Paperweight

      Прошлое никогда по-настоящему не умирает.       Мы сыновья своих родителей. Мы наследуем их грехи.       И, просматривая отчёт с последнего совещания исполнителей, который Анго прислал ему "для информации", Дазай чувствует, как призраки прошлого давят ему на плечи.       Неизвестные призраки, безмолвные призраки.       Когда он просматривает отчёт, его желудок сжимается, и в нём закипает тревога. Мори пытается вовлечь его. Анго заботится о его безопасности. Чуя думает, что знает его, в то время как исполнители с радостью избавились бы от него, и во всём этом, в этом море людей, которые чего-то от него ожидают, Дазай устал бороться — сломленный, согнутый и на грани исчезновения.       Иногда он думает, что был готов умереть в тот же день, когда родился.       Может быть, в конце концов, он сын своего отца. Они вернулись в Йокогаму на следующий день после возобновления клятвы Поля и Артура.       Дазай почти полностью пропустил церемонию. Он прятался в комнате Чуи, надеясь, что его парень будет слишком занят празднованием со своими дядями, чтобы заметить его отсутствие.       В конце концов, Дазай привык к тому, что его отсутствие остаётся незамеченным. Это было утешительным лейтмотивом всей его жизни: он мог бы уйти, и никто бы этого не увидел.       Никто не будет возражать.       Брешь в структуре мира, оставленную его исчезновением, можно было бы достаточно легко заполнить.       Но он должен был знать, что с Чуей всё должно быть по-другому.       Очевидно, его отсутствие нашло отклик.       Чуя одарил его мрачным выражением лица, как только он присоединился к группе — очевидно, после того, как Поль произнёс неловкую пьяную речь — и продолжил наказывать его пассивно-агрессивным молчанием после церемонии. Несмотря ни на что, Дазай не стал ничего объяснять.       У него были свои причины, и они должны были хранить молчание.       Ему нужно было услышать голос Одасаку, чтобы успокоиться, напомнить себе, кто он такой и кем он не является.       Иногда он нуждается в своём лучшем друге больше, чем в Чуе, и он продолжает говорить себе, что это нормально.       Как бы то ни было, Чуя в конце концов преодолел своё раздражение.       Дазай никогда не сомневался, что так и будет. В конце концов, он знает своего Чиби. Он знает все входы и выходы и всё, что ему говорят. Он знает, что Чуя тоже не любит долго злиться.       Чтобы убедиться, что течка не будет слишком мучительной во время обратного пути в Йокогаму, Дазай также не давал Чуе спать большую часть ночи после церемонии.       Он осыпал омегу поцелуями, вниманием и сладкими словами, и скрытые, осторожные прикосновения в конечном итоге довольно легко растопили остатки гнева Чуи. Стоны, которые он не мог сдержать, эхом отдавались в тишине дома.       На следующее утро Чуя послушно сел в поезд, надев светло-голубой свитер и пальто Дазая.       Он также украл шотландский шарф — любезно предоставленный во время одной из многочисленных поездок Анго за границу — и прижал плюшевого цыпленка к груди. Кокон делал температуру его тела, низкую из-за течки и вынуждавшую искать контакта с альфой, менее некомфортной. Ношение одежды Дазая также успокоило беспокойство Чуи, окружив его ароматом альфы.       Таким образом, поездка на поезде пролетела быстро.       Без происшествий, как и положено поезду, за окнами мелькают горы, леса и озёра, а пейзаж за окном сливается в вихре синего и зелёного.       Чуя заснул, положив голову на плечо Дазая, крошечная струйка слюны стекала с его приоткрытых губ, а ресницы вздрагивали каждый раз, когда поезд трясся.       Чуя уже тихо посапывал, когда телефон Дазая завибрировал.       От: Мори       > Кое о чем уже позаботились.       Он не ответил.       Ему не нужно было знать или спрашивать о деталях.       Ему было наплевать на Мисиму или на то, уважил ли Мори его просьбу не перегибать палку.       Вместо этого он запустил пальцы в длинные волосы Чуи, целуя его в щеку, чувствуя веснушчатую кожу под своими губами, пока тот спал. Омега уткнулся носом в бок Дазая. Он пробормотал что-то, что звучало уморительно, как "свиные булочки", и тихо засопел, погружаясь в сон, о чём бы он не мечтал. Скорее всего, еда.       Дазаю это показалось настолько милым, что он не сдвинул Чую с места даже после того, как его рука онемела, а пейзаж снаружи сменился с зелёной местности и пологих холмов на серые бетонные и стеклянные небоскребы.       Теперь, когда они дома, Дазай обнаруживает, что задаётся вопросом, какие шрамы оставит это путешествие, эта течка, первая из многих в их жизни.       Если это все изменит. Если что-то когда-нибудь будет по-прежнему.

———

      От: Чиби       > [загрузить изображение]       Дазай Осаму ненавидит свою жизнь.       Он смотрит на изображение, крепче сжимая телефон, а другая его рука сжимает карандаш, который он держит. Он пристально смотрит на экран, как будто моргание может привести к исчезновению изображения. У него пересыхает в горле, и он задаётся вопросом, слышит ли кто-нибудь в кабинете его бешено бьющееся сердце.       На том, что безошибочно является селфи, Чуя стоит на коленях на кровати, одетый только в наполовину расстёгнутую светло-голубую рубашку.       Облизывая губы, Дазай впитывает каждую деталь — треугольник кожи, выглядывающий из-под его рубашки, которую украл маленький вор, пряди рыжеватых волос, выбившиеся из косы Чуи, румянец на его щеках и искорки в его глазах. Ткань плохо прикрывает веснушчатую кожу Чуи, и на теле омеги открывается галактика из миллиона звёзд.       Когда он жадно впитывает каждую деталь фотографии, которую только что прислал ему его бессердечный парень, Дазай слишком остро ощущает, как его сердце начинает бешено колотиться в висках. Как оно пульсирует. Дазай сглатывает комок ваты в горле.       Он пытается.       Внезапно кажется, что весь кабинет знает, что узел — ах, какая ирония — перекрыл его трахею. Зверь предков в его животе рычит при виде обнажённых бёдер Чуи, выглядывающих из-под его рубашки, нежный свет позднего утра целует кожу.       Теперь телефоны омег следует забирать, пока у них течка, а у их партнёров экзамены.       Несмотря на заявления рыжего о том, что он "контролирует свою течку" (абсурд) и "способен справиться с этим в одиночку" (ещё более абсурдно, когда Дазай умирает от желания помочь), течка Чуи оказалась невыносимой.       Когда Дазай позволил Чуе поспать тем утром, целуя рыжевато-красные волосы, выглядывающие из-под одеяла, он не думал, что Чуя напишет ему— это. И к тому же чертовски рано. Ещё только полдень.       Чуя казался измученным, по крайней мере, Дазай думал, что ему понадобится отдых в течение дня.       Вместо этого не прошло и трёх часов с тех пор, как он вышел из дома, а они уже здесь. Дазай только что открыл свою книгу и углубился в вопрос, а Чуя присылает ему намекающие фотографии, а Рампо осуждает его с другого конца стола.       К черту его жизнь, на самом деле. К чёрту его образование. А Дазай всего лишь человек — и при этом далеко не благородная душа.       Это не пошлая фотография, и большинство людей вряд ли сочли бы её за секстинг, но это намек. Это горячо, но не откровенно. И в каком-то смысле это намного хуже, потому что разум Дазая сходит с ума, заполняя пробелы.       Он представляет, как свет ласкает обнажённую кожу Чуи, и красные следы пальцев, оставленные прошлой ночью, рисуют ноги Чуи, как шедевр. Засосы и укусы покрывают бёдра омеги, едва заметные из-под подола рубашки Дазая, с тех пор, как он прижал Чую к кровати, чтобы лизать его задницу, пока тот не закричал от перевозбуждения и удовольствия. Пока он больше не мог говорить, бормоча "пожалуйста", "да" и "боже" в череде бессмысленных молитв.       Дазай почти ощущает невидимый след, который он оставил на своём возлюбленном, даже через фотографию, его пахучие железы набухают, а ноздри раздуваются при одном воспоминании о том, что на Чуе не было ничего, кроме его запаха.       Игнорируя пронзительные зелёные глаза Рампо, метающие кинжалы с места напротив, Дазай набирает ответ.       От: Скумбрия       > Я возвращаюсь домой. Подожди меня.       От: Чиби       > хм       > я не знаю       От: Скумбрия       > Прочитай это ещё раз как команду       От: Чиби       > не сработало       Дазай мысленно закатывает глаза.       Когда Чуя успел стать таким дерзким? Он не был таким, когда они встретились.       Он не был так уверен в себе, когда они начинали свои отношения.       Это заставляет Дазая задуматься, становиться ли Чуе лучше; залечивают ли они раны, оставленные такими, как Мисима.       Если они вместе добиваются прогресса.       От: Скумбрия       > ЧИБИ       > Ты жесток       > дай мне хотя бы время добраться домой       От: Чиби       > Я мог бы подождать.       > полагаю, это зависит от того, насколько ты быстр.       Чёрт.       Возможно,Чуе недостаточно комфортно со своим телом, чтобы отправлять более откровенные фотографии, но Дазаю не нужны никакие фотографические подсказки, чтобы знать, что делает омега — где блуждают его руки, и как именно Чуя заботится о себе.       Альфа смотрит на телефон, прикусывая внутреннюю сторону щеки.       Затем он смотрит на макет экзамена перед собой — серию сухих, очевидных вопросов, которые его не волнуют.       Еще пять минут, говорит он себе, а потом он побежит домой. Один вопрос.       Только один.       — Пожалуйста, уходи, — говорит Рампо, вытаскивая его из его собственных мыслей. Его голос звучит ясно и чётко в мешанине мыслей Дазая. — Твой запах теперь отвратителен и отвлекает.       Не поднимая головы, Дазай ухмыляется. — Ревнуешь, Рампо-сан?       — Если бы. По и я сдержанны. — Глаза Рампо обостряются, их изумрудно-зелёный цвет становится холодным, когда он оценивает реакцию Дазая. — Ты можешь поискать это слово в словаре, поскольку ты явно с ним не знаком.       — Ав. Я рад, что у вас двоих всё идёт хорошо.       — Ты слышал, что я сказал?       — Ага, — говорит он, делая ударение на букву а. — Я игнорирую тебя.       Пожав плечами, игнорируя довольный смешок Дазая, Рампо кружком обводит один ответ на бумаге.       Он проходит пробный тест так, словно это самая простая вещь на земле — как будто вопросы оскорбительны своей предсказуемостью. Дазай знает людей, которые плакали перед таким же испытанием.       Люди, которые сдались.       Люди, которые разрыдались во время самого экзамена, потому что Фукучи-сенсей — отъявленный ублюдок, получающий удовольствие от разрушения университетской карьеры.       И Дазай признает, что некоторые части пробного экзамена могут быть структурированы так, чтобы быть намеренно сложными, но это… легко, в общем и целом. Глупо легко.       Но для Рампо? Это даже не легко, это скучно.       Молча, Дазай смотрит на карандаш в руке Рампо, который уверенно летает над вопросами и обводит другой ответ — Вопрос 45; Ответ: А.       Дазай ответил Б.       Он догадывается, что в классе они увидят, кто был прав.       Тем не менее, Дазай не может заставить себя заботиться о школе и тестах сейчас, когда изображение полуобнажённого Чуи отпечаталось на тыльной стороне его век.       — Ты обрекаешь себя на неудачу, я надеюсь, ты это понимаешь, — говорит Рампо, рисуя маленькие рожицы рядом с ответом, который он только что обвёл— грустные рожицы, сердитые рожицы, а затем звёздочки и бессмысленные кандзи, просто чтобы занять руки. — Быть настолько одержимым отношениями не может быть хорошо. И ты тоже отвлекаешься. Это скучно.       Дазай пожимает плечами. — И всё же я по-прежнему единственный человек в этом университете, который может соперничать с тобой.       — Ты? — Спрашивает Рампо, прищурив глаза. — Ты слишком предсказуем, чтобы быть соперником. И ты провалил последнее испытание.       Дрожь пробегает по спине Дазая.       Да. Об этом.       — Я даже не сдавал последний тест, — хрипло говорит он.       В тот день он чувствовал себя не совсем самим собой. Он даже не мог выползти из постели.       Иногда такое случается.       Иногда он просыпается, и на его грудь давит камень, и неделями подряд просто невозможно что-либо сделать.       Мори поговорил с деканом, и они разрешили ему отдельно сдать восстановительный экзамен. Всё очень просто. Ему не нужно было слышать грубые слова, брошенные в разговоре, чтобы знать, почему они позволили ему пройти второй тест — страшные слова, такие вроде депрессивные эпизоды, антидепрессанты и суицидальные наклонности.       Ему не нужно было их слышать.       Всё, что он знает, это то, что в конце концов он будет сдавать тест отдельно, получит пятёрку, и на этом всё закончится.       Но он не может признаться ни в чём из этого Рампо, верно?       Он не может показать слабость.       — И это единственный способ, которым ты можешь провалить его, — говорит Рампо. — Не показывается.       — Интересно, как пройдёт этот, — возражает он так спокойно, как только может.       — Если ты вообще появишься.       — Я так и сделаю.       — Так ты говоришь, так ты говоришь. А пока, можешь ли ты, по крайней мере, держать свой запах в узде? Отчаяние отвратительно, ты пахнешь, как собака, — отвечает Рампо, глядя поверх плеча Дазая и хмуро поджимая губы. Он всё ещё рисует узоры на одном углу листа. — Люди пялятся.       — Как будто тебя когда-либо волновало, что другие люди пялятся, Рампо-сан.       На секунду они оба ухмыляются.       Нет, им всё равно. Они никогда этого не делали.       Они никогда не заботились о том, чтобы быть чудаками, гениями, аутсайдерами и нарушителями спокойствия.       Единственная причина, по которой Дазай не бросил этот дурацкий университет, — это кипящее соперничество с Рампо — ну, и пособие, которое Мори вынужден давать ему, пока он не закончит учёбу.       — Иди, — говорит Рампо, отмахиваясь от него. — Кстати, А правильный ответ на 53-й вопрос.       Дазай хмурится. — Я ответил Б, — говорит он.       — Я знаю, что ты это сделал. И это неправильно.       — Я сомневаюсь в этом.       — Ты всё слишком усложняешь, Дазай, — говорит Рампо. Так или иначе, это звучит глубже, чем просто 53-й вопрос. — Это путает твои рассуждения. Иногда всё настолько просто.       На секунду Дазай задумывается над этими словами.       Вопрос касался логической концепции, и ответ казался простым — даже очевидным.       Однако в последнее время он стал бояться простых ответов на очевидные вопросы.       Кажется, он переоценивает их до такой степени, что совершенно неправильно понимает ситуацию.       — Посмотрим, — решает он.       Но голос говорит ему, что Рампо прав, а он ошибается, и да: всё настолько просто.

———

      В тот момент, когда Дазай заходит в квартиру, Чуя уже на нём, одетый только в рубашку и с раскрасневшимися щеками, обвивает руками шею Дазая и тянет его вниз.       Это восторженно, нетерпеливо, немного застенчиво от "я-действительно-не-мог-больше-ждать".       Сладкий запах смазки ударяет в ноздри Дазая, острый, насыщенный и обволакивающий.       Из его груди вырывается рокочущий звук, нечто среднее между стоном и напевным "эй".       — Ты слишком долго, — рычит Чуя.       А, точно: течка также делает Чую дерзким.       Вместо ответа Дазай наклоняется, чтобы поцеловать его. Он нежно берёт нижнюю губу Чуи зубами и посасывает её, вытягивая из другого довольное мурлыканье.       — Я буквально бежал всю дорогу от станции, милый, — шепчет он, прижимаясь губами к губам Чуи, зарываясь руками в шелковистый беспорядок его волос — его пальцы добрались до косы, путаясь в ней, освобождая пряди и слегка потянув за них.       Признание является свидетельством его преданности, потому что Дазай не бегает.       Каждый раз, когда Чуя отправляется на пробежку или объявляет, что пойдёт в спортзал, он падаёт на диван и клянется, что скорее умрет, чем пошевелит хоть пальцем.       Из-за этого признание растягивает улыбку Чуи и зажигает огонёк в его глазах. — Как великодушно, — говорит он.       Его голос наполнен буйным, нескрываемым ликованием, от которого желудок Дазая превращается в небо, полное бабочек.       — Звонил Чиби, — растягивает он.       — Конечно, я так и сделал. Я скучал по тебе.       Боже, думает Дазай, я тоже. — Чиби очарователен, когда он так возбужден, что даже не может дождаться меня.       — Как будто тебе это не нравится, ха?       — О, мне это нравится. Я чрезмерно благодарен, — бормочет он, пользуясь случаем, чтобы сбросить туфли, одновременно сбрасывая с плеч огромное серое пальто бездумными, быстрыми движениями.       Чуя скулит, лишённый своего драгоценного контакта и источника тепла, пока Дазай раздевается.       Дерзкий, Дазай снова напевает себе под нос. Это очень мило.       Это безумная любовь.       Однако, в тот момент, когда его обувь и пальто падают на пол и убираются с дороги, руки Чуи снова оказываются на нём. Они тонут в тёмных локонах, расчесывая растрёпанные пряди.       Чем дольше Дазай позволяет им расти, тем более вьющимися они становятся.       Ему было наплевать на это, но Чуя клянётся, что он любит это.       Его губы на губах Дазая, и его пальцы двигаются быстро, и его запах повсюду — нуждающийся, голодный.       И, возможно, Рампо прав: Дазай — дурак, обрекающий себя на эффектный провал. Может быть, ему не следует игнорировать надвигающиеся экзамены, но он не хочет.       Если ему осталось жить не так уж много времени — а его предчувствия редко ошибаются— то, по крайней мере, Дазай хочет жить с Чуей так долго, как только может.       Всю свою жизнь Дазай искал место, где можно просто отдохнуть. Ему потребовалось более двадцати лет, чтобы понять, что всё это время он искал человека. Не где-то, а с кем-то.       Всё ещё с улыбкой на губах, он поднимает Чую на руки. Он надеется, что его позвоночник не сломается, когда он возьмёт омегу и поднимет его, но он рискнет. Чуя тихо взвизгивает, цепляясь за плечи Дазая и обхватывая его ногами за талию, позволяя поднять себя.       Руки Дазая крепко и верно держатся за бёдра Чуи, его губы мягкие на губах омеги.       И, даже если Дазай уверен, что после этого его мышцы будут болеть (он даже бегал, ради всего святого! Это больше физических упражнений, чем у него было за последние месяцы), оно того стоит.       Потому что есть что-то захватывающее в смехе Чуи, в его поцелуях, в его руках и в том, как его голые бёдра прижимаются к талии Дазая. В том, как он чувствует, что Чуя твёрд и готовым прижаться к его телу.       — Я не знал, что ты тренируешься, — усмехается Чуя, прекрасно зная, что Дазай этого не делает.       — Ах, Чуя думает, что он забавный.       — Прошу прощения, я забавный. А ты... — он целует кончик его носа. — ...ты не слишком слаб для Скумбрии.       — А ты, — шепчет Дазай, оставляя поцелуй на губах Чуи, — представляешь угрозу.       Чуя хихикает, обвивая руками шею Дазая.       — Спасибо, — говорит он торжествующе, смело и соблазнительно. — Знаешь, мне нравится вид отсюда.       Дазай ухмыляется, адреналин и похоть заставляют его тело петь. — Чуя признает, что он невысокий?       — Хах. В твоих мечтах.       По крайней мере, это то, что Чуя пытается сказать, но комментарий прерывается поцелуем со слишком большим количеством зубов, слишком большой потребностью.       Они всё ещё целуются, когда Дазай несёт Чую в свою спальню, задевая по пути несколько углов и сбивая дешёвую лампу, которую никто не потрудился поднять, роняя омегу в их гнездо и падая на него.       От сладкого запаха смазки Чуи в воздухе у Дазая кружится голова.       Напряжение нарастает с каждым поцелуем, с их притирающимися телами, голодными руками и исследующими прикосновениями.       Он ползёт над Чуей, чтобы сделать засос на его шее, чувствуя, как позвоночник рыжего выгибается под ним.       Бездумно Дазай избавляется от своей рубашки. Он выскальзывает из брюк, нижнего белья и носков, оставаясь только в бинтах. Хотя его рубашка — это остаётся на Чуе. Это трофей Чуи, и он может оставить его себе. В любом случае, это так несправедливо по отношению к нему.       Дазай на мгновение переводит взгляд на своего возлюбленного, и его сердце делает сальто назад.       Внезапный воздушный пузырь в животе заставляет его вздрогнуть. Смотреть на Чую — всё равно что задержаться на вершине американских горок — поднимаешься всё выше, ожидая падения.       — Прости, что испортил тебе день в библиотеке, — напевает Чуя, растягиваясь под ним и играя с маленькими волосками на затылке Дазая. Однако он ухмыляется.       С ухмылкой, касаясь губами шеи омеги и зависая над точкой пульса, Дазай качает головой.       — Конечно. Чуя звучит подавленным.       — Правильно. — Дразнящие руки Чуи скользят по бинтам, спускаясь вниз по его шее, накрывая широкие плечи Дазая, прежде чем просунуть пальцы между бинтами. — Да, у тебя есть я. Я ни за что не извиняюсь.       — Хмм. У кого-то хорошее настроение.       Чуя сияет. — Это была хорошая течка.       И это впервые, и это их победа.       Но как раз в тот момент, когда Дазай собирается опуститься ниже, чтобы погрузить свой нос и рот в промежность Чуи, страстно желая слизать каждую каплю сладкой жидкости и взять всю его длину губами, омега отступает.       — Нет, — говорит он, выпрямляя спину.       Дазай моргает.       — ... Нет?       Слегка надув губы, Чуя смотрит в ответ. — Да, подожди секунду.       — Что случилось, детка? Я думал, кто-то здесь устал ждать.       — Так и есть. Я был. Но у меня также есть просьба.       — Ты становишься немного слишком дерзким, любимый, — Дазай напевает в ответ, наклоняясь с полуопущенной улыбкой.       Он сразу видит, что это был неправильный выбор слов, потому что выражение лица Чуи становится жёстче, и он отступает.       — Я серьёзно.       Дазай останавливается, всё ещё склонившись над другим, глядя на него сверху.       — Конечно, милый, — поправляет он мягким голосом. — Спрашивай прямо сейчас.       Пожалуйста, не спрашивай о том, о чём, как я думаю, ты спросишь, думает он.       Однако он никогда не был хорошим игроком.       — Ничего, если мы размотаем твои бинты?       Чёрт.       Вот они снова идут.       В последнее время было трудно не заметить разочарованные взгляды, которые Чуя бросает на него всякий раз, когда он заходит под душ или в ванну с полностью забинтованными шеей и руками, прося Чую уйти, когда ему действительно нужно помыться.       Чуя чего-то ждёт от него — открытости, близости. Доверия.       — Я не знаю, — говорит Дазай, облизывая губы. — А я должен это делать?       Вспышка боли пронзает лицо Чуи. — Конечно, нет. Ты не должен этого делать. Но я просто подумал, может быть, мы могли бы... двигаться вперёд. Если бы ты мог мне доверять.       Когда он смеётся, это безрадостно. — На самом деле ты не хочешь этого бремени.       — Дазай. — Не ‘Саму. Он не знает, почему это имеет значение, почему это так больно, но это заставляет Дазая дрожать. Он неуверенно облизывает губы. — Если это абсолютное нет, то всё в порядке. Я буду жить с этим. Но можешь ли ты, по крайней мере, быть честным со мной относительно того, почему ты продолжаешь говорить мне подождать, когда очевидно, что мы ничего не добьёмся? Я не тупой. Я заметил закономерность.       Угх.       Прикидывайся дураком, Дазай, говорит он себе, прикидывайся дураком.       — Что? Здесь нет закономерности, и мы делаем шаги вперёд...       — Дазай.       Ах, чёрт.       — Это не абсолютное нет, — он идёт на компромисс, бросая взгляд на плюшевые игрушки в гнезде. Часть его надеется, что они взбунтуются только для того, чтобы спасти его от этой засады.       — Тогда что?       — В конечном итоге это испортит настроение.       Вздохнув, Чуя поднимает руку, чтобы обхватить щеку Дазая. Его глаза блуждают по его лицу, раздражение сменяется мягким пониманием. — Если это тебя беспокоит, клянусь, этого не произойдёт. Я обещаю. Ничто из того, что ты мог бы мне показать, никогда не испортило бы настроение или того, что я чувствую к тебе. — Пауза. — Ты ни за что не отпугнёшь меня, 'Саму.       Я слишком сильно люблю тебя для этого. Это остаётся невысказанным, но не неуслышанным.       На мгновение Дазай колеблется. — Ты уверен?       — Да. — Чуя садится, в его голосе натягивается струна — тонкая, хрупкая нить, готовая оборваться. Он сглатывает, блуждая глазами по лицу Дазая. — Дай мне посмотреть на тебя.       Это мольба, несмотря на грубый тон — как будто Чуя говорит сквозь песок, осознавая, что загоняет Дазая в угол, в то время как альфа испробовал все возможные пути к отступлению. Теперь бежать больше некуда. Это тупик.       Поэтому, хотя он и не уверен, что хочет этого, Дазай отталкивается и протягивает Чуе свою открытую руку — ладонью вверх, с вытянутыми пальцами.       — Ты реально мазохист, Чиби, — бормочет он. — Дерзай. Разверни их.       Его голос звучит немного глухо и бесцветно, но он всё равно тихо кивает, когда брови Чуи подпрыгивают в безмолвной просьбе.       Он просит разрешения, а Дазай идёт на компромисс.       Как только его парень снимает марлю с его ладони с чем-то похожим на молчаливое благоговение, плечи Дазая немного расслабляются. Пальцы Чуи осторожно разглаживают бинты, обнажая его кожу с предельной деликатностью.       Однако он никогда не прерывает зрительный контакт, голубые глаза устремлены на Дазая и заверяют его, что он отступит, если Дазай этого захочет.       — Я просто займусь руками, хорошо? — Бормочет Чуя, и Дазай дрожит. — Чтобы это не ошеломило тебя.       — Да, пожалуйста.       — Тогда ты скажешь мне, устраивает ли тебя большее, или ты хочешь остановиться.       — Да, — бормочет он, почти как в тумане.       Распутывая каждый дюйм марли, Дазай задерживает дыхание.       Когда Чуя освобождает правую руку, становится очевидно, что они оба ждут знака дискомфорта, который так и не появляется. Затем он переходит к левой руке.       Прежде чем Чуя успевает спросить, Дазай сам разматывает бинты у себя на шее. Он не совсем готов к тому, что кто-то прикоснётся к его горлу без прикрытия из белой ткани, которое всегда сопровождало его, но он может показать Чуе, что под ним.       Он покажет ему.       Чуя ждёт, сидя со скрещенными ногами перед Дазаем; терпеливый, увлечённый процессом, который больше похож на ритуал.       После нескольких минут тяжёлого молчания марля, прикрывавшая верхнюю часть тела Дазая, валяется на полу, сброшенная и брошенная, как змеиная кожа.       Впервые за долгое время Дазай обнажен.       По-настоящему, реально голый.       Никто не видел его таким уже много лет — ни Анго, ни Одасаку. Никто, кроме Чуи.       — Вот, — говорит Дазай, немного стесняясь шепота.       Вот.       Это я, он имеет в виду: сломленный, не приводящий в восторг.       Отвратительный, человеческий я.       Чуя мгновение молча смотрит на него, широко раскрыв глаза, переполненные вопросами. Затем он придвигается ближе, и его рука ложится на костяшки пальцев Дазая.       — Я... — Остальная часть предложения Чуи проглатывается, когда он пытается дышать. — Я не понимаю.       Дазай действительно не может винить его.       Под бинтами ничего не было. Ни ран, ни шрамов, ни синяков, ни даже порезов.       В нём нет здорового сияния тела, которое частно видит много солнечного света, и красные пятна отмечают те места, где края марли слишком сильно врезались в кожу, но в этом нет ничего ужасного или необычного.       Просто огромное, нормальное, ужасное пространство плоти.       Только вены, фиолетовые и синие, и редкие старые шрамы, которые он получил в детстве — белые, с неровными краями, луны более толстой коже.       Дазай не может назвать ни день, когда он их получил, ни причину.       Говорят, что тела разговаривают, а шрамы рассказывают истории, но его раны немы и слепы.       Глаза Чуи сужаются. — Ты хочешь объяснить, милый? Поможешь мне понять?       — А что тут объяснять? Это отвратительно.       Он пожимает плечами, как будто это действительно не имеет значения, но Чуя придвигается ближе.       — Это не отвратительно. Боже, ‘Саму, это не так. Но я не вижу того, что видишь ты, — говорит Чуя, блуждая глазами по коже. Нетронутая, неприкрытая человеческая кожа. — Вот почему я попросил тебя объяснить.       — Я — это тело, — бормочет он, глядя на свои руки. — Такое чувство, что мне здесь не место. Я смотрю на это, и мне хочется вспороть свою плоть и посмотреть, будет ли внутри хоть чуточку менее разочаровывающим, чем это.       — Ты не разочаровываешь.       — Я такой и есть.       — Ты совершенно нормальный. Я не понимаю.       — И я не уверен, что смогу объяснить, — говорит альфа.       Просто так оно и есть.       Чуя кивает. Он поднимает руку, чтобы коснуться обнажённого плеча Дазая, и по тому, как его глаза слегка расширяются, Дазай понимает, что омега ожидал, что он сломается от этого прикосновения. Рассыплется. Честно говоря, он сам удивлён, что даже не вздрогнул. — Я просто не понимаю, зачем тебе прикрываться этой дрянью.       — Бинты помогают мне чувствовать себя в безопасности.       — Хорошо, но почему?       — Это просто происходит, — бормочет он. — Это нерационально, это просто— так оно и есть. — Он бы навредил себе, если бы мог. Но, не будучи поклонником боли ради боли, он никогда не осмеливался причинить вред этой тюрьме, которую так сильно ненавидит. Проклятый храм, от которого он не может избавиться, но тем не менее ненавидит. — Мне очень жаль, Чуя. Я знаю, ты ожидал увидеть раненое животное, кого-то, кого можно успокоить, а не ненормального с призрачными шрамами. Мне жа—       — Ты прекрасен.       — Что? — Дазай хрипит.       — Ты прекрасен, и ты не сумасшедший, и я люблю тебя. — Чуя произносит каждое слово немного громче, чем раньше, его сила наконец заставляет Дазая вздрогнуть. — Я люблю тебя, — повторяет он. Это также означает сотню других вещей: всё в порядке, ты в безопасности, и я больше не буду спрашивать. — Призрачные шрамы всё ещё шрамы, и ты прекрасно их носишь, ‘Саму. Ты такой храбрый. — Его пальцы вальсируют по ключице Дазая, обводя её края, как будто он пишет стихи по пунктирным линиям вен. — Спасибо.       Вдыхая, Дазай позволяет Чуе прикоснуться к нему.       Это как встреча в первый раз, интимная, напряжённая и немного неловкая, оставляющая невидимые следы молчаливой нежности. Когда он проводит мягкими подушечками пальцев по своему телу, прикосновения Чуи не торопятся.       Это обрушивается на Дазая как дождь — лёгкая морось, неожиданная, но не недобрая.       Дазай остаётся неподвижным, позволяя Чуе прослеживать узоры и маршруты на его обнажённой плоти — вены, мышцы, старые шрамы и невидимые шрамы, а также правду, которую скрывает Дазай.       — Могу я спросить об этом шраме? — Бормочет Чуя через некоторое время. — Ничего страшного, если ты не хочешь отвечать. Пока он говорит приглушённым голосом, его рука касается похожего на царапину шрама на правом предплечье Дазая.       А, думает Дазай. Тот самый.       Гражданскому глазу это могло бы показаться острым когтём, вонзившимся в плоть. Нападение животного или неудачное падение.       Ему было шестнадцать, и Одасаку спас ему жизнь в тот раз. Это был всего лишь один из многих случаев, когда Одасаку помогал ему. Тогда он оттолкнул его с линии огня снайпера, когда они шли домой из школы.       — Я упал, — бормочет он.       Это неправда, но это также проще, чем объяснять, что кто-то из Триады пронюхал, что единственный сын предыдущего босса Портовой Мафии был ребенком, живым и находился на попечении Огая Мори.       Дазай так и не узнал, чего добивалась Триада в результате этой попытки убийства — убить его или причинить ему боль, достаточную для похищения. Всё, что он помнит, это шипение воздуха, звук рвущейся школьной формы и бинтов, и багровую боль от пули, задевшей его руку.       Голос Одасаку, зовущий его по имени.       Руки его друга отталкивают его с траектории другой пули, просвистевшей рядом с ними и попавшей в дерево.       Это был первый и последний раз, когда кто-то пытался его убить. По сей день Дазай не может отделаться от мысли, что снайпер подвёл его.       Принимая ответ, Чуя замолкает.       — Ну, это тоже красиво, — говорит он снова, громче, и желудок Дазая сжимается.       Другие называли его красивым, но никогда не показывали те части, которые он ненавидит.       Он вообще не любит себя, но свою кожу? Это просто отвратительно. Но пальцы Чуи танцуют на коже Дазая, рисуя на её поверхности, и Дазай не может придать этому смысл. Так долго он боялся увидеть себя в зеркале, испытывая отвращение к бренности своего тела.       Он ненавидит это, ненавидит себя и—       — Ты говорил мне это раньше, поэтому я понимаю, что сейчас это может показаться устаревшим, но, пожалуйста, поверь мне, когда я это говорю, — бормочет Чуя, — Ты идеален.       — ...Чуя просто проявляет доброту.       — Нет, 'Саму. Я серьёзно.       — ...       — Действительно.       — Я думал, ты нетерпеливый, — сдавленно бормочет Дазай.       В основном, это попытка отвлечь внимание Чуи на что-то менее вызывающее.       Вместо этого пальцы омеги останавливаются на груди Дазая, прямо над сердцем. Тёплое давление ладони Чуи заменяют лёгкие, как бабочки, кончики пальцев.       — Я такой, — говорит Чуя, слегка надув губы. —И я хочу тебя. Конечно, я это делаю. Но я также... — Его голос затихает. Кажется, он рассеян, потерян в теле Дазая, захвачен его кожей, вздымающейся грудью, нежным изгибом мышц и шеи. Вдыхая, Чуя сглатывает и моргает, словно напоминая себе, что у него всё ещё есть предложение, которое он оставил висеть, оставив Дазая ждать. — Но кроме того, это важно. Ты храбрый ‘Саму. Спасибо, что показал мне свою кожу. Это очень много значит.       — Мне жаль, что это всего лишь руки, но я не могу—       Улыбка Чуи достаточно остра, чтобы заставить сердце обливаться кровью.       — Всё в порядке. На самом деле, этого более чем достаточно, — успокаивает он его. — Спасибо тебе за доверие ко мне. Можно я тебя поцелую? — спрашивает он, как будто Дазаю нужно время, чтобы привыкнуть к мысли, что кто-то прикасается к его обнажённой коже.       Вместо ответа Дазай наклоняется первым, захватывая губы Чуи и окружая его бёдра.       Он толкает Чую обратно на кровать, наслаждаясь нежным, пробирающим до костей теплом прикосновения кожи к коже, нетерпеливыми руками ощупывая спину своего возлюбленного.       И в кои-то веки он позволяет Чуе тоже исследовать себя.       Он уступает прикосновениям мальчика, позволяя нежным рукам прикасаться к нему, благословлять его, ломать его и строить заново.       И если он не говорит я люблю тебя, то это потому, что слова звучат упрощённо.       Это потому, что сердце Дазая разрывается, а его разум спокоен, и он — впервые в своей несчастной жизни — именно там, где ему предназначено быть.       Много часов спустя, когда солнце опускается за горизонт, багрово-красный цвет сменяется фиолетовым, синим и чёрным, Чуя думает, что ему повезло.       Дазай читает Чехова рядом с ним, мягко расчёсывая пальцами рыжие волосы, и запах покоя — желанный призрак в комнате.       Ленивые ласки Дазая вгоняют Чую в сонливость, но он, конечно, не жалуется.       Он долгое время владел вниманием своего альфы, и теперь удовлетворённые потребности его течки заставили его успокоиться, а послевкусие превратило его мозг в довольную кашу.       Мягкое мурлыканье Дазая накрывает чувства Чуи, как горячее, уютное одеяло, и впервые за долгое время рыжеволосый чувствует себя по-настоящему любимым, которому доверяют.       Теперь ему просто нужно решить, хочет ли он тёплой ванны или больше секса, или и того, и другого.       — Держу пари, ты рад, что сегодня пропустил учебную сессию, — напевает он. — Это было намного интереснее.       Дазай хихикает.       — Будет ли Чуя по-прежнему любить меня, если меня выгонят из университета за прогулы?       Чуя даже не задумывается над этим. Он просто улыбается, потягиваясь под ласками Дазая, как большая кошка, отказываясь от обычного "кто сказал, что я люблю тебя, ты, большая Скумбрия?" в пользу громкого, томного мурлыканья.       — Конечно, — протягивает он, и его мир немного переворачивается, когда Дазай награждает его улыбкой. — Это было бы довольно по-панковски с твоей стороны.       Дазай ухмыляется. — Панк? Я думал, Чуя считал меня... Как ты сказал? Слабаком, который не занимается кардиотренировками.       — Ты командуешь другими альфами, ‘Саму. Ты грёбаный панк.       Когда он говорит это, Чуя думает, что его парень действительно нечто.       Сегодня хороший день.       Сегодняшний день — краеугольный камень в их отношениях.       Потому что у них с Дазаем много проблем, и недопонимание, безусловно, одна из них, но Поль был прав: всё это того стоит.       Даже несмотря на то, что Дазай снова покрыл себя бинтами, это прогресс.       Дела идут хорошо.

———

      Их жизни идут под откос во время ужина.       Это такой же будний вечер, как и большинство других — дождь барабанит по окнам, ветер разносит солёный океанский воздух по городу.       — Идеальный вечер для ужина с Вампиром, — сказал Дазай.       В ответ Рю пригрозил пырнуть его ножом для стейка. Хотя Чуя не обязательно одобряет шутку о вампирах и очевидное желание смерти Дазая, поскольку он продолжает давить на Рю, он, безусловно, согласен с тем, что это хороший вечер для ужина со своими самыми дорогими друзьями.       Его течка почти полностью прошла, и он соскучился по общению с людьми, которых считает семьей.       Однако одна из причин, по которой он рад отвлечься, заключается в том, что становится всё труднее и труднее оставаться наедине с Дазаем, не задавая вопросов, но он также пытается уважать границы мальчика. И сегодня вечером Чуя пообещал себе, что постарается не думать об этом.       Сегодня вечером он хочет повеселиться.       Ацуши на диване уничтожает Дазая в Mario Kart, в то время как Рюноскэ помогает ему мыть посуду, пока они говорят обо всём, кроме кафе и абсурдного расписания Фицджеральда.       Когда они слышат ещё один крик, доносящийся из гостиной, губы Рю поджимаются.       — Я думаю, ‘Суши снова выиграл.       Чуя ухмыляется, принимая тарелку, которую протягивает ему друг, и складывая её в посудомоечную машину.       — Разве Дазай не устал проигрывать? Это, наверное, двадцатый раз, когда Ацуши выигрывает.       Рюноскэ пожимает плечами. — И я надеюсь, что он снова победит, — говорит он. — Я обещал отсосать ему, если он полностью уничтожит Дазая.       — Конечно, ты это сделал.       — Что не так? Подкуп — это отличный способ подбодрить своего парня.       — И злоба на моего парня — отличный мотиватор, я уверен.       — Я просто говорю, что это карма, — говорит Рюноскэ. Деловой тон вызывает у Чуи лающий смех.       — Это точно. — Когда Рюноскэ, злорадствуя, передаёт ему ещё тарелки, Чуя почти подумывает о том, чтобы защитить честь Скумбрии. Почти. Он бы так и сделал, если бы не знал, что Дазай жульничает и что технически он должен выигрывать прямо сейчас; как Ацуши, сам того не замечая, всё ещё побеждает его, остаётся загадкой.       Словно соглашаясь с ними, с дивана поднимается ещё один побеждённый визг. Дазай ругается на заднем плане, сопровождаемый глухим стуком, как будто контроллер упал на пол.       Чуя предполагает, что Дазай закатывает истерику.       Типичная Скумбрия. Он никогда не был изящным неудачником — особенно, когда он искренне пытается схитрить. Хихикая про себя, Чуя говорит себе, что им просто нужно поторопиться, чтобы они с Рю могли пойти и снять на видео самое крупное поражение в современной истории.       Ещё несколько тарелок.       Просто—       Раздаётся звонок в дверь.       Чуя вздрагивает, обмениваясь озадаченным взглядом с Рюноскэ, прежде чем посмотреть на дверь.       Уже больше десяти. В будний вечер.       — Ты знаешь, кто это? — спрашивает он, но губы Рюноскэ подергиваются.       — Не смотри на меня. Это твой дом.       Ладно, это достаточно справедливо.       — Вы, ребята, кого-то ждёте? — Затем Чуя кричит в сторону гостиной, перекрикивая музыку игры, и направляется к двери.       Ацуши качает головой, и Рю смотрит из кухни, ожидая. Дазай кажется осторожным, но он не делает ни одного движения.       — Может быть, доставка? — Он предлагает.       — Ха!? Ты, блядь, опять заказал консервированных крабов оптом?       Он слышит, как при этих словах Дазай поднимается на ноги, надувается и, наконец, ковыляет к двери, чтобы присоединиться к нему.       — Я— так не думаю? — говорит он. — Я мог бы это сделать. В прошлый раз, когда я напился.       Очевидно.       Конечно, Дазай разозлился на консервированного краба. Просто посмотри на него, думает Чуя, внутренне закатывая глаза. Чёрт возьми. Этот ублюдок виновен по всем пунктам обвинения.       — Пьян, да? Как удобно.       — Я серьёзно, Чиииби~       Чуя усмехается, распахивая дверь, уже зная, что ему придётся иметь дело с ночной доставкой и что он будет вынужден несколько дней посыпать свою еду консервированным некачественным крабом. — Серьёзно, скажи мне, что ты не— ох.       Но там нет никакого краба.       Никакого курьера.       Только тёмно-синие глаза и омега, пахнущий Дазаем.       Запахом его Дазая.       Запах его парня, который цепляется за этого высокого, красивого мужчину, как будто они принадлежат друг другу.       — Привет, — говорит мужчина. — Дазай дома?       Чуя замирает.       Он пристально смотрит, молча борясь с инстинктивным желанием закрыть дверь перед лицом этого человека. Он чувствует себя маленьким перед этим человеком не только из-за огромной разницы в росте.       Он чувствует себя невежественным, маленьким и пойманным в ловушку одностороннего соперничества с кем-то, кого он не может победить.       И осознание просто обрушивается на него с силой урагана, что этот человек—       — Одасаку? — Зовёт Дазай с дрожью в голосе, когда он становится рядом с Чуей. Тыльные стороны их рук соприкасаются, и Чуя чуть не выпрыгивает из своей кожи от неожиданного контакта. — О, и Анго тоже?       Впервые Чуя осознаёт, что за высоким омегой с тёмно-синими глазами стоит другой мужчина. Мужчина в очках, с тёмными волосами, серьёзным выражением лица и родинкой в уголке рта.       Он кажется менее примечательным, чем Одасаку Дазая, более забывчивым.       Чуя морщится. — А, — бормочет он на автопилоте. — Так это вы, ребята.       Ода бросает на него быстрый взгляд.       — Я извиняюсь за вторжение, Чуя-кун. — О. Он называет его по имени, как будто они знакомы. — Мы можем войти?       — Конечно, — говорит Дазай.       Чуя искоса смотрит на него, понимая, что в ответе Дазая не было ни капли колебания. Нет, "Чуя, это нормально? Позволь мне вас представить, позволь мне объяснить. Это и твой дом тоже". Но это нормально, не так ли? Поздновато для неожиданного визита, но это ещё не конец света. Всё в порядке.       Это не проблема.       Нет, что раздражает Чую, так это отсутствие объяснения, почему этот мужчина пахнет как Дазай — как будто они трахаются. От этой мысли Чую тошнит. Это неуловимо, но безошибочно.       Теперь он понимает, почему запах Дазая всегда был таким нежным, таким мягким. В нём была капля омеги.       Блядь.       Насколько он мог быть слеп?       (— Извините, у нас в гостях несколько друзей.)       И у Дазая нет никаких извинений, даже ни единого слова, чтобы предложить ему.       (— О! Мы будем быстры.)       Хуже того, Ода назвал его по имени.       (— Нет! Вы, ребята, остаётесь~)       И как только Дазай открыл дверь своему другу, Чуя практически исчез. Впервые он жалеет, что согласился жить с Дазаем.       Единственное, что Чуя может сделать, это добраться до Рюноскэ и Ацуши, прижимаясь к своему лучшему другу, как будто его присутствие могло защитить его от ещё одного разбитого сердца.       Справедливости ради, первое, что предлагает Рю, это заколдовать Дазая.       — Ты хочешь, чтобы я превратил его в суккулент? Продал его душу демону?       Ни к чему не обязывающий Чуя раскачивается на пятках. — Может быть.       — Я могу превратить его в морковку и скормить Диабло.       — Подожди, что ты за ведьма такая? — Чуя хмыкает, нахмурив брови. Рюноскэ пожимает плечами.       — Находчивый человек.       — Это парень из магазина, — бормочет Ацуши, поглядывая на вновь прибывших.       Чуя кивает.       — Одасаку Дазая, да.       — С ними всё в порядке? Это кажется серьёзным, — говорит Ацуши.       — Кого это волнует? Ты когда-нибудь встречал Tweedle Dee и Tweedle Dum? — Рюноскэ спрашивает достаточно громко, чтобы его услышали все в комнате. Анго фыркает, но шутка льётся на Чую, как масло на воду — он её почти не слышит.             — Нет, никогда, — бормочет он, — и не нужно быть язвительным, Рю. Действительно.       Так он говорит, но не может оторвать взгляда от Одасаку.       Он не может игнорировать исходящий от него запах Дазая, и то, что этот мужчина многое знает о нём, в то время как Дазай даже не удосужился их представить.       Он не может.       Поэтому он подходит ближе к Дазаю, надеясь на объяснение.       — Эй, ‘Саму, — зовёт он, указывая большим палцем за плечо. — Не хочешь объяснить, что происходит?       — Я не знаю.       Резкий тон заставляет его замереть. Дазай, блядь, даже не смотрит на него. — Ты знаешь, что можешь быть немного менее мудаком, верно?       Ты можешь посмотреть на меня и сказать, что у тебя есть пара.       — Я просто сказал, что не знаю.       — И я просто говорю, не поздновато ли для неожиданного визита?       Одасаку кланяется, и в этот момент Чуя может по-настоящему насладиться его внешностью. Его светлый плащ, бордовый свитер и неухоженная щетина, которая почему-то выглядит скорее привлекательной, чем растрёпанной.       Чёрт, думает он, парень горяч.       Он намного сексуальнее, намного взрослее, чем Чуя когда-либо будет.       Он готов поспорить, что его тело тоже работает.       Он может быть нормальным так, как Чуя никогда не будет. Пока его предательский мозг подкармливает его образами, которые заставляют его чувствовать себя больным — Дазай счастлив с другим омегой, связывает его узлами, владеет им — Чуя задаётся вопросом, почему он вообще беспокоился.       У него не было ни единого шанса.       Что Дазай вообще делает с ним, когда у него есть это?       Блядь.       Он уже проиграл.       — Мы сожалеем о ночном визите, — говорит Ода, хотя Чуя понимает, что он был слишком взволнован, чтобы слушать. — Я Ода Сакуноске, друг Дазая. А это Анго. Я бы хотел встретиться с тобой при других обстоятельствах, Чуя-кун, прошу прощения за вторжение.       Чуя качает головой, откашливаясь. — Конечно, нет. — Блядь, горячий и вежливый. — Всё в порядке. Вообще никакого вторжения. Просто... всё в порядке?       Дазай пожимает плечами. — Это вопрос получше, — говорит он, переводя взгляд с одного друга на другого. — Так ли это?       Анго склоняет голову.       При этом движении его круглые очки немного сползают с носа, но он быстро водружает их обратно.       — Как говорит Одасаку, приношу извинения за вторжение. Но это важный вопрос, который вряд ли может подождать.       — Я так и знал! — Дазай щебечет, хлопая в ладоши. Выражение его лица меняется, как будто кто-то выключил невидимый выключатель, и его мальчишеская улыбка становится холодной. — Я сделал что-то не так~?       Губы Анго подёргиваются. — Я не знаю, а ты? Почему бы тебе не спросить Мор—       — На самом деле, Дазай, могу я поговорить с тобой минутку? — Ода мягко прерывает его, нежно кладя руку на плечо Анго. Это защита — и Чуя ловит себя на мысли, что он рад, что у Дазая, человека, так настроенного на одиночество, есть кто-то, кто так с ним разговаривает. Он рад, что рядом с Дазаем есть кто-то особенный.       Дазай кивает.       — Конечно, — говорит он. Его голос тоже нежен, но выражение лица становится жёстче. — Мы можем поговорить в моей комнате.       Анго наклоняет голову, говоря: — Я присоединюсь к тебе через секунду.       — Не нужно, — выпаливает Дазай в ответ. Он отмахивается от него с безрадостным смешком, острым, как лезвие, и холодным, как оружейный металл. — Ты остаёшься с Ацуши и Маленьким Вампиром. Я уверен, что вы будете хорошими друзьями. И Чиби, конечно, но не кради его, он мой.       Привлечённый к обсуждению, Чуя поднимает глаза. Встретившись с его взглядом, Дазай одаривает его улыбкой. Возможно, это самая искренняя, самая милая улыбка, которой Чуя когда-либо удостаивался.       Как странно, думает он, что Дазай смотрит на него вот так прямо перед тем, как исчезнуть с кем-то другим; с его Одасаку, из всех людей.       Но Чуе не нужны слова, чтобы услышать подтекст в улыбке Дазая.       Я вернусь.       Всё нормально.       Но затем появляется другое внутреннее чувство, медленно пробирающееся в его желудок и вверх по венам, заставляя волосы на затылке встать дыбом.       В этом нет ничего хорошего, говорится в нём. Что-то не так.       Впервые он чувствует беспокойство по поводу чего-то другого: внезапно он беспокоится не о том, что Дазай изменяет ему, а о том, что Дазай в безопасности.       Потому что сегодняшний вечер кажется неправильным, как ночной кошмар или начало фильма. Он не может точно определить, что именно, но что-то бурлит под поверхностью, готовое вырваться наружу. Это просто похоже на начало конца.       А у Дазая есть пара? Блядь. У Дазая есть пара. У Дазая есть пара. У Дазая есть пара.       — Эй, — зовёт он, прежде чем Дазай успевает исчезнуть в своей комнате с кем-то еще. Он видит, как тот вздрагивает, когда останавливается, его конечности леденеют от грубости слов Чуи. — Ты же не заставишь меня надрать тебе задницу за это, верно, Скумбрия?       (— Ты в безопасности?)       Глаза Дазая расширяются. Затем его удивление растекается в бессильной улыбке. — Я бы и не мечтал об этом, Чуя.       (— Так и есть. С нами всё будет в порядке.)       Он просто надеется, что, когда все битвы будут разыграны и всё будет сказано и сделано, Дазай будет с ним в конце пути.