Paperweight

      — У вас, двух похотливых парней, что-то происходит. Что это? Ты пытаешься испортить мой знаменательный день?       Чуя уверен, что его душа выпрыгнула из кожи в тот момент, когда голос достиг его.       Он вздрагивает, чуть не ударяясь головой о шкаф, когда пытается повернуться.       — Господи, — он почти визжит. Но это всего лишь мгновение.       Отшатнувшись, он вскакивает на ноги.       Он думал, что один в доме, роясь в кухонных шкафах в поисках чего-нибудь съедобного, не состоящего из консервированного мисо-супа или белого виноградного желе.       По крайней мере, Чуя предполагает, что на этот раз он одет соответствующим образом — если он может считать себя соответствующим в паре боксеров Дазая, которые он использовал в качестве шорт, и рубашкой альфы, прикрывающей следы укусов, царапин и засосов на его коже.       Он, по сути, олицетворение укради-одежду-своего-парня-и-соверши-преступление, но, по крайней мере, он не голый, когда сталкивается со своим дядей.       Верлен цокает языком, изучая его блестящими глазами и улыбкой, танцующей на его губах.       — Не совсем. Попробуй ещё раз.       Чуя хмурится.       Пока все остальные либо спят, либо заперты в своих спальнях, Поль бродит в поисках чего-нибудь, что можно почитать или травяного чая, который успокоит его беспокойные сны.       — Ты напугал меня.       — Очевидно, — протягивает Верлен, входя в комнату с небрежной элегантностью. — Тебе понравилась твоя выходка в святилище, mon rossignol?       ...Ну, дерьмо.       Пытаясь изобразить смущённое, но невинное выражение лица, Чуя хмурит брови и говорит себе, что всё будет хорошо.       Он может и будет выкручиваться из этого дерьма по-своему.       — Я понятия не имею, о чем ты говоришь, старик.       Брови Верлена поднимаются.       Смесь острого веселья и жалости написана на его красивом лице.       — О, пожалуйста, — говорит он. — Не оскорбляй мои мозговые клетки. Их может быть две, но они работают идеально.       — Действительно. Я ничего не сделал.       — Ты действительно думаешь, что кто-нибудь в это поверит?       Пытаясь найти правдоподобное оправдание, Чуя прижимается к шкафам, желая просто выкопать себе яму и спрятаться, и отказывается встречаться взглядом с мужчиной.       Поль Верлен — проницательный, красивый человек.       Он ведёт себя слишком изысканно для маленького семейного храма посреди гор. Его волосы всегда на месте, его присутствие всегда грациозно и никогда не удушает.       Самое главное, что Верлен любит обоих своих племянников.       Это не значит, что он милосерден, когда Чуя облажается.       — Это было так очевидно? — Спрашивает Чуя тонким голосом.       Поль выгибает одну бровь. — А ты что думаешь?       — Что ж, мне жаль.       — Я не сомневаюсь, что ты искренне расстроен тем, что тебя поймали, Чуя, да.       Загнанный в угол, омега забавляется с закусками в руках, гадая, что их выдало.       Была ли это дверь храма?       Одежда задом наперёд, хихиканье, когда Дазай затащил его в спальню?       Оставляли ли они безошибочный след из влаги и тепла, витающий в воздухе запах секса и свежих оргазмов, ничем не отличающийся от неонового яблочка, нарисованного на их спинах?       Но, спустя мгновение, Верлен фыркает.       — ...О, да ладно, не смотри так искренне раскаиваясь. С тобой не весело.       Омега останавливается.       Его тело, лёгкие, сердце — всё это, кажется, осталось подвешенным из-за молчания Верлена.       — Хах?       — Не дуйся, mon rossignol. Ты не сделал ничего плохого. — Губы его дяди изгибаются, взгляд сияет весельем. — Плюс, ты, наконец, открыл для себя уединение пустого святилища. Я полагаю, вас следует поздравить.       Почему это звучит так, будто он узнает об этом последним?       — Я— что!?       — Ты думаешь, что ты первая задница, которую видит Арахабаки?       А потом, прямо там, с широко раскрытыми глазами и ужасом, Чуя хочет закричать.       Внутренне он кричит.       Знание отскакивает от стенок его черепа, как бешеный шарик для пинг-понга.       Его рот открывается в форме буквы "о".       Если он подумает об этом, то вполне логично, что люди будут использовать изолированное здание, куда никто (предположительно) никогда не заходит… но святилище?       Изолированное, жуткое святилище?       Однако, поскольку он не может биться головой о стену, пока не забудет то, что только что услышал, Чуя решает поднять челюсть с пола и подмигнуть дяде.       — Ты этого не сделал.       Верлен усмехается. — И ты официально последний, кто нарушил правила этого дома.       — Ни за что.       Голос срывается на хрип, волны тепла ползут вверх по шее Чуи.       Не то, чтобы он когда-либо обманывал себя тем, что течки и гоны работают на всех, кроме его семьи, он не настолько наивен. У его родителей, дядей и сестры есть свои потребности. У них есть гоны и циклы течек, как и у большинства других людей в мире.       Но он никогда не мог думать о них как о… ну, как о людях.       Даже когда он жил с Коё, занимая комнату для гостей, они с Акико всегда были сдержанны.       — Ты пытаешься сказать мне, что я был единственным хорошо воспитанным человеком в этом доме? — Вторит он, выталкивая слова.       — Прости, mon rossignol. — Свирепый проблеск в улыбке Верлена совсем не сожаление. — Кстати, если тебе когда-нибудь понадобится что-нибудь спрятать, деревянные доски пола двигаются.       — Зачем мне прятать дерьмо в старом святилище?!       Верлен отмахивается от этого вопроса. — Я не знаю, удобство?       — Вы, ребята, что-нибудь прятали в святилище? — Спрашивает Чуя, его брови исчезают за челкой.       Он не знает, почему задал этот вопрос, потому что на самом деле не хочет ответа.       В этот момент у него просто текут слюни.       Теперь он пошёл на кухню за закусками, чтобы оставаться в ванне, не рискуя перепадом давления, и не быть травмированным своими дядями и их пикантными выходками.       Должно быть, это наказание Арахабаки, думает он. Так должно быть.       Верлен пожимает плечами. — Артур так сделал. Так что, пожалуйста, не вынюхивай ничего вокруг.       — Фу!? Я хочу избежать этого.       Не похоже, что его нога когда-нибудь снова ступит в это место.       — Хорошо. Потому что это то, что травмирует твоих родителей, если они узнают.       — А как насчёт моей травмы?       — Так драматично, — Верлен растягивает слова, и в каждом его слове сквозит улыбка. Его глаза улыбаются, а расслабленная спина говорит Чуе, что этот мужчина проводит лучшее время в своей жизни, поддразнивая его. Тем не менее, в нем есть нежность, которая заставляет Чую подозревать, что этот человек гордится им. — Ты теперь парень из большого города, ты выживешь.       — Но...       — Чуя, — останавливает его Верлен, выгибая одну бровь. — Это пустая комната. Что ты об этом подумал?       — Это святилище! Жутко, как дерьмо!       — Дорогой старина Арахабаки никогда не жаловался, — говорит мужчина. — Ты не первый человек, у которого гон или течка возникают без приглашения во время воссоединения семьи. — Когда Верлен придвигается ближе, Чуя чувствует перемену в поведении мужчины. Он прислоняется бедром к столу, и весёлый вид соскальзывает с его плеч, тая, как снег весной. Его голос понижается, становится мягче, когда он спрашивает: — Кстати, об этом. Как у тебя дела, mon rossignol?       Перенося вес с одной ноги на другую, Чуя колеблется.       — Как ты догадался, у меня началась течка.       — Я чувствую это по твоему запаху, да, — говорит Верлен. — Вот почему я предложил тебе поговорить со своим альфой.       — И я это сделал.       — С тобой всё в порядке?       Он не спрашивал, почему они с Дазаем на самом деле не пошли за продуктами, будучи слишком джентльменом, чтобы совать нос в то, что, очевидно, является личным делом.       Чуя благодарен за это, потому что его дядя бросился бы в дом Мисимы и задушил бы его, если бы только знал.       Он не хочет, чтобы тот волновался.       — Более или менее.       С натянутой улыбкой Верлен внимательно изучает лицо Чуи, ища малейший след дискомфорта. — Ты же знаешь, что тебе ничего не нужно делать, верно?       — Я знаю, — бормочет Чуя. — Дазай тоже помогает. Он— понимает.       Верлен слегка кивает. — Значит, твой маленький альфа действительно имел в виду то, что он болтал за ужином, хм?       Чуя не знает, то ли из-за дерзости Поля назвать долговязую задницу Дазая "маленькой", то ли из-за нежного тембра мужчины, но уголки его губ приподнимаются.

— Я бы не возражал однажды быть связанным с Чуей.

      — Очевидно, — напевает он.       Несмотря на то, что он пытался скрыть это, Чуя понимает, что его голос звучит влюблённо.       Это действительно сводит его с ума.       Предполагается, что он всё ещё должен злиться на Дазая за все секреты, а не вздыхать и таять, как школьница, потому что Скумбрия практически выразила будущее желание выйти за него замуж за обеденным столом.       Верлен обдумывает ответ — что ещё более важно, тембр Чуи — склонив голову набок.       Он прикусывает нижнюю губу, глядя глубоко в глаза Чуи, кажется, целую жизнь.       — Твоей матери не нравится Дазай, — в конце концов говорит он. Это такие естественные слова, несмотря на их жестокость, и Чуя вздрагивает и закрывает рот, но на самом деле не может бороться с этим заявлением. — Он нравится Артуру. Твой отец не возражает против него — Бог знает, возражает ли он вообще против чего-нибудь, этот человек. Но твоя мама? Ууф.       Рыжий хмурится, стараясь не выглядеть таким уязвлённым, каким он есть на самом деле.       Его матери не нравится Дазай, это не новость, но её снисходительное принятие действительно продолжает выводить его из себя. Это значит: "с этим всё будет в порядке, пока ты его держишь".       Сказать, что ей это не нравится, было бы преуменьшением.       Что его раздражает, так это даже не тот факт, что его мама оценила Дазая одним взглядом или что она судила о нём по нескольким неуместным словам. Она даже не потрудилась узнать Дазая, быстро рассудив и ещё быстрее посчитав Чую неспособным выбрать для себя хорошего альфу.       Но нет, проблема даже не в этом,       Что действительно беспокоит Чую, так это тот факт, что его собственная мать слепа к тому, кем Дазай действительно может быть.       Слепой к красивым, блестящим граням мальчика, который постоянно так старается.       — Да. Я это заметил, — говорит он, стараясь, чтобы это не прозвучало слишком грубо.       Это всё ещё мнение его матери, и он должен уважать его, даже если он с ним не согласен. Однако Чуя предполагает, что его тон мог показаться немного резким, потому что блеск в глазах Верлена становится резким.       — Ей не нравится твой выбор, но она смирится с тем фактом, что ты наконец нашёл кого-то.       — Да. Она ясно дала это понять.       — Откровенно говоря, если позволишь, это полная чушь.       Чуя вздрагивает, застигнутый врасплох комментарием — грубые слова удивляют его, так непохоже на Поля, но именно резкость по-настоящему бьёт его по лицу. — Что? — Полная чушь, — повторяет его дядя, скрещивая руки на груди. На его лбу появляется единственная морщинка. — Мне нравится твой альфа, mon rissignol. Но самое главное, очевидно, что он нравится тебе.       И Боже… Чуя действительно любит Дазая.       Он серьёзно любит его с каждым днём всё больше.       Он нравится ему, несмотря на нарастающее напряжение, которое разделяет их в последнее время, несмотря на ложь и трещину, которую ревность продолжает создавать между ними. Он не может решить, вызвана ли неловкость в отношениях его постоянным состоянием беспокойства или фундаментальной несовместимостью, но он даже не хочет ответа.       Он любит Дазая.       И из-за этого он предпочёл бы говорить о дерьмовом святилище Арахабаки, чем рассматривать возможность уйти от него.       Рыжеволосый осторожно кивает. — Он мне очень нравится.       Но достаточно ли этого, однако?       Иногда симпатия к кому-то не означает "долго и счастливо" — это просто делает неизбежную разлуку более болезненной.       — Ты знаешь, это всё, что имеет значение.       — Я просто хочу, чтобы это сработало.       —Разве не все мы этого хотим, — напевает Верлен. Отстраненная улыбка играет на его губах. — Знаешь, mon rossignol— отношения, даже хорошие, доставляют беспокойство. Они в полном беспорядке. Посмотри на меня; я действительно думал, что потерял Артура некоторое время назад. Я облажался, и он на некоторое время переехал в наш дом в Кэмден-Тауне.       Несмотря на спокойные дни дома, Чуя не забыл, что его дяди возобновляют свои клятвы после серьёзной ссоры. Новость о том, что Артур переехал в Лондон, пусть и ненадолго, стало неожиданностью.       Если Чуя вообще знает своих дядей, кто-то в конечном итоге вызвал полицию. Возможно, даже были выстрелы.       Омега кивает ему извиняющимся кивком. — Сейчас дела идут лучше?       — У нас всё в порядке. Вам, дети, не нужно беспокоиться об этом, — говорит Верлен. Он ведёт себя так, словно перебирает бессмысленные воспоминания, но его голос тяжело падает между ними. — Но вы двое— вы напоминаете мне меня и Артура. Сложно. Ошеломляюще. Наверное, болезненно.       Чуя закатывает глаза. — Ага. Болезненно — это хороший способ назвать это.       Верлен усмехается. — Ты дерёшься?       — Угх. Очень много.       — У тебя когда-нибудь было ощущение, что вы двое едете по параллельным полосам, никогда по-настоящему не встречаясь?       Боже, думает он, всё время.       — Да, я думаю. Иногда.       — И всё же, чёрт возьми, это того стоит, не так ли?       На это Чуя не может не ухмыльнуться в ответ.       Он проводит рукой по волосам, пытаясь не выплеснуть на своего дядю все вопросы и неуверенность, которые он уже вывалил на Дазая. Все его страхи и то, как альфа успокаивает их.       — Да, — бормочет он. — Я в хороших руках. Дазай помогает всем, чем может, даже сейчас. — Лоб Чуи морщится, когда он хмурится, и его разум возвращается к течке. Это пульсирующее присутствие в его промежности, в затылке, но Дазай любит его, несмотря на это. — Ну— особенно сейчас. С моей течкой и всем прочим, он прикроет меня.       Верлен кивает.       — Я рад, что твой Дазай хороший. Но, если ты не возражаешь, я спрошу… с ним всё в порядке?       Чуя прикусывает нижнюю губу, выигрывая время и обдумывая заверения, которые он не может предоставить.       Дазай, кажется, живёт взаймы.       Вспоминая переполненную ванну в первую ночь, мост, шутки о самоубийстве—       Никому не понравится его ответ, и Чуя даже не может поклясться в этом.       — Честно? Я не знаю.

———

      Некоторые представители второго пола сильнее других.       Доминирующие линии альф, омеги с врождёнными инстинктами заботы, чьё мурлыканье может исцелять— некоторые люди воплощают свой второй пол больше, чем другие. В конце концов, именно в этом причина некоторых из самых распространенных правил и законов в мире: не командуй, даже гоны и течки требуют явного согласия, а циклы течек не считаются смягчающими факторами при нарушении закона любого рода.       Мир стремится стать местом, где все виды представителей второго пола могут процветать, независимо от их категории или силы.       Называйте это удачей, называйте это судьбой, но Цушима Шуджи родился в семье с густой кровью, усиленной страхом и насилием.       Когда ты возглавляешь Портовую мафию, сильная кровь альфы и способность командовать другими доминирующими альфами могут быть единственным, что сохраняет тебе жизнь.       Жаль, что Дазаю не нужен его доминирующий второй пол, пока он идёт рука об руку со своим совершенно гражданским парнем, следуя за толпой по пыльным улицам осеннего фестиваля.       Упомянутый фестиваль не имеет никакого отношения к Арахабаки и, похоже, это единственная причина, по которой Чуя соглашается зайти.       Хотя Коё отказалась от приглашения, дяди Чуи присоединились к ним.       Их присутствие может быть скрытым благословением, потому что Дазай не уверен, как долго он сможет вести себя прилично с омегой, одетым в вишнёвую юкату.       Его тело источает сладкие феромоны, слабый след, приглушённый подавителями, который Дазай всё ещё улавливает всякий раз, когда наклоняется вперёд, чтобы чмокнуть в макушку или голову своего парня.       Его рыжие волосы купаются в знакомом аромате его шампуня, ванили и цветов, усиленном мельчайшей, уникальной ноткой собственного запаха Чуи. Голова Дазая слегка кружится каждый раз, когда он зарывается носом в тёмно-рыжие локоны и вдыхает запах омеги.       Их пальцы переплетаются, сплетённые вместе, как будто боятся отпустить, и его синяя юката сливается с красной юкатой Чуи каждый раз, когда толпа заставляет их подойти ближе.       — Вы двое можете продержаться пять секунд, не держась за руки? — Кричит Верлен через плечо, глядя на Дазая.       Однако, несмотря на комментарий, он подмигивает. Дазай застенчиво улыбается в ответ.       — Оставь их в покое, — говорит Рембо.       — Почему? Я просто говорю.       — Ты злорадствуешь.       Хотя Дазай заметил тяжёлый ярко-жёлтый шарф, закрывающий горло мужчины, несмотря на прохладный ночной ветерок, он не спросил, и никто другой не объяснил.       — Au contraire, я счастлив. Я обожаю видеть, как юная любовь расцветает прямо у меня на глазах. Разве они не милые, mon ami?       Mon ami.       Верлен часто использует это слово, хотя и с интимной, хрупкой интонацией, которая заставляет аудиторию представить, что Артур Рембо гораздо больше, чем просто друг. Часть Дазая завидует этому тайному языку, этому идеальному союзу между дружбой и любовью.       Тёмные глаза Рембо на мгновение останавливаются на муже, изучая его намерения.       — Поль, будь умницей.       — Sois sûr de moi, j'aurais très bon caractère, — отвечает Поль со счастливыми нотками в голосе. — Не волнуйся, любовь моя. Я веду себя наилучшим образом.       — Ты невыносим, — рычит Чуя. — Честно говоря. Вы двое — самые глупые старики, которых я когда-либо встречал. — Он смотрит на Дазая, нахмурившись, отчего его голубые глаза превращаются в звёзды, а веснушки на его щеках — в галактики. — Я говорил тебе, что эти двое хотели купить фермерский дом в сельской местности и жить в мечте загородной жизни?       — Поль хотел дом в сельской местности, — как-то лаконично поправляет Рембо. — Я действительно верю, что наших домов в Париже и Лондоне достаточно.       Верлен хмурится. — В основном я хотел купить козла. К сожалению, твой дядя любитель повеселиться.       — Козла, — вторит Чуя.       — В любом случае, в сельской местности слишком ветрено.       — Ах, да. И ты всегда холоден, mon ami, не так ли...?       Лениво, пока Дазай прислушивается к диалогу по мере того, как он разворачивается, его рука цепляется за пальцы Чуи.       Теперь, однако, ему следовало бы знать, что некоторые ночи не созданы для того, чтобы проходить гладко.       В первый раз, когда он улавливает дуновение гнева и знакомый запах недавнего врага, Дазай вскидывает голову.       Всё выглядит как обычно.       Рембо листает какие-то книги на стенде неподалеку, в стороне от группы. Его нос и рот исчезают в шарфе, пока он читает, не обращая внимания на мужа и племянника.       Неподалеку Верлен и Чуя у прилавка с такояки — громко спорят, перебрасываются фразами по-французски и обсуждают, стоит ли им брать две или четыре порции.       Дазай действительно заметил, что течка делает Чую голодным, но он твёрдо намерен бороться с этим.       Бурно жестикулируя, Верлен напоминает ему, что ему нужны питательные вещества.       Сейчас было бы самое идеальное время для Дазая вмешаться и напомнить своему очень красивому парню, что он великолепен независимо от того, сколько он ест. Это было бы здорово.       Вместо этого его взгляд останавливается на дороге, сканируя толпу.       Его инстинкт слабо улавливает запах чего-то гнилого, нашептывая ему, что приближается опасность. Каждая клеточка его тела кричит альфе, чтобы он отогнал опасность от Чуи.       Нахмурив брови, он оглядывается назад, прежде чем подойти к Чуе.       — Эй, я собираюсь исчезнуть на пять секунд, — бормочет он, кладя руку на плечо омеги. — Мне нужно в туалет. Вы, ребята, идите вперёд. — Затем он быстро наклоняется, чтобы поцеловать своего парня в щеку. — Возьми эти такояки, Чиби. Потом тебе понадобится энергия.       Чуя наклоняет голову, голубые глаза сияют в тёплых огнях фестиваля. — О, неужели?       — Определённо.       Чуя ухмыляется невысказанному обещанию, его дремлющая течка горит на розовых щеках.       Его рука на секунду цепляется за руку Дазая, удерживая его на месте. Затем, почти нерешительно, он отпускает её.       — Напиши мне, если потеряешься.       — Да, конечно. Я найду тебя.       Он всегда найдёт Чую.       Несмотря ни на что, не зависимо от того, куда он в конечном итоге пойдёт — он всегда найдёт его.       Но у него есть незаконченное дело, о котором нужно позаботиться в первую очередь.

———

      Лезвие достаёт его справа.       Запах — опасность, вызов — привёл Дазая за несколько прилавков, в пустую зону, где не растёт трава и у людей нет причин рисковать.       Удар верный и точный, он просвистел в нескольких сантиметрах от его лица, но всё равно слишком медленный, чтобы дотянуться до Дазая, прежде чем он пригнётся и отступит с траектории.       Рука Мисимы крепко сжимает нож, костяшки пальцев побелели и слегка дрожат из-за усилий удержать оружие.       Глядя на него с безопасного расстояния, засунув руки в рукава юкаты, Дазай приподнимает бровь.       Мужчина одет в спортивные штаны и футболку, а под глазами у него фиолетовые мешки. Несмотря на его силу, его шаги шаткие.       — Нож, — напевает Дазай. — Ты устал от жизни или просто идиот?       Кипя от злости, Мисима не отвечает.       Он снова бросается на Дазая, оскалив зубы и пылая глазами. Он похож на дикого зверя, животное.       На долю секунды Дазаю кажется, что он даже пахнет как один из них.       Острый запах сакэ, гордости и доминирования — он заставляет ноздри Дазая раздуваться в ожидании атаки.       Он считает в уме.       Раз, два, три; затем двигайся, не слишком рано, но и не слишком поздно.       Время — это всё. Ты же не хочешь умереть с лезвием в животе, не так ли?       Он чувствует землю под собой, твёрдую, незыблемую, прежде чем броситься прочь.       На этот раз Мисима подходит достаточно близко, чтобы Дазай смог схватить его и оттолкнуть — одна рука находит плечо мужчины, в то время как другая хватает его за запястье и перенаправляет удар.       Это требует больше усилий, чем он хотел бы признать.       Однако Мисима крепкий. Он альфа в физическом смысле этого слова.       Он силён, и он вернулся и сосредоточился на другой атаке всего через несколько секунд после того, как Дазай избежал предыдущей.       Зная, что он никогда не сможет победить в драке, Дазай смотрит на него со слабым интересом. Он смотрит на лезвие, на то, как запястье Мисимы ни разу не дрогнуло, и облизывает губы.       Он ищет лицо мужчины; эти яростные, полные ненависти глаза.       Затем—       — Остановись прямо здесь, — командует он.       Он молится, чтобы это сработало, и его желудок сжимается, когда Мисима подчиняется.       Может, он и не силен, Дазай, но его кровь сильна.       Мужчина останавливается, ужас отражается на его лице, когда он понимает, что не может пошевелиться.       Что он не сдвинется с места.       — Пошёл ты, — выплевывает Мисима. — Отпусти меня.       Драка? Ни единого шанса в аду.       К счастью, Дазай никогда не был выше обмана.       — Ты не имеешь права выдвигать требования, — говорит Дазай, хмурясь сильнее. Он мог бы допросить Мисиму, предполагая, что тот действует не в одиночку, но ярость, горящая в глазах этого человека, носит исключительно личный характер. — На колени. Оружие на землю и руки так, чтобы я мог их видеть. — Команды альфы бесстрастно следуют одна за другой. — Сейчас же.       Это почти слишком просто.       Машинально Мисима падает на землю. Он отбрасывает нож, шипя, как дикое животное, и убивает его взглядом.       Он взглядом метает кинжалы в альфу, но ни один из этих взглядов не достигает его, когда он смотрит на человека сверху с отстранённой жалостью.       Это насилие, размышляет Дазай, у него в крови.       Это заложено в его наследии.       И независимо от того, насколько неудобными и болезненными могут быть ботинки его покойного отца, они всегда будут казаться знакомыми, когда Дазай снова надевает их.       Они почувствуют себя в самый раз, когда он отбросит Дазая в сторону и позволит Шуджи заглянуть в мир.       И правда в том, что ему не нужна причина, чтобы проявлять жестокость к человеку, который причинил боль Чуе. Образ рыжеволосого, признающегося в своих страхах, мелькает перед его глазами, посылая волну гнева по телу альфы.       Ему приходится физически сдерживать свои первобытные инстинкты, чтобы не броситься на Мисиму и не причинить ему боль по-настоящему.       Вместо этого он подходит ближе.       — Хороший мальчик, — напевает он, заложив руки за спину. Он кружит вокруг Мисимы, в нескольких шагах от человека на земле, прижатого командой, но всё же достаточно близко, чтобы пнуть его, если дело дойдет до толчка. — У меня не было намерения искать тебя, но раз уж ты здесь... — он пинает альфу, его чёрный кроссовок погружается в плоть бедра альфы, пока не задевает кость.       Это для Чуи, думает он.       — Пошёл ты.       — Тебе бы это не понравилось, — рычит Дазай, скривив губы от отвращения, когда он сканирует альфу. — Что, по-твоему, ты делаешь?       — Ты разозлил меня.       Сбитый с толку, Дазай издаёт смешок.       Какое неудачное время, на самом деле, потому что теперь Чуи нет рядом, чтобы удержать его от ухода слишком далеко от света.       — Я разозлил тебя? Ты просто смешон.       — И ты называешь себя альфой? Ты даже недостаточно силён, чтобы сразиться со мной как следует.       Верно.       Однако он прищуривается, оценивая ситуацию. — Что, по-твоему, ты делаешь?       — Ты знаешь, сколько сомнительных людей заплатили бы за тебя?       — А, — протягивает Дазай, склонив голову набок. — Это.       Скажи мне, что ты утопаешь в долгах, не говоря мне, что ты утопаешь в долгах.       — Но— мне просто понравилась идея стереть эту самодовольную ухмылку с твоего лица, — добавляет Мисима.       Он говорит это так, как будто это вопрос гордости, как будто он просто хотел свести счёты, которые они оставили незавершёнными.       Если быть до конца честным, Дазай понимает почему.       Есть причина, по которой он не нравится другим представителям второго пола — почему он выбивает людей из колеи, почему он заманивает их, пугает и очаровывает в равной мере. Есть причина, по которой он держится особняком.       — Поверь мне, это работает в обоих направлениях.       Смех, который издает Мисима, хриплый, слегка маниакальный. Это низко. — Я также пришёл спросить, как поживает Чуя?       — Пошёл ты. — Ты знаешь… Я знал, что с тобой что-то не так, мистер Я Портовая Мафия, — говорит Мисима, вытирая грязь с подбородка тыльной стороной ладони. — А он знает?             У Дазая кровь стынет в жилах.       — Это не твоё дело.       — Было бы жаль, если бы кто-нибудь сказал ему об этом раньше тебя, верно?       — Держись подальше от Чуи, — выпаливает он, это приказ и угроза в равной мере.       С таким же успехом это могло бы быть признанием вины.       Это означает, нет. Нет, он не знает, и я не настолько доверяю Портовой мафии, чтобы сказать ему.       Затем Дазай понимает, что преподнёс другому свою самую уязвимую, скрытую неуверенность на блюдечке с голубой каёмочкой — и уже слишком поздно, слишком поздно что-либо с этим делать или забрать своё признание обратно.       Кривая улыбка Мисимы издевается над ним, настолько наглая, что Дазай подумывает раздавить её ботинком просто так, чёрт возьми.       В нём бурлит насилие: новое жгучее чувство разливается по телу, сдавливая лёгкие.       — О, так он действительно не знает, — напевает он. — Интересно, что бы сказала эта сучка. Какие ещё вещи ты держишь на стороне?       Ему было бы всё равно, шепчет голос в мозгу Дазая.       Но он также знает, что голос ошибается, иначе он не был бы так напуган открытием своего прошлого с Чуей.       Он не поймал бы себя на мысли, что задаётся вопросом, много — это слишком много.       Потому что правда в том, что любить наследника Портовой мафии может быть слишком для любого. Это не то, что он может сказать Чуе и надеяться, что всё будет хорошо.       — Ты не скажешь ему, — командует Дазай. Он бросает вызов закону, но какой в этом смысл? Всё его существование основано на правилах, которые идут вразрез с законом. — Ты никогда больше не заговоришь с Чуей. Или свяжешься с ним, или сблизишься с ним. Пауза. Когда он снова открывает рот, неразбавленная ненависть подпитывает команду. — Скажи, что ты понимаешь.       Нижняя губа Мисимы дрожит.       — Я понимаю.       — Ты и пальцем его не тронешь.       — Как будто я когда-нибудь прикоснусь к бесполезному омеге, — рычит Мисима, поднимая голову, чтобы встретиться взглядом с Дазаем. — Портовая мафия борется за мои объедки. Я должен быть польщён.       Дазай сжимает кулак, ослепляющий гнев на мгновение лишает его зрения. Он делает мир сначала белым, потом красным. А потом—       — Теперь это имеет смысл. Должно быть, у тебя что-то не в порядке с головой, раз ты в порядке с Чуей, — продолжает Мисима. — Что, ты не можешь его поднять? Или тебе нравится кто угодно, потому что человек, которого ты на самом деле хочешь трахнуть, отверг тебя?       —К чёрту это.       Нога Дазая сталкивается с лицом Мисимы, прежде чем он успевает обдумать это.       Сначала он чувствует кость под ботинком, гнущуюся, как ветка зимой.       Затем брызги крови.       Нос Мисимы ломается со звуком разбивающегося яйца.       — Я скажу это в терминах, понятных вашему виду. — Глаза Дазая сужаются, наливаясь зловеще малиновым в прохладной ночи, когда он восхищается своей работой. — Ты угрожаешь моему омеге, и я убью тебя по-настоящему.       Мисима кашляет, когда нога Дазая бьёт его в живот, заставляя его катиться по твёрдой грязи.       — Пошёл ты, — стонет Мисима. Это едва слышный хрип, и Дазай похвалил бы то, как альфа всё ещё разговаривает со сломанным носом, если бы он не был так занят его мысленным убийством. — Ты просто сопляк.       Сопляк.       Дазай того же возраста, что и Мисима, и значительно выше, несмотря на его худощавое телосложение и менее громоздкую внешность, и всё же всё, что он выдаёт, это сопляк, потому что он не может достаточно убедительно носить красный шарф Портовой мафии.       Слишком боясь того, чего он не знает, он никогда не позволял себе встать на место своего отца.       Мори позволил ему вести комфортную жизнь.       Но Мисима? Мисима испытывает его, пробуждая его истинную кровь.       Убийство никогда не выглядело таким заманчивым.       Его нога снова попадает Мисиме прямо между ребер — от приятного треска по спине Дазая пробегает дрожь.       — Немного больше, чем родственник, и меньше, чем добрый, — цитирует он, голос теряется в низком гудении, которое звучит почти как колыбельная. Поэзия потеряна для такой свиньи, как Мисима, полагает он.       Он смотрит на мужчину сверху вниз и снова пинает его.       — Может, я и сопляк, да. Но друг сказал мне, что убийство не стоит моего времени, — продолжает Дазай ровным голосом. Он смотрит на Мисиму сверху, обходя его кругами. Одна бровь слегка выгибается, когда мужчина съёживается и пытается приподнять верхнюю часть тела. — Прекрати двигаться, — говорит он, только чтобы проверить, как часто он может командовать кем-то. Почти дёргаемый за невидимые ниточки, Мисима успокаивается. — Видишь ли, я существую по этому правилу. Я не убиваю, потому что я не мой отец. Но ты… Поговори с моей парой ещё раз или упомяни кому-нибудь о том, что произошло сегодня, и ты можешь стать исключением.

———

О, думает он.

Он назвал Чую своей парой.

———

      Когда Дазай присоединяется к нему у реки, Чуе приходится подавлять пассивно-агрессивный вопрос: "как прошёл твой звонок с твоим Одой?".       Потребовалось слишком много времени, чтобы просто сходить в туалет, и его разгорячённое "я" прокручивает в голове фильмы — фильмы, которые не нравятся Чуе, и которые, как он знает, не вина Дазая.       Тревога обременяет его, но это не то, что Дазай поощрял.       Однако всё, что требуется, это один хороший взгляд на другого, чтобы понять, что что-то не так. В свете бумажных фонариков, выброшенных в реку и уносимых течением, янтарные глаза Дазая налиты кровью, оттенок кожи слегка сероватый.       Плавающего, постоянно меняющегося света достаточно, чтобы Чуя забеспокоился о бледности альфы.       — Эй, — тихо зовёт он, наклоняясь в пространство Дазая. Он вообще не улавливает никаких запахов – только ветер и вода, а также слабый запах дыма, поднимающегося от фонарей и струящегося в нескольких шагах от них. — Ты в порядке?       — Да, а что?       — Ты выглядишь так, словно увидел привидение.       Дазай фыркает, склонив голову. Его длинная челка мягко падает на лоб, отбрасывая тени на глаза альфы. — Призрак в ванной? Это было бы жутко.       — ‘Саму...       — Извини, звонил Одасаку, и мне пришлось взять трубку, — говорит он с застенчивой улыбкой. Он хватает Чую за руку. — Прости, если я отнял слишком много времени.       Застигнутый врасплох, Чуя проглатывает информацию и заставляет себя не вырывать руку из хватки Дазая. Поль и Артур пропустили ритуал фонарей, чтобы улизнуть и натворить чёрт знает что, а Дазай был со своим Одасаку.       Куда это его приведёт?       Куда он вписывается?       В то же время, однако, он думал, что ему придется вырвать информацию из холодных мёртвых рук Дазая, не то чтобы ему предложили её добровольно. Эта честность успокаивает некоторые ревущие голоса в его голове.       — С ним всё в порядке?       — Да. Они с Анго зашли в Люпин выпить и хотели проверить, как идут дела. Они также передают привет. — Напевая, Чуя наклоняет голову и бормочет "привет" себе под нос. Затем он позволяет себе расслабиться, когда взгляд Дазая скользит по реке и бумажным фонарикам. — Итак, что случилось с фонарями? Что мы делаем?       — Желания.       — В Арахабаки?       Чуя морщит нос, с гримасой толкая Дазая в плечо.       — Чёрт возьми, нет. Нет. Если ты хочешь умереть, загадай желание Арахабаки и посмотри, как это тебя испортит. Нет, это просто желание. В общем. Фонарики символизируют что-то, что может произойти до следующего лета, поэтому ты закрываешь глаза, хлопаешь в ладоши и надеешься на что-то, и всё такое.       — Что пожелал Чуя?       — Я не могу тебе сказать, да? Или это никогда не сбудется.       Дазай закатывает глаза. — Да, потому что желания всё время сбываются.       — Они это делают. Это называется проявлением. Ты надрываешь свою задницу и очень сильно желаешь этого, и это становится реальностью.       — Это называется удачей.       Чуя хмурится.       Будучи, по сути, нигилистом, Дазай разнёс бы в пух и прах любое предположение о том, что жизнь может быть хорошей.       Независимо от того, как бы красиво ни поблескивала перед ними река, залитая золотым светом тысячи бумажных фонариков, альфа укажет на голую, холодную реальность, что бумажные фонарики, ритуалы и фестивали не меняют жизни.       Желания не сбываются.       Иногда у Чуи руки чешутся встряхнуть его и закричать, расстроенный отсутствием веры и постоянным ожиданием чего-то неправильного.       Что-то плохое.       Потому что Дазай верит в плохие вещи, и только в плохие.       Но Чуя? Он полностью за то, чтобы мечтать.       Он видит цветные сны, и его сны большие и дикие.       В последнее время одно из его желаний — изменить то, как его альфа видит мир. Сны Дазая — это дальтонизм. И Чуя — глупый Чуя, наивный Чуя — хотел бы научить альфу, что это нормально — рисковать чудесной верой в то, что жизнь может быть такой же прекрасной, как зрелище перед ними.       Надеяться — это нормально.       — Ты просто скучный, — бормочет Чуя, отказываясь отводить взгляд от реки.       — Ты действительно веришь в желания?       Омега колеблется. Он верит, точно так же, как верит в Арахабаки.       — Я знаю, — признается он. — Что ты загадал?       — Чтобы Чиби стал выше.       — Что?!       — Хa! Я шучу. Я хотел, чтобы Рампо пропустил хотя бы один из вопросов на следующем экзамене. — Он подмигивает Чуе, янтарные глаза ясные и игривые. — Чтобы я мог быть самым умным. Работать изо всех сил это не моя специальность. — Он останавливается, поворачиваясь лицом к гладкой поверхности реки, освещённой фонарями, свет которых рисует тени на белой бумаге, когда они пробираются сквозь волны. Маленькие солдатики, несущие свет. — Я тоже мечтал о домашнем животном. Чуя хотел бы кролика? Симпатичная маленькая штучка, как Диабло? Может быть, у Ацуши-куна есть предложения, где мы могли бы достать кролика.       — Хах? Даже не думай об этом!       — Разве Чуя не готов к совместному воспитанию?       Челюсть Чуи отвисает, он в ужасе от мысли о том, что на него ляжет ответственность за домашнее животное.       Он едва может совмещать работу и личную жизнь, а этот идиот взваливает на него ещё больше работы? Ни за что.       Это не желание, это кошмар.       — Мы никогда не бываем дома!       Дазай надувает губы, выпячивая нижнюю губу, как ребенок-переросток. — Но кролик~ или домашняя утка?       — Осаму, мы не будем заводить домашнюю утку.       Они оба слышат "пока нет" в предложении. Далее, они оба игнорируют обещание "может быть, в будущем— то есть, если у нас вообще есть будущее".       Однако вместо того, чтобы размышлять над этим, Чуя сосредотачивается на драматично надутой и выпяченной нижней губе Дазая.       — Чуя жесток.       — Я не жесток! Не веди себя так, будто мы можем завести домашнее животное прямо сейчас—       — Но мы могли бы!       — Да, и кто тогда будет присматривать за ними, хах?       — Конечно, мы бы присмотрели за ними. Точно так же, как это делают Ацуши и Маленький Вампир. Вместе, — говорит Дазай, широко раскрыв глаза. Он говорит это так, как будто это легко. — Как семья.       Точка пульса Чуи трепещет.       Он не ожидал, что голос Дазая сорвётся с его таких тонких губ. Он пронизан переполняющим энтузиазмом, с бесконечной мягкостью.       Губы альфы растягиваются в безмятежной улыбке, когда он поворачивается лицом к реке и фонарям, его длинные каштановые кудри задевают воротник синей юкаты. Упиваясь красивым профилем Дазая и нежным выражением его лица, впервые за долгое время Чуя чувствует, что знает парня рядом с ним.       Он чувствует, что снова влюбляется в него.       И он клянется, что то, как Дазай улыбается с закрытыми глазами, трижды хлопает в ладоши и желает от всего сердца, не ускоряет его сердцебиение.       Как семья.       Всё ещё глядя на реку, Чуя кладёт руку с открытой ладонью на руку Дазая.       Затем его пальцы цепляются за синий рукав.       Он не смущён, он клянётся себе. Он просто раздражён, потому что хотел продолжать злиться на Дазая; вместо этого мальчику пришлось вести себя мило и растопить свой гнев.       — Эй. Пойдём со мной, — приказывает он, голос немного робкий, похожий на рокот. Ночь почти не скрывает румянец на его щеках, и ему всё равно, звучит ли это властно.       Дазай по-совиному смотрит на него. — А?       — Ну же. Пошли.       — Разве мы не должны, я не знаю, найти твоих дядей?       — К чёрту это, — рычит Чуя, чувствуя, как у него пересыхает во рту, а язык становится тяжёлым от внезапного, жгучего желания. — Давай выбираться отсюда.       Приходит осознание, и Дазай отвечает ярким, незащищённым сиянием.       Он по-настоящему улыбается своими глазами, склеры которых побелели и больше не налиты кровью, и следует примеру Чуи. Кажется, прошла целая жизнь с тех пор, как они в последний раз делали что-то вместе.       Они оказываются на поляне на холме с видом на реку, достаточно далеко от толпы, чтобы оставаться наедине, но всё же достаточно близко, чтобы видеть людей, кишащих на фестивале, как муравьи — тёмные силуэты, движущиеся в ночи, беспокойные, смеющиеся и болтающие.       Голоса доходят до них волнами, отголоски общества, к которому они не принадлежат и которое их не видит.       Это всё равно что найти друг друга на самых отдалённых окраинах мира.       Дазай падает на землю первым, увлекая за собой Чую. Омега чувствует ароматную траву под своими руками и сладкие губы Дазая у себя во рту.       Он падает на Дазая в траву, смеясь, задыхаясь от смеха, поцелуев и адреналина, вызванного бегством от толпы.       В этот особенный момент они стали исследователями, беглецами и призраками. Они крадутся мимо людей на празднике.       — Чёрт возьми, — бормочет Чуя. — Это несправедливо. Ты слишком милый.       Смешок Дазая звучит как воздух у его рта. Тыльная сторона его ладони покоится у основания шеи, пальцы переплетены с рыжими прядями, а большой палец пробирается под воротник юкаты Чуи.       Это посылает искру по его телу.       — Неужели я~       — Не говори так радостно, — говорит он, откидывает голову назад и смеётся.       Я люблю тебя, думает он, хотя горло сжимается от нежности. Я люблю тебя так сильно, что это причиняет боль.       Дазай не отвечает, вместо этого целуя его в плечо. Это крадёт резкий вдох у омеги.       Но ему наплевать на весь мир, когда он оседлает Дазая. Ему холодно осенней ночью, но руки Дазая на его теле горячие и нежные.       Его расстёгнутая юката соскользнула с плеч — алебастровая кожа обнажена в лунном свете, вишнёво-красный хлопок касается лопаток.       Дазай обхватывает его затылок, чтобы притянуть ближе, захватывая его губы в пылком поцелуе.       Ближе.       Ещё ближе.       Ветер щекочет его кожу, холодный там, где ласки Дазая оставляют обжигающие следы и мурашки по коже.       И даже сквозь закрытые веки всё, что Чуя может видеть, это цвет — просто чистые, неразбавленные цвета. Тёмно-синее кимоно Дазая, его пояс развязывается под пальцами Чуи. Серебряная луна. Золотые фонари и чёрная вода, тёмная и тихая.       Звезды и фейерверки, золотые, розовые, пурпурные и голубые.       Когда он запускает руки в волосы Дазая, единственное, что Чуя видит за закрытыми веками — это чистый цвет.       И нет ничего, кроме их поцелуев, отражённого света тысячи фонарей в реке и взрыва последнего сезонного фейерверка в небе.

———

      — Эта кровать слишком мала, чтобы быть гнездом, — говорит Чуя низким голосом.       Его рот прижимается к груди Дазая, в то время как его ноги переплетены между голенями альфы, его холодные ступни посылают неприятную дрожь по всему телу.       Дазай только хмыкает в ответ, напевая и прижимая омегу ближе к себе в попытке создать немного тепла тела.       Он такой холодный, Чуя.       Его кожа мёрзнет, хотя каждый течный цикл заставляет его гореть изнутри.       — Так ли это? Я не возражаю против этого.       — У нас слишком много плюшевых игрушек и подушек.       — Сиди смирно, Чиби. У нас дома больше места.       — Ах, кстати об этом… Ты хорошо спишь, даже если это не гнездо? — Спрашивает Чуя, бросая взгляд вверх, чтобы увидеть выражение лица Дазая в темноте.       Даже окутанный ночными тенями, он может чувствовать хмурый взгляд Чуи.       От него пахнет любопытством.       — На удивление, да; большинство ночей я почти нормально сплю. Быть с тобой помогает. — Он делает паузу. — Особенно сейчас— я думаю, это из-за феромонов, но это как колыбельная.       — Значит, моя течка заставляет тебя спать? — Дразнит Чуя, нанося лёгкий, игривый удар кулаком в грудь.       Дазай тоже хихикает.       — Конечно, идти в ногу с тобой утомительно, — вторит он, ирония сочится из его голоса, когда его рука играет с волосами Чуи.       — Ты не занимаешься кардиотренировками, и это заметно.       — Чиби просто возбуждён.       Лёгкий смех Чуи оседает между ними. — И это тоже.       — На самом деле, хотя, я никогда раньше не делил постель с омегой в течке. Конечно, даже не гнездо, поскольку у меня никогда не было парня или девушки, которые разделили бы его со мной.       — Что насчёт твоего гона? — Спрашивает Чуя, немного неуверенно.       Дрожа, тело Дазая в ответ прижимается к нему теснее, ослабляя хватку только тогда, когда Чуя поворачивается в его руках. Ему всегда нравилось быть маленькой ложкой, Чуе, и у Дазая есть предчувствие, что омега повернулся, чтобы позволить ему уединиться и поговорить о своём гоне наедине, ни с кем не сталкиваясь.       Так будет проще.       — Мой гон это отвратительное занятие, Чиби. К тому же это довольно нерегулярно, так что тебе не о чем беспокоиться в своей хорошенькой головке.       — Какой-нибудь важный партнёр по гону?       — Нет, я никогда не делился этим ни с кем, заслуживающим упоминания. — Он задаётся вопросом, стоит ли упоминать Одасаку? Даже если ничего никогда не происходило, и это был всего лишь платонический запах. — Одасаку и Анго обычно помогают мне пройти через это, и они хранят для меня мои подавители, и всё это очень платонически, нежно и всё такое. Но это... это обнадёживает. Твой запах. Твоё сердцебиение напротив моего. Твои конечности переплелись с моими. Это заставляет меня хотеть остаться в этой переполненной кровати навсегда.       Неужели тот, кого ты действительно хотел трахнуть, отверг тебя?       При воспоминании об этом Дазай зарывается носом в медные кудри, вдыхая запах Чуи.       Наслаждаясь этим, снова находя свой центр в том, как Чуя естественно прижимает свою задницу к его промежности, не в поисках намекающего контакта, а в бездумной просьбе о близости.       И как Дазай может объяснить, что это— это всё, чего он хочет?       Ничего не стоит за его выбором быть с Чуей.       Ни причин, ни оправданий.       И... было бы странно, если бы Дазай тоже кое-что узнал о себе? Как оказалось, его не волнуют определённые вещи, и он очень заботится о других. Он узнаёт о Чуе и о себе одновременно, его приоритеты естественным образом меняются по ходу дела, и в этом нет ничего делового.       Это не запасной вариант, не компромисс и не жертва; это ярко горящая любовь, это желание. Это всё, что заставляет мужчину чувствовать себя живым.       Осыпая поцелуями затылок рыжеволосого, прижимая ближе к своей груди, пока его руки путешествуют под одеждой Чуи, Дазай закрывает глаза.       Это хорошо. Это идеально.       Но он дурак, если думает, что Чуя не будет сравнивать себя с другими и предполагать худшее, когда узнает всю правду об Одасаку.       Связь.       Глубокая дружба.       Взаимное доверие, то, как Одасаку чувствует запахи — это единственное, что иногда удерживает его в здравом уме.       Всё то, что Дазай не может объяснить, гноится в его сердце, и с каждым днём, проведённым с Чуей, становится всё труднее признавать это.       Это не неверность, это просто трусость.       — Будь тихим, Чиби, — шепчет он на ухо Чуе.       В глубине души он надеется, что его собственный голос и приглушённые звуки заглушат его сомнения.       Предложение теряется в прикосновениях, в лёгких стонах, вырывающихся из омеги, когда рука Дазая скользит в его штаны.

———

      Дело дошло до того, что игнорировать звонки Мори стало невозможно.       Это ужасное время, но в то же время это единственное время.       Прямо сейчас Дазай должен быть в середине церемонии, стоять рядом с Чуей, пока дяди его парня клянутся друг другу в бесконечной любви... до следующей ссоры. До следующего взрыва, который придётся забыть и простить.       Но главное — это чувство, не так ли? Это обещание .       Чуя и его семья находятся в саду храма, празднуют со своими дядями.       Вместо этого Дазай находится в комнате своего парня, один, разговаривает по телефону с боссом Портовой мафии. Альфа-хирург, который якобы спас бывшую империю Цушима от попадания в чужие руки, и человек, которого он называет отцом.       — Мураками-кун созвал совещание исполнителей.       Дазай напевает.       Он смутно помнит Мураками Харуки, крепкого мужчину с кожей, сморщенной, как старая бумага, который занимается огнестрельным оружием и контрабандой.       — Я понимаю.       — Это была катастрофа. Этот человек действительно не знает, когда остановиться...       — Видишь, Мори-сан, ты жалуешься мне, как будто мне не наплевать. — Хотя его не видно, Дазай отмахивается от комментария лёгким пожатием плеч. Мори делал это постоянно: просто говорил, говорил и говорил, пока Дазай перебирал лекарства в шкафчиках, ища какой-нибудь яд, чтобы подмешать его в диетическую колу. — Так вот почему и ты, и Одасаку звонили сто раз?       — Вот именно. В следующий раз отвечай на звонки, — говорит Мори, и Дазай может просто видеть, как он массирует виски с болезненным выражением на лице. — Ты вызываешь у меня головную боль. Все спрашивали, где ты.       — Прямо сейчас я нахожусь в Яманаси.       — О?       Он кривит губы, глядя в окно. Он ищет Чую в толпе, прерывисто дыша, когда находит его. — Это не твоё дело.       — Это так, когда мой сын покидает город, не сказав мне.       — Извини, мне кажется, меня только что вырвало прямо в рот. Кроме того, чего ты ожидаешь? Ты, конечно, не нуждаешься во мне, чтобы проводить совещание руководителей.       — Я нет, — соглашается Мори, — но Министр внутренних дел считает твоё присутствие желательным.       Вот причина, по которой Анго также должен присматривать за ним ради правительства.       Одасаку можно считать чем-то вроде телохранителя, в то время как Анго играет роль сторожевого пса на правительственном зарплату — вместе они двое — ангелы, охраняющие Цушиму Шуджи.       Подобно монархии, которая медленно перерастает в диктатуру, Шуджи остаётся символом, не имеющим реальной причины для существования.       Однако, даже лишённые исполнительной власти, символы имеют вес. Успокоившись, Дазай кладёт открытую ладонь на оконное стекло. Он чувствует стекло под кончиками пальцев, наслаждаясь его холодной, твёрдой реальностью.       Он Дазай. Он не Шуджи.       Он не тот, кем его хочет видеть Мори.       — Я жив, разве этого недостаточно?       — Это для меня. — Ах, он почти мог заплакать. Мори почти удалось заставить это звучать здраво, и Дазай размышляет, что этот человек, должно быть, посещал курсы актерского мастерства. — Мураками-кун предлагает нам начать войну с Гильдией, поскольку они направили предложение о покупке одного из борделей под Парком Окубо в Кабукичо, явно подразумевая, что наше влияние уменьшается после падения твоего отца. Конечно, это было бы головной болью и истощением ресурсов мафии. Ничего такого, о чем тебе стоило бы беспокоиться.       Дазай безразлично фыркает.       — Меня это не беспокоит. На самом деле, мне наплевать на это.       — Значит, мы можем...       — ...Действовать так, как считаешь нужным, — заканчивает за него Дазай, почти прижавшись носом к окну, когда он следит за передвижениями семьи Чуи во дворе. — Не хочу знать. Мне всё равно.       — Хорошо. Спасибо тебе за помощь, Дазай-кун.       — И последнее, — протягивает Дазай, прижимая телефон к уху. — Мне было интересно, не мог бы ты позаботиться кое о чём для меня, Мори-сан.       Мори замолкает, кажется, целую вечность. — Я думаю, это возможно, — соглашается он, после нескольких секунд неуверенного молчания.       — Ты когда-нибудь слышал о парне по имени Юкио Мисима?       — Это может что-то значить.       Желудок Дазая сжимается, но он говорит себе, что это ничего не значит.       Тот факт, что Мори может помнить похожее имя, не означает, что Мисима действительно опасен, особенно после того, как он скомкался, как мокрая бумага, под пристальным взглядом Дазая. Под ударами Дазая.       Такие, как Мисима, определённо не из тех людей, которые сотрудничают с Портовой мафией.       Пока он обдумывает свою просьбу и то, как её сформулировать, гадая, во что это обойдётся, взгляд Дазая блуждает по двору.       Он может мельком увидеть Фуку и её цветастое платье, стоящую под руку с мужем. Чуя отошёл от своих родителей — огненно-рыжие волосы собраны в пучок, его смех разносится по двору, когда он толкает Поля.       Артур взъерошивает его волосы, как он делал бы с ребенком, и Чуя смеётся громче, пытаясь избежать прикосновения, но никогда по-настоящему.       Привязанность обжигает его грудь, яростной хваткой сжимая внутренности.       Чуя.       Чуя, у которого есть всё, что он хочет, чтобы защищать, охранять и прикрывать.       — Я так и предполагал. Этот парень говорит, что у него есть связи с мафией.       Мори издает тихое, почти ребяческое о? — Знает ли он сейчас?       — Возможно, это просто пустые разговоры, но...       — Почему ты спрашиваешь, Дазай-кун? Тебе-то какое дело? — Мори подталкивает его, сладкие и острые слова доносятся до уха Дазая. — Ты никогда не интересовался бизнесом, и особенно самой... морально серой стороной этого.       Прищелкнув языком, Дазай выглядывает в окно.       — Меня не интересует Портовая мафия, Мори-сан. Я только что закончил говорить, что ты можешь делать всё, что, чёрт возьми, захочешь. Но я приказал Мисиме держать рот на замке о некоторых событиях, и мы, возможно, захотим убедиться, что он действительно не болтает лишнего.       На другом конце линии он чувствует, что Мори колеблется.       Он почти слышит, как крутятся шестерёнки в голове этого человека.       — Это больше, чем ты просил у меня за многие годы, и ты, конечно, понимаешь, чем это отличается от требования пустого чека.       — Почему? Я думал, тебя это позабавит.       — Так и есть. Но, боюсь, мне также нужно спросить о деталях.       — Этот парень пристаёт к моему парню, — сдаётся он.       Вот, думает он. Это исключено.       Сосредоточившись на внешнем, он игнорирует ошеломлённое удивление в молчании Мори.       Он дышит — вдох, выдох, медленно, прикасаясь к окну, чтобы заземлиться, — пока мужчина переваривает информацию. Наконец, спустя месяцы, он вслух признался в существовании Чуи самому опасному человеку в своей жизни.       У него есть парень.       Чуя — это помеха. Самое главное, что Чуя находится на радаре Мори.       В более добром мире эта новость не должна была стать неожиданностью для его собственного чёртового опекуна и Дазай не должен скрывать своё прошлое от своего собственного парня. Он и Чуя были вместе некоторое время; на самом деле не так много, но достаточно времени, чтобы родитель узнал.       Он был представлен семье омеги с возможностью когда-нибудь стать её полноценной частью.       Даже сейчас Дазай может видеть Коё из окна. Он замечает дядей Чуи, которые жестикулируют, смеются в своих одинаковых светло-голубых костюмах в западном стиле.       Семья.       Но правда в том, что в мире Мори нет ничего доброго или похожего на семью.       Когда Чуя переехал к нему, мужчина не спрашивал о новом соседе Дазая по комнате, а альфа не испытывал желания уточнять.       "Я делю арендную плату кое с кем", — сказал он, и это было всё.       — Так вот где ты сейчас находишься? Со своим парнем?       — Ты сделаешь то, о чём я просил, или нет? — Дазай рычит, игнорируя вопрос.       Он может сам разобраться с ситуацией, если потребуется; оказать пару услуг наличными и нанять кого-нибудь, кто сделает то, о чём он просит. Даже Одасаку мог бы сделать это, хотя Дазай никогда бы не заставил своего лучшего друга пройти через травму, причинив кому-то боль.       Только не снова.       И Дазай поклялся себе, что он будет защищать Чую от Мори и любых связей с Портовой мафией так долго, как сможет — возможно, всегда— но это? Это совсем другое.       — Я посмотрю, что я могу сделать.       Дазай был рядом достаточно долго, чтобы разглядеть обещание за расплывчатым ответом. — Спасибо.       — Не за что, — говорит Мори. — Я рад, что ты пришёл ко мне, Дазай-кун.       При этих словах альфа с трудом сдерживает фырканье. Значит, теперь ему не всё равно? Опекун года, на самом деле.       Ему интересно, что Мори попросит взамен.       Что бы ни повлекло за собой это одолжение, ему придётся заплатить за него в десять раз больше.       — Просто убедись, что не переусердствуешь. — О, он бы хотел, чтобы Мисима умер. Он хотел бы причинить ему боль. Но... — У парня маленький ребенок, и я не собираюсь делать из ребёнка сироту. Я не монстр.       Он не такой, как Мори.       И он ничего не помнит о своём отце, но ему также нравится думать, что он не похож на него. Несмотря на то, что его кровь временами бурлит от насилия, Дазай старается изо всех сил.       И это—       Это должно что-то объяснять, верно?       — Никто не умрёт, — соглашается Мори. Дазай может представить себе мужчину, кивающего самому себе на стерильно белом фоне своей студии, одного в доме, который всегда казался слишком холодным и пустым, чтобы быть домом. — Я позову Чёрных Ящериц.       — И этого разговора никогда не было, верно?       — Конечно. — Мори хихикает, лёгкий, как серебряная пыль, и такой же холодный.       Я не монстр.       Боже, Дазай надеется, что это правда.       Он надеется, что это не то, что трусливые монстры говорят себе, чтобы спокойно спать по ночам. Он продолжает обдумывать эту возможность, когда вешает трубку Мори и быстро набирает номер Одасаку.       Расхаживая по комнате, всегда возвращаясь к окну в поисках Чуи, Дазай говорит себе, что он просто высматривает омегу.       Это единственная мысль, которая живёт в его голове, пока он ждёт, когда его лучший друг возьмёт трубку. Образ Чуи на грани слёз — уязвимого, такого напуганного, такого сломленного, в ужасе от собственной течки — остаётся запечатанным в его сознании.       Мисима сделал это с ним.       Мисима причинил ему боль, и поэтому Дазай позаботится о том, чтобы Мисима выжил, потому что он не заслуживает лёгкого выхода.       Он не убийца, но и не милосерден.       Но, будучи сам сиротой, он предпочёл бы не обречь сына Мисимы на ту же участь.       Телефон звонит, когда нога Дазая отсчитывает секунды.       Один раз.       Два.       Три.       — Чёрт, — шепчет он сам себе, рука, сжимающая предмет, слегка дрожит. — Ну же, Одасаку. Возьми трубку. Пожалуйста.       Четыре.       Но, независимо от того, сколько лжи он говорит себе, он не может встретиться с Чуей лицом к лицу, пока тонет от стыда.       Вот почему ему нужен Одасаку: чтобы его успокоили.       Чтобы быть понятым без необходимости объяснять. Потому что он не убийца, но… Но, если Мори истолкует его просьбу более творчески, Дазай не будет жаловаться.       — Дазай?       Голос Оды доносится до него с другого конца линии. Он звучит так близко.       Плечи Дазая сразу же опускаются, освобождаясь от напряжения, которое сковывало его до этого момента.       Хорошо знакомый голос вызывает улыбку на его лице. Мягкая улыбка облегчения, потому что этот голос всегда означал "теперь я дома".       — Привет, Одасаку.       — Ты в порядке? Всё в порядке?       С тихим вздохом Дазай отстраняется от окна.       Чуя и его семья исчезают из его поля зрения, когда он поворачивается спиной к оконному стеклу.       — Мне нужно было услышать твой голос.       Одасаку колеблется, даже его молчание окутывает Дазая тёплой и знакомой уверенностью. — Ты должен быть с Чуей-куном.             — Да, — бормочет он, — я знаю.       Но ему также нужно поговорить о собрании руководителей, и Мори — это единственное, чего Чуя не должен знать; это единственный секрет, который Дазай будет хранить до самой смерти.       В любом случае, это ненадолго.       Он никогда не собирался жить долго, но он проживёт хорошую жизнь. Когда-нибудь у них с Чуей появится домашнее животное, и у них будет хорошая нормальная жизнь, и Дазаю не придётся беспокоиться о том, что он когда-нибудь причинит ему боль правдой.       Потому что Дазай любит Чую больше, чем саму любовь.       Конечно, он любит омегу больше, чем самого себя.       Его спаситель.       Его возлюбленный.       Его пара.       Накахара Чуя — это всё, чего хочет Дазай, всё, чем он владеет.       Но он должен был знать, что это также означало бы, что счастью не суждено длиться вечно: всё это ускользнёт у него между пальцев, как песок, как пыль, и он ни за что не будет хвататься.       "Если это станет слишком, уходи", сказал ему Чуя.       Дазай должен был знать, что Чуя собирался уйти первым.