыл одну дверь и обнаружил, что в ответ другая закрылась ещё одна.       Это просто избегание, и это причиняет боль.       — Почему?       Дазай издаёт смешок. — Потому что, Чиби, он любит только острое карри. Он пристрастен.       Что ж, полагает омега, по крайней мере, Одасаку ест.       Должно быть, он дерьмовый друг, если никогда не запихивал немного еды в глотку Дазая, пока этот идиот морит себя голодом.       — Ну, всё равно звучит лучше, чем сакэ.       — Чиби просто злой~       — Ты не представишь нас? — Спрашивает Чуя, ища глаза Дазая. — Я рассказал тебе всё о себе, но я всё ещё чувствую, что ты не пускаешь меня. — Он морщится. — Ты обещал, что не будешь держать меня снаружи.       Он признался во всём Дазаю.       Несмотря на все трудности, он всё ещё надеется вопреки всему, что альфа найдет в себе мужество сделать то же самое.       Но рука Дазая покидает лицо Чуи, и он дрожит без прикосновения пальцев альфы к нему.       — Я позволю тебе встретиться с Одасаку. Скоро.       — Ты продолжаешь говорить «скоро», как будто это означает дерьмо.       — Я серьёзно, Чуя. Я сказал, что сделаю это, и я сделаю.       Но он говорит «я сделаю», надеясь, что Чуя в конце концов забудет, как и бинты.       И он не хочет умолять Дазая: он хочет, чтобы альфа поговорил с ним, потому что он готов.       Итак, Чуя указывает на плюшевого цыплёнка, на его чёрные, похожие на бусинки глаза, смотрящие на них из угла.       — Уровень серьёзности смайлика цыплёнка? — спрашивает он.       Обычно эта шутка поднимает дух Дазая — временами это даже делает упрямого альфу более сговорчивым.       Сегодня, однако, он улыбается размытой, едва уловимой улыбкой.       — Конечно, Чиби.       — Но когда?       — Ну, конечно, не сейчас, — отвечает Дазай. Как и большинство вещей в поведении альфы, его голос может причинить боль. То, как он откидывается назад, теперь открывает сотни порезов под кожей Чуи — и Дазай это видит. — Извини. Мне жаль. — Он обхватывает ладонями лицо Чуи, и это заставляет Чую вздрогнуть по совершенно неправильным причинам. — Одасаку здесь нет, и я, честно говоря, предпочёл бы не думать о старике и его гиперфиксации на карри, пока у меня есть мой парень в течке, голый в постели.       — Старый?       — Ах, он немного старше меня. Я говорил тебе, что он был моим семпаем в школе, верно? —Чуя нерешительно кивает. — Мори всегда думал, что это будет означать, что Одасаку мог бы быть моей няней.       — Типа, настоящая няня?       Дазай с ухмылкой отмахивается от вопроса.       Однако, к счастью, он заглатывает наживку.       — Вроде того. Одасаку заботился обо мне, он спал со мной, когда я был в средней школе, а Мори оставлял меня одного на несколько недель. Он дал мне мою первую сигарету. Мое первое пиво. — Когда он вздыхает, кажется, что он погрузился в воспоминания. Приятные воспоминания. Счастливые. — Он был во многом первым.       Сердце Чуи болезненно сжимается от этих слов, его разум лихорадочно работает.       — Первый?       Дазай ухмыляется. — Не будь непослушным, Чиби. Такого рода первый, на который ты намекаешь, был мальчиком бетой. — Его губы приподнимаются, глаза сияют от гордости за своё маленькое социальное достижение. — Он тоже был президентом совета.       — Значит, твой Ода не…?       — Одасаку мой лучший друг, Чуя, — говорит он.       Однако это не тот ответ, который Чуя может принять за чистую монету. Дружба постоянно перерастает в любовь.       Посмотри на них.       — Смотри. Я понимаю, что тебе нужно время, но вся эта неизвестность заставляет меня ревновать, — признается он, надув губы. — Есть ли у меня причина быть таким, 'Саму?       — Что? Чуя ревнует к Одасаку? — Дазай хихикает, как будто эта идея кажется ему нелепой, подталкивая омегу ближе. Он целует веки Чуи, его губы, нос. — Чуя такой глупый Чиби. У меня не хватает сердца, чтобы любить кого-то другого так, как я люблю своего крошечного, очаровательного, злого Чибикко. И я не хочу, чтобы ты чувствовал себя неуверенно из-за этого, потому что у тебя нет причин для этого. Я имел в виду, что мы говорили о тебе, и это то, что сейчас важно для меня. Это то, на чём я хочу сосредоточиться.       — Почему?       — Как я уже сказал, я не хочу ненароком причинить тебе боль во время течки.       Чуя хмурится.       Нет, думает он. Ты используешь меня как предлог, чтобы не говорить о себе.       Это нечестно.       И что ещё менее справедливо, так это то, что последний оргазм проходит, заставляя Чую жаждать другого — лишая его ясности и делая его более податливым, более сговорчивым.       Он предпочел бы похоронить эту тему, чем спорить с Дазаем сейчас.       —Хорошо, — удается сказать ему, отстраняясь. — Ладно. Тогда я пойду возьму что-нибудь перекусить. А после—       С волчьей ухмылкой Дазай хватает другого за талию и тащит его обратно на руках.       Их рты соприкасаются, и Чуя чувствует вкус похоти в поцелуе, он чувствует её запах на теле своего любовника. Он уступает языку Дазая, раздвигает для него губы.       Несмотря на то, что он всё ещё немного зол на альфу, Чуя всё ещё чувствует всё это: Любовь, Потребность, Понимание.       Нежный вид похоти, проистекающий из их недавнего разговора.       — Тогда у меня есть несколько идей~       Чуя ухмыляется в рот своему парню. — Сначала тебе нужно поесть, Скумбрия.       — Я с удовольствием съем Чую, — поет Дазай. Затем он останавливается, и его голос понижается. — Я люблю тебя, цветочек. Это ты. Ты можешь сомневаться во мне, но никогда не сомневайся в этих словах ни на секунду.       Ловкий ублюдок.       — Я всё равно принесу тебе что-нибудь поесть. Избавься пока от этих бинтов для меня? — Чуя растягивает слова, прикусывая нижнюю губу Дазая зубами. Он так близко, но кажется таким далёким. Они отдаляются друг от друга с каждым вздохом, с каждым словом, которое они не могут донести. — Я думаю, что пришло время принять ванну.       Глаза Дазая ловят свет, помадный и сладкий. — Я наполню ванну, — говорит он.       Ты видишь?       Это не «да».       Это просто ещё один дюйм непостижимого разделения.