Paperweight

      У Дазая, Дазая Чуи, есть пара.       Это не Чуя.       Пара.       До сегодняшнего вечера это было слово без смысла, общество пустых коробок, наполненных несбыточными мечтами и коммерческими обещаниями того, какой должна быть любовь.       Чуя никогда не задумывался об этой якобы идеальной гармонии гласных и согласных — две пары, понимаете? П-а-р-а. Слово, которое вызывает равновесие, когда язык касается нёба для р и опускается для а.       Это просто слово.       Затем появился Дазай.       Внезапно две согласные и две гласные нарисовали целый мир за пределами недостижимых мечтаний, застрявших у него в глотке. Он дал Чуе надежду, а надежда — глупая штука.       Такие люди, как Дазай, проникают в твою жизнь, раздавая её как подарок, меняя всё, а потом они отваливают и забывают об этой искре, оставляя её умирать. Это мучительный процесс, удушение надежды. Необратимый упадок.       И как теперь Чуя должен вернуться? Дазай находится в другой комнате с Одасаку, и он принадлежит не только Чуе.       Есть ли жизнь до Дазая и жизнь после Дазая?       Осознание этого всё ещё отдаётся в черепе Чуи, ударяясь о стенки его мозга, как бешеный пейнтбол, когда он направляется к кухонному столу с Ацуши, Рю и Анго.       Какое жалкое трио, думает Чуя.       Он ставит чайник на плиту, просто чтобы чем-то себя занять. Он вальсирует от чайника к буфету, чтобы достать кружки, а затем из чистой нервозности подходит к нелепой чайной заначке Дазая.       Он не может сесть.       Он не может остановиться.       Он не знает, что произойдёт, когда он это сделает.       — Мне жаль, хм… —Начинает Ацуши, голос затихает, когда он поворачивается к Анго. — Сакагучи-сан…       — Просто Анго в порядке, пожалуйста, — предлагает мужчина, на его губах играет застенчивая улыбка. — Дазай-кун так и не представил нас друг другу, но я надеюсь, что мы сможем быть друзьями, начиная с сегодняшнего дня.       — Я сомневаюсь в этом, — невозмутимо говорит Рюноскэ. Он и Ацуши сидят рядом друг с другом, почти единым фронтом против общего врага.       Ацуши тычет его локтем в рёбра. — Это просто сложная ситуация.       — Мне жаль, что мы просто неожиданно пригласили сами себя.       — Вовсе нет, — говорит Чуя, бросая взгляд через плечо, пока возится с пакетиками чая. Чай, да? Всё, что ему сейчас нужно, это хорошая порция отбеливателя. — Действительно, всё в порядке. Друзья Дазая приветствуются, и, как ты можешь видеть, мои друзья тоже здесь, так что… — Он смачивает губы, заставляя себя делать глубокие вдохи. — Это просто прозвучало странно официально.       Анго вздыхает.       — Ну, да. Я понимаю.       — Что-то случилось? — Спрашивает Чуя.       — Почему бы тебе не присесть, Чуя-кун? — Анго жестом указывает на стул, как будто ему нужно сесть, чтобы услышать остальное. — Я полагаю, ты знаешь Юкио Мисиму.       Мисима.       Это имя бросается в предложение, как бомба, и усталый голос Анго делает его ещё более взрывоопасным. Ацуши и Рю останавливаются.       Для Чуи это имя вызывает образы дома, супермаркета и дождя, безжалостно барабанящего по крыше полузаброшенного святилища, в котором обитает покинутый бог.       Мисима. Собирается ли он когда-нибудь избавиться от него?       Чуя медленно подходит к столу.       Он садится рядом с Анго, тяжелая тишина сдавливает ему горло. Он морщит нос, чувствуя, что все смотрят на него.       — Хм, да, я когда-то знал парня с таким именем, — говорит он. Сохранять свой голос нейтральным — бесполезное упражнение. — Почему? Что-то случилось?       Анго наклоняет голову. Кажется, он колеблется.       Чёрт, думает Чуя. Это определённо кажется слишком официальным, чтобы быть нормальным.       — Ты встретился с ним в доме своих родителей, не так ли?       Ему не нужно спрашивать, откуда Анго знает, решив предположить, что Дазай рассказал ему. — Ага.       — Дазай-кун был с тобой.       — Почему это звучит как допрос? — Вмешивается Рю, голосом, едва ли громче шипения.       — Произошёл несчастный случай. — Голос Анго звучит дипломатично, почти без интонаций — такой голос вы ожидаете услышать в больнице, а не в своём доме.       Такой голос, благодаря которому аварии кажутся вполне управляемыми ухабами на дороге.       У Чуи отвисает челюсть.       Он сглатывает. Тысяча вопросов приносится в его голове, но Анго качает головой.       — Не о чем слишком сильно беспокоиться, — перебивает он. — Мисима попал в незначительную аварию. Мы с Одасаку здесь только потому, что у приёмного отца Дазай-куна были общие дела с Мисимой, и он попросил нас проведать Дазай-куна.       Скривив губы, Чуя пытается представить, что говорит Анго, ища логику в его словах.       Судя по тому, как сейчас обстоят дела, кто-то может намекнуть, что ссора Дазая с Мисимой подозрительно близка к несчастному случаю. Чёрт, думает Чуя. Дерьмо.       Он бросает взгляд на Ацуши и Рюноскэ, морщась, и — через секунду ошеломлённой тишины — понимает, что был прав, беспокоясь за Дазая.       — У ‘Саму будут неприятности? У них с Мисимой была та ужасная ссора, и—       И это было из-за меня, добавляет его коварный разум. Волосы у него на затылке встают дыбом, когда тревога сжимает желудок, превращая его в клубок внутренностей и пронизанную тревогой боль.       Это странно похоже на жгучую боль, которая охватывает его тело, когда он пытается заняться сексом.       В довершение всего, у Мисимы есть ребенок. Дазай командовал им.       Это может вызвать серьёзные обвинения.       Анго качает головой. —У них было две ссоры.       Подожди, что.       — Это невозможно, — говорит Чуя, хмурясь. Они встретились с ним только в супермаркете, верно? Верно? — Дазай встречался с Мисимой только один раз.       — Ну…       — Подожди, ещё раз, чем занимается семья Дазая? — Спрашивает Ацуши, поворачиваясь к Чуе. Он качает головой, пытаясь отмахнуться от вопроса.       — Это сложно. Из того, что он мне рассказал, человек, который его вырастил — хирург, но на самом деле у Дазая нет семьи.       Это всё, что знает Чуя, а это, по общему признанию, совсем немного. Однако прошлое Дазая — то немногое, о чём он слышал, мелкие детали, которые он собрал, — это не то, чем ему удобно делиться без своего парня рядом.       Это не его история, которую можно рассказывать.       Дазаю сильно не нравится Мори, он неоднократно давал это понять, и Чуя не будет вмешиваться в это.       В конце концов, вот насколько скрытен Дазай Осаму: он никогда ничего не рассказывает людям.       У него есть своя жизнь, свои планы. Свои секреты.       Мальчик в слишком большом доме и ведёт слишком пустую жизнь, с родителями, которые никогда не появляются, и вообще без лекарств — даже без аспирина — в его шкафчиках. Мальчик без гонов, с жутко переполненным разумом и призраком, который каждый месяц посылает ему щедрые чеки.       Чуя заполнил квартиру альфы, его кровать и его сердце, но ему так и не удалось добраться до этой открытой раны в душе Дазая.       Потому что Дазай по-прежнему ведет себя так, будто люди сами разберутся с ним, если потребуется. Как будто ему лучше одному, в безопасности от потерь и разбитого сердца.       Дазай, который нашёл в нём истину, на которую он никогда не рассчитывал. Дазай.       В этот момент у Чуи возникает ужасное чувство, что он теряет человека, которого любит.       Сотни вещей, которых он не понимает, всё ещё душат его, когда он смотрит в глаза Анго, ясные за линзами очков.       — Но на самом деле это очень хороший вопрос, — говорит Чуя. — Почему его отца здесь нет, если он так беспокоится?       — Боюсь, Мори-сенсей не из тех людей, которые появляются просто так.       — Это удобно, — подхватывает Рю железным голосом, явно контролируя свой тон.       Анго смеряет его взглядом, прежде чем поправить очки на кончике носа. — Вот какой этот человек. И у нас нет точных подробностей о том, что произошло с Мисимой.       — Не думай, что мы тупые, Четырёхглазый. У тебя на лице написано «план действий на случай непредвиденных обстоятельств».       Чуя стискивает зубы. Он должен что-то сказать, что угодно, но он не может найти ни голоса, ни слов.       — Как я уже сказал, — говорит Анго, — мы здесь, чтобы проведать друга. Ничего больше.       — Откуда ты вообще знаешь, что что-то произошло?       — Иногда я тесно сотрудничаю с полицией.       Глаза Рюноскэ сужаются, недружелюбие окрашивает их в более тёмный оттенок серого. Глубина его радужек похожа на грозовое небо. — Почему?       — Полагаю, это такая же офисная работа, как и любая другая.       Чуя кусает губы, наполовину отключившись от обмена репликами.       Он должен вмешаться, но почему-то его язык прилип к нёбу. В глубине души он знает, какие вопросы ему следует задать — те, которые он боится задать.       Всё, что он может сделать, это молча быть благодарным за дерзкую заботу Рю и за взгляд Ацуши, который задерживается на нём. Время от времени мальчик, кажется, прикидывает, нуждается ли Чуя в объятиях, или в горячем чае — ах, он забыл, что готовил его, — или в том, чтобы его вообще вытащили из дома.       Тем не менее, Чуя ненавидит то, как внимание переключается на него, когда он заставляет себя спросить: — Мисима в порядке?       — Он не умер, — отвечает Анго. Это заставляет Чую задуматься, почему чья-то смерть вообще была вариантом.       — Немного жаль, если ты спросишь меня, — говорит Рюноскэ.       Несмотря на отсутствие интонации в голосе мальчика, Чуя распознаёт комментарий наполовину серьёзность, наполовину попытку рассмешить его. Это не вызывает у него ничего, кроме быстрой ухмылки, но он ценит усилия.       — Думаю, это хорошо, — говорит он.       — Тебе не нужно беспокоиться о нём, Чуя-кун.       — О, я не волнуюсь, — уверяет он. — Хотя я и не знал, что этот засранец работал с врачами.       Он почти уверен, что в таком случае родители Мисимы вечно хвастались бы этим перед соседями, но Анго качает головой.       — Я не знаком с подробностями. Всё, что я знаю, это то, что он время от времени пересекался с Мори-саном.       Что достаточно расплывчато, чтобы означать, что это не их дело.       Что тоже справедливо, и Чуе наплевать жизнь Мисимы до тех пор, пока это не разрушит жизнь Дазая.       — И я уверен, что мы все очень рады, что таракан каким-то образом выжил, но… — Голос Рюноскэ прерывается, глаза блуждают по коридору. — Что там происходит?       Чуя морщится.       Чёрт, он на мгновение забыл о Дазае и его Одасаку.       Он также забыл о запахе Оды. Этот интимный запах.       Его кулаки сжимаются, это рефлекторная реакция, когда инстинкт шепчет ему встать, подойти к этой двери и начать стучать, пока его либо не впустят в комнату Дазая, либо не вышвырнут из его жизни.       — Верно, — вторит Чуя, изгибая одну бровь. Его голос сквозит сарказмом. — Это.       — Чуя-кун, пожалуйста, не создай неверного впечатления, — бормочет Анго, устремляя взгляд в коридор.       Морщась, Чуя задаётся вопросом, представляет ли мужчина своих друзей в комнате Дазая. Он задаётся вопросом, видит ли он то, что видит Чуя, и может ли он начать представлять, какие образы подаёт ему его разум. — И каково правильное впечатление?       — Возможно, я не очень хорошо тебя знаю, но я понимаю, что легко неправильно понять отношения этих двоих. И я могу догадаться, о чём ты, возможно, думаешь.       Ах, думает он. Неужели это так очевидно?       Вместо этого он щёлкает языком. Если он вообще чему-то научился, проходя через различные предательства, так это тому, как изящно принимать удар. — И что я должен был думать?       — Ты заметил запах Одасаку.       Чуя усмехается. — Ни хрена себе.       — Но я не уверен, заметил ли ты, что это также немного отличается от связи.       На самом деле, Чуя действительно заметил это.       Отпечаток запаха Одасаку на Дазае безошибочен, а запах омеги спокоен, как дружелюбный океан. Он кажется старше и почти древним, как будто существовал вечно. Как будто бог знал, что миру всегда будет нужен кто-то вроде Оды Сакуноске.       Что тоже не обязательно хорошо, потому что запахи Оды и Дазая переплетены так глубоко, что он не может отличить один от другого. Это не то, что делают обычные связи, но Чуя тоже не может этого понять.       Правда в том, что у него никогда не было возможности быть рядом с Одой, и он не знает его запаха, но теперь он знает, что то, что он считал запахом Дазая, на самом деле является смесью его и Оды.       — Может быть, я заметил, — говорит Чуя. Его глаза сужаются, когда он пытается говорить хотя бы немного вежливо.       Учитывая хмурый вид Анго, это не лучшая его попытка.       — Этих двоих связывает давняя дружба.       Я не хочу слышать ничего из этого.       — О, я знаю. Это мило с их стороны, — бормочет он, ирония сквозит в его голосе.       — Но я вижу, о чём ты сейчас думаешь. Как могут два друга быть спарены? Почему их запахи — нечто такое интимное — так близки? — Он смотрит на Чую так, словно ждёт, что тот переступит через себя и признается в своей ревности. — Ты, должно быть, беспокоишься.       — Не-а, — лжёт он. Не-а. Единственное слово, которое ровным счетом ничего не значит, и всё же это всё, что он может произнести, не сломавшись.       — Это не связь. — Заявляет Анго. — И это никогда не было романтическими отношениями.       У Чуи болит грудь. Он притворяется, что это не так. — Кто сказал?       — Я знаю. — Это твёрдое заявление, произнесённое непоколебимым голосом, достаточно сильным, чтобы заставить замолчать Чую и все его сомнения. — Я знаю их обоих, Чуя-кун, и я знаю их хорошо. То, что их объединяет — это естественная связь, которая представляет собой другой вид отношений, как ты, возможно, уже знаешь. — Его губы дергаются вниз, и недружелюбие вспыхивает на его лице. — Для протокола, я считаю, что ты должен доверять Дазай-куну немного больше.       Слова проникают в душу Чуи, сводя на нет язвительный ответ, который он готовил. Он был готов обвинить Анго в том, что он оправдывает то, что, очевидно, выглядит как интрижка, но он уже не так уверен.       В конце концов, он действительно обязан Дазаю своим доверием.       — Естественная связь, — повторяет он, подбирая слова, когда всё остальное кажется невероятным.       Неромантичная, проникающая до мозга костей связь, связывающая двух людей. Та, которая не нуждается ни в каких укусах, кроме постоянного присутствия омеги рядом с альфой, и наоборот. Это семья, и дружба сильнее крови.       Это любовь, самая чистая из всех. Другого вида.       Потому что люди часто говорят, что у них с Коё удивительно похожие запахи, даже несмотря на то, что они полярные противоположности по отношению друг к другу и второму полу, и Чуя всегда мог уловить крошечный намёк на собственный запах на дяде Поле, даже если они не родственники.       Когда кровь не поёт, запах может.       Родственные души существуют, и их общение может быть платоническим. В редких случаях это может длиться очень, очень долго.       — Но это так сильно, — Ацуши бормочет так, словно предпочёл бы вообще не говорить.       — Я не думаю, что это моё дело объяснять, почему, — говорит Анго. — Это дело Дазай-куна. Но я думаю, упрощённым объяснением могло бы быть то, что Одасаку помог Дазай-куну выжить. Такого рода усилия оставляют след в людях.       Ацуши озадачено моргает. — Так они—       — Избранная семья. Это одна из причин почему Одасаку всегда хорошо удавалось успокаивать Дазай-куна. — Анго бросает взгляд в коридор, глаза блуждают по закрытой двери спальни Дазая. — Вот почему я здесь, пока он разговаривает с ним.       От этого комментария сердце Чуи сжимается.       Теперь он понимает, почему Дазай так отчаянно хотел, чтобы между ним и Одой всё было идеально, и почему он, казалось, так нервничал, представляя их друг другу. Теперь понятно, почему он так заботился об этом, ведь их дружба такая особенная. Но тогда почему Чуя на кухне, а не с ними?       Что всё это значит для него?       — Саму сказал, что Ода спас его, — говорит Чуя себе под нос.       За его показательным спокойствием, когда он откидывается на спинку стула и делает глубокий вдох, выражение лица Анго кажется ностальгическим.       — Он так и делал. Бесчисленное количество раз.       — Жаль, что он не сказал мне.       — Я тоже этого хочу, поверь мне. — Мужчина делает ещё один вдох, его очки сползают на переносицу, когда он двигается. — Однако я подозреваю, что Дазай-кун не знал, как объяснить свою привязанность к Одасаку, не заставляя тебя чувствовать неуверенность в ваших отношениях. Он боиться причинить тебе боль.       Хотя Чуя может понять, почему Дазай так подумал, губы Рюноскэ дёргаются, когда он усмехается.       — Конечно, — он рычит. — Это очень великодушно с его стороны.       Ацуши неуверенно склоняет голову набок. — Рю, Дазай старался изо всех сил…       — Можем ли мы перестать притворяться, что специальность Дазая — помогать самому себе? Это всё, что он когда-либо делал.       Прикусив нижнюю губу, Чуя позволил себе переварить весь разговор. Рю, возможно, прав, но Анго честен. Его объяснение далеко не обнадёживающее, но оно правдивое.       Это прекрасно.       Что скручивает желудок Чуи, так это то, что он никогда не знал об этом.       И это огромное, грязное недоразумение действительно заставляет Чую чувствовать себя немного униженным. Он тоже зол, потому что Дазай никогда не заботился об объяснениях и позволял ему ревновать по пустякам, когда он бы понял.       Боже, думает он, что за беспорядок.       Он бы поддержал дружбу и привязанность Дазая, если бы знал.       Вместо этого он перевернул всё с ног на голову, неверно всё истолковав и позволив себе возрастить гнойный лес глупой ревности.       — Когда я увидел Оду, я подумал, что это всё. Снова. Снова, блять, кто-то, кого я любил, действовал за моей спиной, — он позволяет себе признаться, его плечи дрожат от сдерживаемой ярости. Он заставляет себя сглотнуть, признание обжигает горло. — Я думал, что дело сделано.       Анго как-то мягко улыбается. Его глаза, кажется, становятся теплее, менее безразличными. — И я понимаю, почему. — Он тихо усмехается. — Дазай-кун тоже беспокоился об этом.       — Но это не совсем так?       — Даже не близко, уверяю тебя.       Ацуши моргает — большие, светящиеся глаза переполнены интересом. Он тянется к руке Чуи, нежно поглаживая её. — Честно говоря, Чуя, естественную связь трудно объяснить, особенно если это произошло из-за традиционных семейных уз.       — Редко не значит невозможно, — добавляет Анго с добрым тембром. Это всё ещё возможно, как две омеги, любящие друг друга, кажется, подразумевает он, глядя на Ацуши. — И имей в виду, что Дазай-кун прожил на редкость ужасную жизнь.       Конечно, так и есть, думает Чуя, облизывая губы. — Я понимаю, — просто говорит он.       — А что насчёт тебя? — Спрашивает Рю, прищурив глаза. Он скалит крошечные клыки на Анго и его голос становится резким, но Чуя знает его достаточно, чтобы различить искреннее любопытство в его словах. — Как ты вписываешься во всё это, Четырёхглазый?       Анго ухмыляется. — О. Он никогда не доверял мне так, как Одасаку. В отличие от него я был приставлен к Дазай-куну.       — Приставлен, — эхом отзывается Ацуши.       Анго качает головой, и Чуя впервые видит то, что ему знакомо: смесь привязанности и усталости, которую используют друзья Дазая, когда говорят о нём. Он знает об этом всё; он тоже один из таких людей. Он поправляет очки на переносице.       — Я его низкооплачиваемая няня. Очевидно, с семьёй Цусима и её влиянием…       Чуя хмурится.       Это—       — Кто, чёрт возьми, теперь?       Нижняя губа Анго выпячивается, и он смотрит на него с лёгким нетерпением, прежде чем повторить: — Семья Цусима.       Глаза Рю сужаются. — Осторожнее с теми именами, которыми ты разбрасываешься, Четырёхглазый, — шипит он. — Ты говоришь о делах Портовой Мафии. Это опасно.       Чуя вздрагивает.       Он не удивлён реакцией Рюноскэ и Ацуши, поскольку они оба выросли в городе, но он тоже слышал истории. Истории о Портовой Мафии, правящей тёмной стороной Йокогамы: безжалостной организации, которая раньше была влиятельной, скрывающейся в тени.       Чуя никогда особенно не беспокоился по этому поводу, просто держался подальше от салонов Патинко и сомнительных баров, но он действительно слышал истории о связанной с якудзой организации и о том, что она до сих пор управляет некоторыми тренажёрными залами сумо, игорными притонами и клубами хостес по всей перфектуре.       В основном он слышал местные легенды. Истории о сумасшедшем боссе.       (Но это невозможно.)       — Правильно, — говорит Анго, наклоняя голову. — Это действительно опасно.       Он выглядит отстранённым, как будто это всё работа. Повседневное дерьмо.       (—Так ли это?)       — Тогда не связывайся с нами. На что ты намекаешь? — Недоверие мелькает в радужках Рю. — Что этот болван — Цусима?       Плотное и безжалостное молчание Анго кричит прямо в ушах Чуи.       Это въедается ему в кости.       В любом случае, ему не нужно ничего говорить в слух, когда всё, в чём он не признается, написано у него на лице.       Ацуши сглатывает. — Но Дазай-сан…       — Фантастика. Просто фантастика. А Дазай это вообще его имя? — Рычит Рюноскэ.       — Ой, Рю…       — По соображениям безопасности мне не разрешено делиться этой информацией, — говорит Анго.       Что означает нет. Очевидно. И—       Вау.       Чуя хватается за стол, чтобы устоять под ударом, голова кружится всё быстрее и быстрее. Его может стошнить, думает он, сглатывая комок в горле.       Его определённо сейчас вырвет.       Он бросает взгляд на Ацуши, который схватил свой телефон; он может только предположить, что он гуглит «Портовая Мафия», но он не спрашивает.       У него есть все элементы для решения головоломки: они разбросаны перед ним, крошечные кусочки большей реальности, и он может сложить их все.       Хотя хочет ли он этого?       Словно умоляя мужчину доказать, что он неправ, Чуя слышит, что говорит: — Ты шутишь.       Пожалуйста, скажи мне, что ты шутишь.       — Дазай-кун никогда не хотел иметь что-либо общее со своей семьёй. Он вовлекал себя по минимуму и никогда ни о чём не спрашивал. — Взгляд Анго останавливается на нём. — Пока он не вернулся из маленького городка в горах.       Пока Мисима, Чуя не осознает.       Отлично.       Так вот как Дазай, совсем не похожий на слабокровного сироту, командовал Мисимой.       Вот почему он, кажется, ненавидит себя, своих родителей, их потерю и их тень, нависшую над ним. Вот почему он так небрежно причинял боль бете и даже альфам, командуя ими, как марионетками, под своим острым, как лезвие, влиянием и багровыми глазами.       Желудок Чуи сжимается, когда все кусочки складываются вместе против его воли.       — То есть это моя вина, — говорит он.       Анго не двигается.       — Для постороннего человека ты, несомненно, положил начало интересной цепочке событий.       — Итак, Дазай — это даже не его имя, — бормочет он. Это не вопрос.       Неуверенность мелькает на лице Анго. — Это его имя, Чуя-кун. Просто это не то имя, которое ему дали при рождении. — Он скрещивает руки на груди, выдерживая паузу в жуткой тишине кухни. — Прошу прощения, я думал, Дазай-кун, по крайней мере, поделился с тобой частью этой информацией. Но, если он этого не сделал, я уверен, что это было в твоих интересах, так что не держи на него зла. — Он низко склоняет голову, почти касаясь лбом гладкой поверхности стола. — Я умоляю тебя.       — О, пошёл ты. Я не настолько жесток, — Чуя слышит свой голос, монотонный, который едва звучит как его собственный. И он действительно любит Дазая, независимо от имени; независимо от прошлого.       Имя не изменит его сердца.       Но, в добавок ко всей прочей лжи, это меняет всё остальное.       Он всё ещё пытается переварить тот факт, что у его придурковатого бывшего парня был ребёнок и он попал в так называемый несчастный случай по вине его нынешнего парня.       Он всё ещё пытается осознать тот факт, что его парень ненавидит себя до такой степени, что покрывается себя бинтами, и что теперь?       Чёртова мафия.       Чёрт.       Это как фильм.       — Мне нужно в туалет, — заявляет он, вставая. Его голос дрожит от гнева, когда он извиняется, но никто не осмеливается остановить его. Ему нужно слышать свои мысли, а не голос Анго. Ему хочется ударить Дазая, и обнять его, и увидеть.       Ему также нужно подойти ближе в туалету на случай, если его охватит беспокойство, вызвав рвоту.       Когда Рю смотрит на него, Чуя качает головой. — Я в порядке, — говорит он. Это ложь, но он рад, что никто не говорит этого в слух.       Ноги Чуи не несут его в ванну.       Он не идёт по этому коридору, он плывёт. Или ползёт. Или, может быть, он вообще не двигается, поскольку его тело кажется таким чертовски тяжёлым, и даже реальность кажется сюрреалистичной.       Отстранённый, слишком ошеломлённый, чтобы обращать внимание на то, где он блуждает, он оказывается перед дверью Дазая. Он должен был знать, что вовремя шторма Дазай будет тем убежищем, которое он будет искать.       Его безопасное пространство.       Тело Чуи ищет его, не думая, не осознавая этого, привлечённое, как мотылёк, светом, выглядывающим из-под двери Дазая.       Он всегда будет искать свою вторую половинку.       Когда он подходит ближе к гладкой поверхности, наполовину подслушивая, наполовину собирая всё своё мужество, чтобы толкнуть дверь, голоса доносятся до него раньше всего остального.       Голос Дазая.       Это захватывает его сердце и выворачивает его наизнанку.       — Я просто попросил Мори об одолжении!       — Осаму, ты серьёзно? Ты же знаешь, что лучше не спрашивать Мори. Мы могли бы тебе помочь.       Голос Оды мягкий, хоть и грохочущий. Чуя подходит ближе к двери, его рука скользит по ручке.       — Почему?! Мисима начал это.       — В последний раз, когда ты мне это говорил, твой парень, похоже, не был в восторге из-за того, что его защищают.       — Он напал на меня первым, Одасаку. И мне нужно присматривать за Чуей, особенно когда дело касается Портовой Мафии. Ты знаешь, на что они похожи.       — Итак, ты готов занять место Цусимы в совете? Перерезать Мори горло и стать следующей главой, разрушив своё будущее? Ты на это намекаешь?       — Ради своего омеги? Да. Может быть, я так бы и сделал.       — Не будь смешным.       — Ты был бы удивлён тем, что я бы сделал для него.       Дазай произносит это предложение так, словно это открытие тоже удивило его, и у Чуи перехватывает дыхание. Он наклоняется ближе, не уверенный, должен ли он быть польщён или обеспокоен. Боль, тоска и любовь — всё это врывается в него, смешиваясь в жгучее месиво непереносимых эмоций.       Ему хочется кричать и плакать, обнять Дазая и спросить его, было ли это — всё это — правдой.       Потому что он обещал, что никогда никому не причинит вреда, и это было ложью. Одной их многих.       Хотя фраза находит отклик в его сердце, защищая всеми неправильными способами, он слышит фырканье, исходящее от Оды. — О, моя вина. Я и не подозревал, что омеги теперь объекты, которыми ты теперь можешь владеть.       На мгновение воцаряется тишина, прежде чем Дазай говорит тише: — Это не то, что я имел в виду. И Чуя—       — Чуя-кун в безопасности, в отличие от твоего положения в совете. Если бы ты поговорил с Анго — с нами — раньше, ты бы знал, что твоя защита могла быть распространена и на Чую. Шеф Танеда был бы рад одобрить это, и это не похоже на тебя — так легкомысленно приказывать кому-то действовать, не подумав.       Дазай усмехается. — Шеф Танеда хочет, чтобы я стал боссом в ближайшие пять лет. Он бы использовал Чую как рычаг давления, чтобы приукрасить предложение.       — Возможно. Мы могли бы выдвинуть встречное предложение.       Насмешка, которая следует за этим, полна презрения, и Чуя с трудом узнаёт голос Дазая. — Ах, да, потому что вы все такие понимающие, верно?       Это может показаться забавным для того, кто не знает Дазая, но Чуя может различить снисходительной тон, когда альфа раздражён.       — Я понимаю, что ты почувствовал нападение, но у этого Мисимы есть ребёнок, и на него напала Чёрная Ящерица. Голоса говорят, что это был твой приказ, и это создаёт прецедент — Дазай, ты заказал Чёрную Ящерицу. Некоторые восприняли это как первый шаг к вступлению в исполнительный комитет. — Между ними повисает тяжёлое молчание. — Каким бы плохим не был человек, это не тот, кто ты есть.       — И что ты знаешь о том, кто я такой, Одасаку?       Хотя это звучит по-детски. Дерзко.       Чуя стискивает зубы, сжимая кулаки       — Я знаю тебя, ты хороший человек. Ты можешь в это не верить, но ты отличаешься от своего отца.       — Я сын своего отца.       — Да, ты такой. Его лучшее наследие. И я беспокоюсь о том, что ты делаешь с собой, прося Портовую Мафию избавиться от твоего личного врага. Из-за твоих чувств чуть не умер мирный житель.       Убит.       Вот когда Чуя больше не может этого выносить.       Он держится за ручку до боли в ладони, прежде чем распахнуть дверь. Свет в комнате на мгновение ослепляет его.       Однако, поскольку пальцы поддёргиваются, а ноги приклеены к полу, он не может набраться смелости ворваться внутрь.       Он мог бы, но часть его боится переступить порог.       Итак, Чуя задерживается на пороге, не отрывая взгляд от своего парня, и напоминает себе, что человек, с которым он встречается, даже не существует. Дазай — незнакомец. Он задаётся вопросом, стоит ли вообще знать, каковы на вкус поцелуи на данный момент.       Губы раскрываются в букву «о», Дазай становится сероватым, когда видит его — его тело внезапно напряглось, кожа стала бледнее бинтов.       Его глаза расширяются так сильно и так внезапно, что Чуя боится, что они могут выкатиться из его черепа.       — Чуя… — бормочет он, его голос звучит молодо, испуганно и удивлённо.       Это зрелище, на которое стоит посмотреть, Дазай Осаму без путей к отступлению; ужасное, редкое, слегка леденящее кровь зрелище.       — ‘Саму. — Чуя вздыхает, дыхание дрожит. —Что ты, блять, сделал?       Это такой обыденный вопрос.       Он задал Дазаю точно такой же вопрос, когда альфа не мог уснуть и заказал крабовое мясо оптом. Он спросил об этом, когда покупал Чуе цветы без всякой причины, за исключением того, что ему хотелось потратить немного денег Мори на романтические жесты

(Однако трата кровавых денег на цветы не делает их менее запятнанными.)

      Он задал Дазаю тот же самый чёртов вопрос, когда тот подхватил Чую на руки и бросил его на кровать, осыпая его лицо поцелуями. Они были счастливы. Что-то блестящее, что-то чистое.       Теперь Дазай смотрит на него, не моргая, почти пытаясь понять, о чём именно спрашивает Чуя.       — Чуя-кун. — Ода тихо вздыхает. Он качает головой в знак согласия. — Я оставлю тебе немного места.       Когда Чуя смотрит на другого мужчину, бесконечная череда вопросов вертится на его языке: Кто ты такой на самом деле?       Почему твой запах исходит от моего парня?       Должен ли я поблагодарить тебя или возненавидеть?       И почему ты смотришь на меня так, словно тебе жаль? Почему ты так добр ко мне? Я так сильно ненавидел тебя.       Но после всего, что сказал ему Анго, всё, что он может сделать, это показать Оде свою открытую ладонь, чтобы остановить его от ухода.       — Нет, всё в порядке, — говорит он. — Это дом Дазая, а ты его лучший друг. Ты не должен уходить из-за меня.       Дазай наклоняет голову, выглядя обиженным этим комментарием. — Это и твой дом, Чиби.       Поджав губы, Чуя смотрит на альфу.       Это? Он молча задаётся вопросом, изучая лицо Дазая. Это совсем не похоже на чёртов дом.       — Я спросил тебя кое о чём. Ты слышал меня.       Дазай пристально смотрит на него в ответ. — Я полагаю, что мы не сможем поговорить позже, наедине?       Фантастика.       Он пытается уклониться от вопроса.       При этих словах Чуя разражается лающим смехом, который режет ему горло, как битое стекло, оставляя во рту привкус ржавчины.       Он смеётся, зная, что люди на кухне всё это слышат. Он смеётся без капли веселья, потому что не может придумать лучшей реакции, и этот смех резко обрывается.       — Чёрт возьми, нет, мы поговорим сейчас. Что ты сделал?       Они говорят «третий раз — просто очарование», но Чуя не может за это поручиться.       На самом деле, можно поручиться только за то, что в третий раз больно так же, как и в первые два.       Он умоляет своего парня рассказать правду, но в ответ получает только тишину. Затянувшуюся, густую, как патока, тишину.       Кажется, целую вечность Дазай просто смотрит на него с непроницаемыми глазами; просто немые, глубокие, медово-тёплые радужки, которые, кажется, скрывают щепотку алого, когда задерживаются на нём. Это похоже на затишье перед бурей, от чего Чуе становиться не по себе.       Проводя рукой по волосам, Чуя заходит в комнату. — Режим молчания, да? — Подсказывает он, заставляя голову Дазая склониться набок. Его глаза тоже сужаются.       — Мне нечего сказать, что тебе понравилось бы, Чиби, — говорит он.       — И это никогда не останавливало тебя раньше. — Чуя вздыхает, проталкиваясь дальше в комнату Дазая. От неё пахнет его парнем, свежим бельём, чернилами, хлопком и бинтами. Пахнет воспоминаниями. — Смотри. Я устал от твоей лжи и от того, что мне нужно вытянуть из тебя, потому что просить тебя быть в отношениях — всё равно что вырвать зубы, и—       И это, в конце концов, заставляет Дазая сорваться.       — Я знаю! — Альфа прерывает его громоподобным голосом. — Я же сказал тебе, что я пытаюсь, Чуя. Но ты продолжаешь давить на меня.       Чуя вытаращил глаза, застигнутый врасплох.       Он не ожидал, что Дазай взорвётся. Такого раньше не было.       Впервые он понимает, что Дазай никогда не повышал голос и не терял самообладания во время их отношений: в то время как он кричал и размахивал кулаками в воздухе, вспыльчивый и громкий, Дазай никогда не кричал на него.       Дазай Осаму мягкий, терпеливый, замкнутый человек. Его гнев вспыхивает холодом, временами острый, как лезвие.       Но сейчас Чуя может видеть, как это самообладание сгорает, и сейчас он может видеть Дазая с беспрецедентной яростью. Внезапно он может заглянуть под маски загнанного в угол животное.       — Я прошу тебя просто поговорить со мной, — рычит он в ответ, стоя на своём.       — Это нечто большее, чем ты, Чуя, — говорит Дазай. Теперь его голос звучит тише, но всё такой же резкий. — Это то, что может разрушить нашу жизнь здесь, и—       — Блять, это уже разрушает нас! Будь честен хоть раз и с этого момента начни быть нормальным человеком.       Нормальным человеком.       Глаза Дазая блестят от раздражения — кроваво-красные, суженные.       Его запах достигает пика, кислый от гнева и едва сдерживаемого насилия, голос становится громче когда он говорит.       — И что ты хочешь знать, Чуя? Что я не сожалею о том, что позаботился о том, чтобы Мисима заплатил за то, что сделал с тобой? Что меня не волнует, что я плохой человек, пока у меня есть ты? Тебе бы от этого стало лучше?       Чуя закатывает глаза.       — Значит мы снова возвращается к той ерунде с защитой? От Мисимы?       Черты лица Дазая смягчаются. Некоторая злость в его запахе выветривается, почти не задерживаясь в воздухе. Призрак мимолётной эмоции.       Он делает шаг к Чуе.       — От него, да. И Мори. Но… — Дазай подходит ближе и Чуя понимает, что не хочет отступать. — Я так же пытался защитить тебя от самого себя.       Дазай осмеливается сделать ещё один шаг вперёд, двигаясь, не разрывая зрительного контакта.       На какой-то безумный момент Чуя надеется, что Дазай обнимет его. Они обнимутся, и всё заживёт, и всё будет просто, как в фильмах.       «Долго и счастливо», идут титры, и средний палец поднят ко всем остальным.       Но в каком бы фильме он не снимался, это не комедия.       Чуя даже не уверен, что у этого вообще есть счастливый конец.       — Я не нуждаюсь в защите, — рычит он.       Дазай сглатывает. Когда он искоса смотрит на Одасаку, тот впервые кажется расстроенным.       Не на ситуацию, а на самого Чую.       — Ты не понимаешь, — говорит он, голос ровный, как будто команда собаке. Как будто это должно положить конец.       Чуя фыркает. — О, Прекрати. Или ты собираешься стать боссом Портовой Мафии, не сказав мне?       Дазай замирает. — Ты это слышал, — бормочет он.       — Да, я это слышал. — Он бросает взгляд на Оду. Он видит, как другой омега хмурится, на его лбу появляется единственная морщинка. — Что ты собираешься делать, 'Саму? Стать боссом Портовой Мафии для меня?       — Если это означает обезопасить тебя от таких, как Мори, то да. Это именно то, что я собираюсь сделать.       — Ты думаешь, я бы тебе позволил?       — Я не спрашивал твоего разрешения, Чуя.       — Ты бы возненавидел такую жизнь.       Ты слишком хороший человек, чтобы стать таким жестоким, хочет сказать он, но боится, что это приведёт к обратным результатам: Дазай не верит ни в себя, ни в добро, ни в зло. Он верит в защиту людей, которые ему небезразличны.       Ради этого он сожжёт мир дотла, без угрызений совести используя все короткие пути— и это пугает.       Словно подтверждая опасения Чуи, Дазай кивает. Его поза не меняется, его взгляд не отрывается от Чуи. — И для тебя это того стоило бы, — говорит он. Так спокойно. Так уверенно; как будто он был рождён, чтобы занять это место. — Ты не понимаешь, я…       — Я только что узнал, что Дазай — это даже не твоё имя, так что, думаю, я, блять, не понимаю.       В тот момент, когда напряжённая линия плеч Дазая становится ещё более жёсткой, и он выглядит так, словно ему дали пощечину, Чуя понимает, что нанёс удар ниже пояса. Возможно, ему следовало дать Дазаю объяснить эту часть.       Он зашёл слишком далеко.       И теперь Чуя не уверен, что что-то их исправит.       — Чуя-кун, это… — начинает Ода, но Дазая его перебивает.       — Анго.       Облизывая губы, Чуя кивает. — Да, когда это должен был быть ты, — говорит он. Но этого не произошло, и теперь рыжеволосый смотрит на него снизу вверх с блеском в глазах. Однако он отказывается позволять себе плакать. — Всё, что угодно, Саму. Я не прошу тебя рассказать всю историю, просто… — Голос становится тише, шепот превращается в прерывистый звук, когда Дазай подходит ещё ближе. И снова, кажется, собирается заключить Чую в объятия. Он этого не делает. — Просто что-нибудь. Что угодно.       — Я не мог тебе сказать.       — Ты обещал, что не будешь меня сдерживать.       — И я не делаю этого, — говорит он. Его челюсть на секунду вздрагивает, прежде чем он отводит взгляд. — Но как я мог тебе сказать? Мои секреты связаны с правительственной схемой защиты, Чиби.       Ласковое имя даёт ему пощечину; оно интимное, оно испорчено, и оно достигает Чую, как удар под дых.       Вместо этого он указывает на Оду, жестикулируя в его сторону. Он благодарен за уважение, которое проявляет этот человек, и он счастлив, что тот не ушёл, потому что часть его уверена, что Дазай развалился бы без этого человека и поддержки.       Сам Чуя не уверен, что бы он сказал, если бы они были одни. Если бы он позволил жестокости и гневу взять бразды правления в свои руки.       Присутствие Оды заземляет. Но этого не обязательно достаточно.       — Я думаю, точно так же, как ты кончаешь с запахом другого мужчины на коже, — рычит он.       Как он и предполагал, голова Дазая опускается ещё ниже от обвинения, чёлка закрывает ему глаза.       — Ты заметил, — говорит он срывающимся голосом и, казалось, вот-вот исчезнет. — Я пытался подготовить тебя       — Чуя-кун, этого вполне достаточно, — говорит Ода. — Этому есть объяснение.       — Я знаю, — рявкает он в ответ. Это звучит резче, чем он хотел, и всё же он не контролирует себя — свой голос, свои эмоции. — Я знаю. Вы двое нечто большее, и это прекрасно. Рад за тебя. Но больно видеть это, когда я… — Его грудь сжимается, горит, сердце бьётся так быстро, что он боится, что оно воспламенится. Он хватается за свою футболку, пытаясь погрузить пальцы в ткань, чтобы успокоиться. —…Но это хорошо. Это прекрасно, когда ты хранишь так много секретов. Когда ты собирался рассказать мне о своём прошлом?       Губы Дазая поддёргиваются. Он пристально смотрит на Чую.       И смотрит.       И смотрит.       —…       О.       Вау.       — ‘Саму, — снова бормочет он, прикрываясь фамильярностью имени. — Ты собирался мне рассказать?       Никакого ответа.       Когда последний осколок надежды в его груди увядает, как цветок зимой, Чуя вспоминает, что человека, которого, как он думал, он знал, даже не существует.       То, что казалось ему мягким альфой, вовсе не мягкое; он напуган, в беспорядке и опасен.       И Чуе всё равно было бы наплевать на это… если бы только Дазай рассказал ему.       Если бы только он доверял Чуе.       Он обещал, что прилагает усилия, но эти обещания никогда не были честными.       Это объясняет слабость Дазая, его пустой взгляд, когда он думает, что никто не обращает на него внимания. Его идеальная кожа и призрачные шрамы где-то под белыми бинтами. Его любящие руки и грустная улыбка.       Это всё заставляет Чую задуматься, а не следовало ли ему отказать Дазаю тем утром в кафе.       Потому что нельзя позволять падать так быстро, и, возможно в этом как раз и заключалась их проблема: они всегда были предназначены для того, чтобы взорваться.       — Ты обещал.       Дазай прикусывает губу, он неловко переминается с ноги на ногу. — Я надеялся, что ты сможешь…       — На то, что я устану спрашивать?       Глаза Дазая тёмные, без света. Когда он говорит, его голос глухой. — Нет. Я надеялся, что ты поймёшь и дашь мне время. Если бы ты мог только на мгновение довериться мне, ведь—       — Это, блять, так не работает. — Плечи Чуи дрожат от усилий понизить голос. Он просто не может сейчас перейти к крикам. — Я доверял тебе. С самого начала я… — Он выдыхает через нос в попытке собраться. Холодный воздух царапает лёгкие, и ему кажется, что он вдыхает кинжалы. — Ты чертовски несправедлив, ублюдок. Ты несправедлив.       — О, пошёл ты, — рычит Дазай. Опять же, это достаточно жестоко, чтобы заставить Чую поморщиться. — Серьёзно, иди нахуй. Мне жаль, если мои секреты гораздо опаснее, чем просто некоторые неуверенности, с которыми ты ещё не разобрался.       Чуя видит, как осознание того, что он сказал что-то жестокое, мелькает в глазах Дазая, как только слово слетает с его губ, но он не извиняется.       Он полагает, что они могут причинить друг другу боль лучше, чем кто-либо другой.       — Я хотя бы разговаривал с тобой, придурок.       — И что с того? Ты заговорил, потому что тебе нужно было выплеснуть свою травму, но я не обязан тебе своей неуверенностью. Не то чтобы у меня теперь есть долг, потому что ты открылся, а я делал это не так часто, как тебе хотелось. — Он вздыхает. — Мне жаль, что я недостаточно честен или человечен для тебя, Чуя. Думаю, в этом я тоже потерпел неудачу.       — Дело не в том, что тебе недостаточно—       — А ещё, я несправедливый? — Спрашивает Дазай, и сердце Чуи замирает. — Правда?       — Что ты имеешь в виду?       — Как хорошо ты разыгрываешь мученика верности, пока стоишь там и ждёшь, когда я уйду от тебя, потому что ты не можешь заниматься сексом. — Глаза Чуи расширяются. Чёрт, думает он. Он этого заслуживает. Потому что это правда, и он знает; Дазай всегда старался изо всех сил, а Чуя предполагал худшее. — Как будто мне когда-либо было насрать, или это когда-либо заставляло меня меньше следовать за тобой и любить тебя меньше. Ты хоть представляешь, что я почувствовал, когда ты сказал, что я найду кого-нибудь другого из-за дурацкого узла? Что я чувствовал каждый раз, когда ты ненавидел себя и предполагал, что я просто соглашаюсь с тобой?       — Потому что я не могу понять, почему ты со мной…       — Я что, настолько плохой парень? — Брови Дазая хмурятся над переносицей, его глаза непроницаемы, когда сканируют лицо Чуи. — Потому что Бог знает, что я чувствовал то же самое, когда мы были у твоих родителей, и ты всё ещё ждал, что я выскочу за дверь при первой же возможности.       — Говорит человек, который даже не сказал мне, что Дазай это не его имя!       — Что не является грёбаным началом разговора, не так ли? — Дазай рычит в ответ.       Его голос яростный, граничащий с приказом, но его запах печальный.       Испуганный.       Подбирая слова, Чуя смотрит в ответ.       Он пытался понять. У него получилось.       Но любые усилия — даже те, которые были сделаны из лучших побуждений — обречены на бессмысленность, если, выбирая между правдой и одиночеством, Дазай намертво выбирает последнее.       И, хотя Чуя выложил всю свою неприглядную правду к ногам Дазая, он никогда не получал того же взамен.       О, он уверен, что Дазай любит его. Он знает.       Но чего фильмы не показывают, так это того, что любовь сама по себе не создаёт отношений.       Отношения, здоровые отношения, сбалансированы.       Отношения расцветают, когда два человека доверяют друг другу.       И это—       — Это неправильно, — шепчет Чуя. — Кто ты вообще такой?       Обвинение явно бьёт Дазая по лицу.       Тем не менее, делая шаг в сторону от человека, которого, теперь он уверен, любит больше, чем считал возможным, Чуя понимает, что у него больше нет сил злиться.       Он просто опустошён.       — Я это всё ещё я, — шепчет он. Это звучит как тающий снег, хрупкий и сырой, который вот-вот исчезнет.       Дазай что-то бормочет себе под нос, тихо, как будто дышит через полный рот песка. Брови Чуи опускаются, и его горло сжимается, когда он борется за воздух.       — Нет, — бормочет он. — Мы говорим о мафии. Ты говоришь, что убил бы ради меня, и я… Я никогда не подписывался ни на что из этого, ‘Саму. Это уже слишком. — Его плечи опускаются, и он сдаётся. Он побеждён. Он проиграл. — С меня хватит.       Чуя сожалеет об этих словах, как только они слетают с его губ, даже несмотря на то, что он не может вернуть их обратно. Это правильный поступок. Но, если это действительно единственное, что они могут сделать, почему Дазай выглядит таким опустошённым?       Почему у него такой вид, будто он ожидал, что всё закончится?       — Значит, ты уходишь, — говорит Дазай.       Чуя медленно кивает. — Да.       — Как я могу заставить тебя остаться?       Он не может винить Дазая за то, что он спросил, но он может немного возненавидеть себя за ответ, который он даст.       — Я — ты не можешь. — Чуя пытается покачать головой, но его плечи тяжелеют, и он боится, что его может стошнить, если он будет слишком много двигаться. — Мне жаль. Мне нужно время.       — Конечно, — бормочет Дазай.       Если этого станет слишком много, просто уходи.       Какая ирония в том, что старые слова Чуи были брошены Дазаю в лицо.       Но он знает, что им нужно время, чтобы разобраться с тем беспорядком, в который они превратились.       Потому что они слишком торопили события, и их так называемая дружба расцвела и умерла слишком быстро.       Ничего хорошего никогда не получается из неуклюжих любовных историй между обиженными, покрытыми шрамами существами.       — Прости, ‘Саму. — Это всё, что шепчет Чуя, подходя к двери.       Я люблю тебя, хочет добавить он, но он не уверен, что это помогло бы в данный момент. Если бы он мог, он бы добавил это; Я люблю тебя, ‘Саму. Я всё ещё верю.       Хотя — почему он больше не может называть его Дазаем? Потому что это не его настоящее имя?       Нет, нет.       Чуя понимает, что дело не в этом: Дерьмовый Дазай тоже звучит странно. Скумбрия. Идиот. Бинтованный. Машина для поедания крабов.       Все эти прозвища, произнесённые с оттенком раздражения и морем привязанности, теперь кажутся чужими, как будто они принадлежали другому Чуе и другому Дазаю.       Ему придётся заново научиться использовать все эти имена, потому что он только что отпустил своего Дазая.       Он отпустил его из-за Мисимы, Портовой Мафии, Анго, из-за полуправды и того, что они оставили невысказанным.       Если и есть один человек, которого Чуя не может винить, хотя и хотел бы возненавидеть, так это Одасаку Дазая.       Прежде чем выйти из комнаты (он передумает, если останется, или запаникует, потому что технически они с Дазаем всё ещё делят чёртов дом), Чуя бросает взгляд на Оду.       Этот красивый голубоглазый мужчина, от которого исходил запах Дазая, и который остался в комнате, потому что Чуя попросил его сыграть хорошего полицейского в этом душераздирающем ночном кошмаре. Омега, который так небрежно относился к привязанности и естественной связи Дазая.       Человек, который стал соперником и призраком в его сознании, но это вообще никогда не было угрозой.       Человек, которого Чуя оставляет позади с Дазаем, окутанный запахом его альфы, знающий, что их объединяет связь.       Тем не менее, он верит, что Ода присмотрит за Дазаем вместо него на некоторое время.       Странно — особенно для него — Чуя не беспокоится. Он не ревнует. Он опечален, сбит с толку и полон решимости, но он также испытывает облегчение от того, что это странное присутствие Одасаку будет рядом с Дазаем. Он может доверять ему.       Он хочет, чтобы ему доверяли.       — Прости за драму, Ода-сан, — говорит Чуя, кивая. — Я оставлю вас двоих наедине.       Присматривай за ним ради меня, вот что он имеет в виду. Я заставлю эту грёбаную штуку сработать, говорят его глаза, хотя он не обменивается с Одой ни словом, когда он смотрит на мужчину и слегка наклоняет голову. Я вернусь за ним, потому что я серьёзно влюблён в этого придурка.       Так что— оставайся с ним до тех пор.       Ода, кажется, кивает.       Позже Чуя быстро собирает сумку, чтобы переночевать у Коё.       Ацуши предложил ему свободную комнату, но Чуя отказался. Он заставил себя улыбнуться, сказав, что не может их обременять — в конце концов, Диабло терпеть не может внезапных посетителей.       Несмотря на слёзы разочарования, пульсирующую мигрень и гнев, первое, что Чуя берёт с собой — это всё тот же плюшевый цыплёнок, которого ему подарил Дазай.

_______

      Дазаю требуется час, чтобы осознать, что произошло. Одасаку не мог оставить своих детей одних дома, поэтому он не мог остаться на ночь, но Анго предложил поспать на диване. Дазай попросил его уйти. Ему нужно пространство.       Щелчок двери в другом конце квартиры выводит его из транса, хотя он не выходит из своей комнаты, чтобы проверить, кто её закрыл.       Одасаку?       Ацуши и Маленький вампир?       Чуя, уходит?       Чуя. Чуя.       Его отсутствие кричит.       Глядя на книгу, которую он притворяется, что читает, чувствуя печаль, которую он притворяется, что игнорирует, в доме, который, как он притворяется, не пуст, Дазай говорит себе, что это так не закончится. Это не может так закончиться.       Он на цыпочках подкрадывается в комнату Чуи, задерживаясь там, где запах омеги сильнее.       Глупый Чиби оставил дверь открытой.       Часть его хочет свернуться калачиком в гнёздышке Чуи, но после их ссоры это кажется неправильным и агрессивным. Осознание того, что они больше не вместе, и что он не может просто взять и залезть в гнездо Чуи, осеняет его.       Итак, Дазай хватает свою рубашку — ту, которую Чуя объявил своей, теперь пропитанную его сладкими феромонами — и возвращается в свою комнату.       Вжимаясь лицом между подушкой и рубашкой, Дазай размышляет о том, что Чуя на самом деле нечто другое.       Впервые за всю его беспокойную, плохо управляемую жизнь Накахара Чуя заставил его почувствовать себя человеком. Этот невероятный человек говорит, что он не может функционировать и что он не достоин любви, и всё же он вытеснил из Дазая все виды эмоций.       Несмотря на то, что у него болит в груди, Дазай ловит себя на том, благодарен за пронизывающую до костей боль от того, что он жив.       Раньше он никогда не сдавался под воздействием этой влаги на щеках, рыданий, дрожащих губ, которые он не может контролировать. Когда он прижимает рубашку к носу, ноздри наполняются ароматом подслащенных яблок и снега, Дазай издаёт слабый смешок.       Так это всё, да?       Какого это — быть брошенным, облажаться и осознать свою ошибку. Вот какого это — рисковать, быть глупым. Чувствовать что-то и стремиться стать лучше для кого-то.       И может быть слишком поздно, но это всё ещё процесс, и он учится.       Потому что, видите ли…       Дазай Осаму — Шуджи Цусима, наследник Портовой Мафии — никогда раньше не плакал перед сном.