Paperweight

      — Чуя? Что ты здесь делаешь?       И вот так относительно новый сосед Чуи по дому — мальчик, которого он представил своей семье — становится его прошлым.       Это просто отстой, когда он вспоминает, что они расстались на глазах у своих друзей, как в дерьмовом шоу для фанатов, за которое никто не заплатил ни копейки.       В ту секунду, когда Коё распахивает входную дверь своей квартиры, а Акико выглядывает из-за её спины, Чуя обнаруживает, что сдерживает всхлип.       Он держит плюшевую игрушку и спортивную сумку в руках, пытаясь найти объяснение.       Он чувствует себя одиноким.       Ему холодно, и этот холод не имеет ничего общего с температурой снаружи.       — Привет, сестрёнка, — говорит он. — Могу я сегодня здесь переночевать?       Когда взгляд Коё останавливается на нём, он внезапно очень осознаёт, что сел на последний поезд в старой толстовке Дазая с наспех собранной сумкой рядом.       Глаза Коё сужаются. — Что случилось?       — Кое-что случилось дома. Ничего особенного.       — Это не выглядит как ничего особенного.       — Клянусь, — говорит он. Хотя он никогда не был великим лжецом.       — Чуя, не оскорбляй меня.       Каким-то образом это предложение вызывает у него желание спрятаться. Он никогда не хотел обременять Коё. Он ненавидит просить о помощи. — Дерьмо, — бормочет он, вонзая ногти в мягкую игрушку. — Я просто— Прости, я должен был позвонить тебе.       Её губы сжимаются, когда её взгляд блуждает по его лицу, и она подходит ближе, чтобы осмотреть его. — О, пожалуйста, очевидно, что всё в порядке. Заходи. Тебе больно?       — Нет. Нет. Мне просто нужно где-нибудь остановиться на пару дней, если ты не против?       — Конечно.       Его плечи опускаются. — Спасибо.       — Что сделал Дазай?       А, вот так сразу.       — Не спрашивай, — умоляет он, голос срывается под тяжестью всего, что произошло.       Он сжимает игрушку в руках, почти зарываясь в неё лицом, и проскальзывает мимо сестры в квартиру.       Акико машет ему рукой и тепло улыбается, на что он пытается — и безуспешно — ответить взаимностью. Он вообще едва может дышать.       Дом пропитан в элегантном, свежем аромате его сестры и её партнёра, похожем на лаванду и ладан, но жёлтая игрушка в его руках пахнет Дазаем.       Этот аромат странно успокаивает и в то же время удручающе ранит.       Это ранит его гордость и сердце, но он не может перестать его.       Он скучает по Дазаю, даже зная, что больше ничего не может с этим поделать.       Однако, когда Коё, наконец, снова спрашивает его о том, что случилось, что заставило его сбежать, Чуя просто пожимает плечами и объясняет, что у них с Дазаем была дискуссия. Он отмахивается, как будто это мелочь.       Вещи, которые «случаются».       Какое преуменьшение.       Как будто он только что не узнал, что наследство его парня — это вся мафия.       Он не может думать о Мисиме.       Когда Коё мгновение изучает его, её обеспокоенный взгляд задерживается на брате, Чуя качает головой.       — Я в порядке, — клянётся он, хотя это не так.       — Конечно. От тебя пахнет слезами, парень, — вместо этого говорит Коё, скрещивая руки.       — Я знаю. — Он пожимает плечами, плюхаясь на кровать в старой комнате, где он обычно ночевал, когда впервые переехал в Йокогаму. Теперь это комната для гостей. — Мы можем взять немного попкорна и посмотреть фильм или ещё что-нибудь, пожалуйста?       Коё бросает на него быстрый взгляд, прежде чем заключить его в безмолвные объятия.       Позже она достаёт из кухни бутылку вина и три бокала.       О чём бы она не хотела спросить, Чуя ясно дал понять, что не хочет говорить о том, что произошло с Дазаем в деталях. Он не хочет вспоминать тот вечер.       Он просто расскажет Коё кое-что из этого… не сейчас.       Он даже не хочет думать о Дазае, о том, что он не сказал, и о вине в его глазах, когда он просил Чую остаться. И он не хочет думать о том, насколько одиноким, должно быть, был его 'Саму, хранящий все эти секреты в себе. Страдающий в одиночестве. Нуждающийся.       Этой мысли достаточно, чтобы позволить части гнева отступить подобно ленивой волне, по крайней мере на мгновение, в то время как стыд скручивает его желудок.       Больше всего Чуя не хочет думать об отношениях с Одой. Связь и дружба на всю жизнь.       И он не может не задаться вопросом, если бы он был менее встревожен и более прочно укоренился, доверился бы ему Дазай, чтобы он не чувствовал себя неуверенно? Это из-за него?       Это его вина?       Это нерационально, и всё же он не может закрыть эту дверь, однажды открыв её.       Он ненавидит, что его мозг насыщается образами того, как Дазай движется дальше — решает, что их отношения того не стоили, что ему возможно, было бы лучше с кем-то другим. И именно тогда рука Чуи предательски скользит в карман и находит телефон. Сердце колотится у него в груди, а слёзы затуманивают зрение, когда он прокручивает фотографии.       Последние месяцы — это вихрь красок и чувств.       Он никогда не был фотографом, его инстинкт и художественный глаз не так остры, как у Дазая, но этого достаточно. Он видит его, и комок в его горле угрожает растаять в неконтролируемых слезах.       Его ‘Саму.       Дазай, спящий на диване, селфи, воспоминания. Он пытается выровнять дыхание, успокоить своё обезумевшее воображение.       И он задаётся вопросом, спит ли Дазай вообще. Он задаётся вопросом, как поживает его парень, если—       Ах, точно.       Бывший парень.       Чёрт, это дико — думать о Дазае в прошедшем времени, когда боль и любовь всё ещё так сильны.       Все эти чувства — гнев, одиночество и это неизбежное чувство беспомощности — всё ещё присутствуют несколько дней спустя, когда Чуя работает в две смены, просто чтобы предаться мысленному упражнению по игнорированию того, что произошло.       Сейчас утро понедельника, и в кафе уже несколько часов не было ни одного посетителя. В заведении было тихо достаточно долго, чтобы Чуя поймал себя на мысли, какого чёрта он сегодня вообще работает.       Ситуация оставляет достаточно места для общения с Рю — который тоже в ужасном состоянии.       Фрэнсис будет разочарован, но этого засранца определённо нет рядом, чтобы помочь. Так что делать особо нечего, кроме как снова и снова протирать идеально чистые столы, просто чтобы убить время и предаться воспоминаниям.       У него и Рю нет другого выбора, кроме как притворяться, что они заняты, игнорируя работу.       Или они могли бы поговорить.       — Клоун уже писал тебе? — Спрашивает Рюноскэ.       Чуя вздыхает, рассеяно играя стальной пробкой для кофе.       — Не совсем, — говорит он. — Но мы живём вместе, поэтому мне пришлось поговорить с ним.       Рюноскэ останавливается, его глаза слегка расширяются. Кажется, он на грани убийства Дазая.       — Значит, он не писал тебе первым? Даже без извинений?       Чуя пожимает плечами. — Честно говоря, я не ожидал от него этого. В конце концов, я был тем, кто попросил у него пространства.       Несмотря на то, что он говорит это, он всё ещё задаётся вопросом, полны ли заметки в телефоне другого человека сообщениями «я скучаю по тебе» которые никогда не отправятся, и длинными «почему ты должен быть таким мудаком? Ты любишь меня?» заметки, точно такие же, так у Чуи.       Ему интересно, вводил ли Дазай когда-нибудь сообщение и удалял ли его перед нажатием кнопки отправить.       Когда Чуя наконец закончил что-то писать, это определённо не было романтично.       — Так что да, я писал ему, — продолжает он, чувствуя, что Рюноскэ ждёт разъяснений о том, о чём именно им с Дазаем следует поговорить — то есть помимо того факта, что он что-то вроде принца Мафии. Что он причинит кому-либо боль ради Чуи.       — Ха? Так ты писал ему?       — Ага. На счёт арендной платы.       Потому что день арендной платы пришёлся как раз в разгар расставания.       Это просто его везение.       — Ты сказал ему, что он может засунуть свои деньги себе в задницу?       Он морщится. — Классно, Рю.       — Это не моя вина, что он этого заслуживает. Я не знал, что гангстеры платят за аренду.       — Что ж, по-видимому, так и есть. — По крайней мере, Чуя определённо платит арендную плату опекуну Дазая. — Итак, я написал 'С— Дазаю и просто сказал ему, что оплатил аренду и коммунальные услуги за этот месяц и что я остаюсь у Коё на несколько дней.       Чего Чуя не признаёт, так это того, как подпрыгнуло его сердце, когда он прочитал старые сообщения.       Последний разговор, которым они обменялись посредством текстовых сообщений, был датирован днём накануне расставания:       Кому: Саму       > Привет, я сегодня поздно закроюсь. Я приготовил тебе короккэ, так что, пожалуйста, съешь что-нибудь       > Люблю тебя       Дазай так и не ответил на это сообщение; вместо этого он позвонил.       Он ныл о том, как Чуя избаловал его, своим певучим голосом, который всегда вызывал у него улыбку. Каким странным показалось рыжеволосому отправить на тот же номер тупое, отстранённое сообщение об аренде, задаваясь вопросом, потрудится ли Дазай вообще ответить.       Он ответил; «Конечно, не волнуйся».       Только после этого сообщения Чуя понял, что надеялся вопреки всему. Каким-то образом он представил себе искреннее пожалуйста, вернись домой, как в кино, с Дазаем, умоляющим вернуться к нему, появляющимся под ливнем, чтобы проводить его домой.       Но даже дождя нет, и Дазая нигде нет.       Он с уважением относится к просьбам Чуи.       Рюноскэ издаёт задумчивое хмм, вытирая стойку от какао-порошка, которую неуклюжий посетитель рассыпал по поверхности.       — Только это? — Спрашивает он.       — Ну… и я добавил смайлик с пассивно-агрессивной улыбкой, — говорит Чуя, опуская голову, чтобы избежать зрительного контакта, потому что он не гордится этим смайликом. На самом деле, он съёживается каждый раз, когда видит его. К сожалению, слишком поздно брать свои слова обратно.       Другой выпрямляется, просто чтобы посмотреть на него. — …Смайлик.       — Знаешь, тот, который весь улыбается, но выглядит так, словно вот-вот сорвётся нахуй? Тот самый.       Выражение лица Рюноскэ не меняется, хотя его губы едва заметно поддёргиваются. Чуя машет тяжёлой кофейной ложкой в его направлении.       — Ничего не говори. Я знаю, это было плохо.       — Чёрт, пассивно-агрессивный смайл. Ты плохой парень.       Чуя усмехается над очевидным сарказмом. — Я предполагаю, что сказывается влияние чьей-то мафии, — говорит он.       Удар настолько резкий, что заставляет Рюноскэ остановиться и посмотреть на него так, как будто у него выросла вторая голова.       Теперь Чуя рад, что разговор не превратился в сеанс терапии. Он действительно рад. На самом деле он испытывает облегчение от того, что может выпустить пар, будучи мудаком, без того, чтобы его лучший друг осуждал его или пытался увидеть светлую сторону. Сейчас всё кажется чертовски мрачным, и Рюноскэ знает его механизмы преодоления на этом этапе их дружбы.       Единственное, что он умеет делать это сохранять невозмутимый вид и разбираться со своими чувствами позже. Не на работе.       Возможно, никогда.       Но даже если он клянётся, что чувствует себя прекрасно, комментарии, подобные этому, вырываются из его рта и выводят его из себя, давая понять, что он совсем не в порядке.       — Чуя, — говорит Рюноскэ, делая ударение на имени, как будто он обращается к ребёнку. — Ты уверен, что не хочешь поговорить о том, что произошло?       Он фыркает. — Ты был там. О чём, чёрт возьми, мы должны говорить?       — Для начала, как у тебя дела?       Говоря это, Рюноскэ встаёт перед холодильником, чтобы переставить молоко, и издаёт удовлетворённый звук, когда понимает, что оно всё ещё полностью заполнено.       Размышляя над ответом, Чуя задаётся вопросом, понимает ли другой, что он единственный, кто делает вид, что работает, когда никого нет рядом. Он вздыхает. — Всё отстой. И здесь нечего рассказывать, только то, что ’С— Дазай врал. Чертовски много, и о множестве довольно важных вещей. — Он быстро переводит своё внимание на таймер, прежде чем какие-либо чувства вообще могут проявиться на его лице и выдать истинный дискомфорт, кипящий в его костях. — Но да, к чёрту. Я не хочу говорить об этом. Я хочу напиться в стельку и спрятать голову в песке на день или два. Может быть, я скачаю приложение для знакомств, чёрт возьми.       — И что потом? Ты вернёшься, скажешь «очень прошу, не вступай в мафию» клоуну, и всё возвращается на круги своя?       Да. Да.       Часть Чуи хотела бы, чтобы всё прошло именно так.       Но другая его часть, та, которая заставляет Чую вздыхать и качать головой, как будто Рю только что произнёс ни что иное, как грустную шутку, напоминает ему, что это маловероятно.       — Тогда я придумаю, что делать с этим.       — Например, наконец-то взять выходной? Потому что ты нуждаешься в этом.       — Я в порядке, — рычит он. — Я могу работать, напиться вина и пробежать чёртов марафон, если понадобится.       — …Зачем тебе бежать марафон?       — Я не знаю, чтобы потренироваться или ещё чего-нибудь.       — Единственная причина, по которой тебе следует участвовать в марафоне, это создать пространство между тобой и этим клоуном. — Рюноскэ останавливается, хмурый взгляд рисует морщинку на его лбу. — На самом деле, это ему следовало бы удирать в горы, и он должен молиться, чтобы я никогда его не нашёл.       Этот клоун.       Честно говоря, то, что Рюноскэ груб с Дазаем ради него самого после всего, что произошло, странным образом снимает стресс, как готический Викторианский утёнок, пытающийся вести себя угрожающе и подло. Это заставляет его чувствовать себя лучше из-за того, что он держит в себе.       Чуя ухмыляется. — Ав. И это твоё маленькое доброе сердечко — именно за это я люблю и ценю тебя, Рю.       — Отвратительно, — говорит другой, хотя на его бледных щеках появляется слабый оттенок румянца. Это придаёт новый блеск его серым глазам. — Пожалуйста, не мог бы ты перенести свою грубую привязанность и отношение Тельца-солнца в комнату для персонала и принести мне немного клея? Доска с меню вот-вот снова отвалится.       Чуя хихикает, качая головой.       Прошла минута с тех пор, как Рюноскэ оскорбил его подобным образом, хотя рыжеволосый понимает, что в последнее время он проводил большую часть своего времени с Дазаем. Теперь, когда Дазая больше нет в кадре, он догадывается, что это изменится.       — Вау, — говорит он, отмахиваясь от воспоминаний. — Это слишком много слов для тебя, Рю.       Рюноскэ хмурится. — Я попросил клей, не комментарий.       — Я просто не понимаю, почему ты должен прикладывать столько усилий к работе, когда это очевидно скучный день.       — Ну— я на работе.       Чуя морщится. — Фицджеральду насрать.       — Нет, — соглашается Рюноскэ. — Но моё чувство долга помогает.       — В любом случае, почему тебя это волнует? Доска была готова отвалиться уже целую вечность назад.       — Я ожидал, что она упадёт на голову клоуна, но теперь это кажется маловероятным.       Чуя прикусывает губу, отдёргивая себя, прежде чем он сможет защитить Дазая.       В конце концов, Скумбрия здесь не для того, чтобы быть свидетелем неприятных комментариев и колкостей Рю, и ему не нужно вступаться за того, кто разбил ему сердце и подорвал доверие.       Когда он исчезает в комнате для персонала и направляется к столу, Чуя задаётся вопросом, не будет ли доска, падающая на его упрямую голову, именно тем, что нужно Дазаю.       Он резко останавливается перед столом, пораженный внезапным ощущением пустоты.       «Значит, он тебе не писал?»

«Ради тебя я бы согласился на место в Портовой Мафии.»

      — Блять, — бормочет он себе под нос, потирая лицо рукой.       В любом случае, кто такой Цушима Шуджи? Кто такой Дазай? Кто такой 'Саму, если кто-то с таким именем вообще когда-либо существовал за пределами наивных фантазий Чуи?       Он вздрагивает, и его сердце бьётся от боли, которой не было мгновеньем раньше — предательское чувство расцвело из-за тишины, которая несправедливо подкралась к Чуе.       В пустой комнате, наедине со своей головой, он внезапно ощущает дремлющую боль, которая начала пульсировать в тот момент, когда он переступил порог, и ему больше не нужно было притворяться.       Подняв голову к потолку, омега делает очень глубокий вдох.       Он смаргивает слёзы, пытаясь избавиться от имен, таящихся в его голове: Шуджи, Дазай, Босс, Мисима.       — Чёрт, — бормочет Чуя, прижимая одну руку к животу, когда пытается дышать. — Чёрт, чёрт, чёрт. Давай. Думай о хорошем. Не сходи сейчас с ума из-за этого мудака.       С ним всё в порядке.       Но тогда почему самые душераздирающие чувства и воспоминания с Дазаем накатывают на него подобно ледяным волнам, когда он не хочет вспоминать ничего из этого?       Каждая клеточка тела Чуи ненавидит это нежное и безжалостное чувство ностальгии, тоски, которое ползёт по его рукам и сжимает желудок.       Одиночество, чувство потери.       Хотеть Дазая, всё ещё скучать по нему, так чертовски раздражает.       Потому что в эти моменты болезненного осознания, когда его попытка стать нормальным держит крах и он вспоминает, что произошло— именно тогда Чуя вспоминает, что любит Дазая, несмотря ни на что.       Несмотря на ложь, гнев, упущенную правду и болезненные воспоминания.       Несмотря на его связь с Одой, чтобы это ни значило.       Несмотря на ссору и расставание, несмотря на Мисиму и несмотря на саму чёртову Портовую Мафию, у Чуи остались только самые счастливые воспоминания.       Несмотря, несмотря, несмотря.       Все эти крошечные «несмотря ни на что» продолжают набухать в его груди, заталкивая комок в его горло.       Но в том то и дело, что с приятными воспоминаниями; они первыми набрасываются на тебя, причиняя ублюдочную боль. Быстро моргая, Чуя пытается смахнуть слёзы, застрявшие на ресницах.       От них у него горят глаза, независимо от того, как быстро он пытается восстановить контроль над своим дыханием.       И внезапно все те рыдания, которые он сдерживал, стоя лицом к лицу с Рю, вырываются наружу.       Каждый дюйм его тела напоминает Чуе, что он любит Дазая.       Он любит уязвимого человека, которого впервые встретил в кафе.       Он любит человека, которого видел пьяным, ползающим по полу гостинной. Если бы он мог вернуться, Чуя тоже полюбил бы Шуджи. Он постарался бы, по крайней мере, не быть упрямым идиотом, потому что Дазай — это его бесконечность, он его, пока-мы-не-состаримся-и-не-поседеем.       Дазай — это его выходные, его вода, его тёплые объятия под дождем.       Он любит сломленного мальчика под бинтами, того, кто по-настоящему улыбается только тогда, когда никто не видит.       Теперь, когда их больше нет, Чуя даже любит «Чиби, мне холодно» и «ты маленький~» и все эти поддразнивания по поводу его безвкусного стиля и длинных волос.       Он любит мальчика, который сказал, «я остаюсь».       Боже, он не шутил.       Прикосновения Дазая, его поцелуи посылали молнию по кончикам его пальцев. Это наполняло его надеждой. Чуя любит все эти грани, все эти осколки драгоценной души, которой является Дазай Осаму.       Как жаль, что он тоже потерял их всех.       И, конечно же, его мозг подумал, что середина десятичасовой смены была бы прекрасным временем, чтобы напомнить ему о его неудавшихся отношениях и пригрозить эмоциональным срывом, да?       Бормоча проклятья себе под нос, Чуя проводит рукой по лицу. Ему просто нужен дурацкий клей для дерьмовой доски, поэтому он сосредотачивается на том, чтобы порыться в ящике стола, где, как он знает, должен быть предмет.       К сожалению, по мере того, как его терпение иссякает, его пальцы не натыкаются ни на что, кроме маркеров, ручек и стикеров для заметок.       Раздражение бурлит в животе Чуи. Это просто смешно. Клей должен быть в ящике. Он отвечает за это чёртово место, он знает, где что находится. Он всё контролирует. Последнее, что ему нужно, это доказательство того, что его жизнь — сплошной беспорядок и что он идиот.       Клей в ящике стола.       Он видел его раньше.       Он знает, что он, блять, там.       Тогда почему этого чёртового клея нет. Где. Он. Может. Блять. Находиться?       Громко хлопнув руками по столу, Чуя выкрикивает ругательство.       — Блять! — Он рычит. — К чёрту этот дурацкий клей, — он снова рычит, громоподобно, проклиная чёртов клей, свой характер и всё, что произошло между ними. — Меня тоже к чёрту. Ты издеваешься надо мной?! Я тот, кто… — Его плечи вздрагивают, когда он вздыхает. — Я тот, кто ушёл. Какого чёрта я должен быть таким? Дерьмо.       Он не на грани слёз, и он не просто поставил себя в неловкое положение, крикнув предмету «пошёл ты», потому что не может найти.       Но—       — А, — бормочет Чуя, когда его взгляд останавливается на красном тюбике клея.       Предмет лежит на столе, на самом видном месте, прямо по верх стопки заполненных инвентарных форм, словно насмехаясь над его самообладанием. Слишком погружённый в свои мысли, он даже не попытался взглянуть на то, что находится у него прямо под носом.       — Мило. Но, думаю, ты тоже идёшь нахуй, — бормочет Чуя себе под нос.       Несмотря на то, что он хочет орать во всю глотку и пинать всё, что попало, он делает вдох, проводит рукой по волосам и говорит себе, что с ним всё в порядке.       Затем он с гримасой хватает клей, заставляя своё напряжённое тело сделать последний глубокий вдох.       В конце концов, он отталкивается от стола.       Может быть он тот, кому нужна доска с меню на голове.       С клеем в руке и тяжестью на сердце, Чуя возвращается назад. Он не собирается извиняться за вспышку гнева или за то, что он хлопнул руками по столу, как капризный ребёнок.       Он не собирается обращать внимание на тот факт, что каждый глоток воздуха причиняет ему боль, что он скучает по Дазаю так, как скучал бы по частичке своей души.       Он проигнорирует кислую нотку разбитого сердца, вплетённую в его запах.       Он не будет объяснять свои раскрасневшиеся щёки и покрасневшие глаза, потому что он просто ни за что не позволит тому, что произошло с Дазаем, помешать ему ещё больше. Он взрослый и отнесётся к этому по-взрослому.       Он не собирается брать отгул или прятаться в комнате для персонала, чтобы разревется.       — Ты дерьмого выглядишь, — говорит Рюноскэ.       — Ну спасибо, Рю. Ты такой добрый.       — Серьёзно, возьми перерыв.       Чуя усмехается. — Просто дай мне секунду, ладно? Я не мог найти твой дурацкий клей.       Рюноскэ смотрит на него долгое мгновение.       Затем он выдаёт слабую, несколько ободряющую улыбку.       — Мне жаль, — говорит он.       Чуя кивает.       Он всё ещё контролирует своё окружение, свою жизнь, своё сердце. Он всё ещё контролирует ситуацию, даже когда Дазая нет рядом.       С ним всё в порядке.       Ему просто нужно сказать это вслух. Может, если он будет говорить это достаточно часто, это станет правдой.       — Всё нормально. В конце концов я нашёл его. — Он улыбается в ответ и чувствует, что умирает. — И, клянусь… Я в полном порядке.

_______

      — Одасаку, хватит суетиться~ я в порядке! Клянусь!       Ода хмурится, бросая взгляд через плечо.       — Ты несколько дней не прикасался к еде, — выпаливает мужчина в ответ, переворачивая омлет на сковородке. — Тебе нужно поесть.       Улыбка Дазая исчезает, когда он плюхается на кухонный стул. — Но я не голоден, — скулит он.       Тем не менее, он действительно пил. Саке. Виски, всё, что он мог найти и выпить залпом. И что-то ещё, хотя он не помнил, что именно. Всё это есть в его организме, делая мир Дазая немного менее одиноким, а его мозг — немного менее острым.       Он тоже вышел и подумал о том, чтобы пофлиртовать с барменом, чувствуя себя виноватым из-за этого, и его вырвало на пустой желудок.       После этого Дазай смутно помнит, что заснул на столе, но, возможно, это был сон. Он почти уверен, что ему также нужно сменить бинты и одежду.       Он даже не помнит, когда Одасаку позволил себе войти с абсурдной миссией приготовить ему обед — упоминал ли он когда-нибудь Чуе, что у Оды есть запасные ключи от их дома?       Неужели он действительно никогда этого не говорил?       Он действительно только что предположил, что Чуя будет в порядке с этим?       Но в любом случае.       Даже с похмелья, с урчащим желудком и разбитым сердцем он всё равно благословляет алкоголь в своём организме.       Благодаря этому он может отключится от этой постоянной, бездонной пустоты. Раньше он думал, что пуст, Дазай Осаму — он был уверен в этом. Он родился пустой оболочкой.       Долгое время он думал, что ему не для чего жить.       Наблюдая с высокого моста, как его жизнь проноситься перед глазами, он увидел, как его существование уплывает в тёмные воды под ним. Он прощался с этим и приготовился к прыжку.       В тот день он повис на том выступе и почти собрался с духом. Он бросил свой телефон и бумажник, глядя на воду, а потом он—       А потом он встретил Чую.       Так что Дазай не ест, не спит, и не утруждает себя ничем подобным по той простой причине, что не видит смысла потакать чему-либо из этого — но он держит бутылку при себе, ближе, чем мальчика, которого он любил. Любит. Потерял.       Может быть, если он захлебнётся алкоголем, он даже забудет лицо Чуи.       Его запах. Его руки, его—       — Дазай.       Голос Оды возвращает его назад. Дазай вздрагивает.       Учитывая лёгкое напряжение в тоне мужчины, это не первый раз, когда он зовёт его по имени. Однако Дазай сияет, надевая свою самую невинную маску.       — Да? Я слушаю~       — Ты смотрел в стену.       Он хихикает, хотя в голосе собеседника есть что-то такое, что заставляет его понять, что ему не следует этого делать. В любом случае, это звучит странно. — Я тебя напугал?       Одасаку приподнимает бровь, делая уверенное движение запястьем, чтобы снова перевернуть омлет.       Ты всегда меня немного пугаешь, кажется, говорит он.       Однако, что Ода на самом деле делает, так это пытается поддержать разговор.       Как мило, думает Дазай, он действительно делает всё возможное, чтобы отвлечь его.       Может быть именно так он поступает с сиротами, за которыми присматривает.       Эта мысль заставляет его снова усмехнуться, и Ода снова бросает на него взгляд.       — Над чем ты смеёшься?       — Это забавно. — Дазай пожимает плечами. — Как сильно ты беспокоишься обо мне, старом глупце, когда я ничерта не чувствую. — Он всё ещё сияет, хотя и не хочет этого делать; его лицу сейчас слишком больно, чтобы принять другое выражение. Всё болит. — По сути, ты беспокоишься, хотя по факту мне уже ничем нельзя помочь. Интересно, кем это делает тебя, мой друг? Моим опекуном или моим охранником? Может, моим сообщником? — Он болтается на стуле, раскачиваясь на двух ножках. — Моё сердце разбито, Одасаку. Я не заинтересован в спасении. Я вызываю тебя сделать меня мучеником.       — …Ты закончил?       — Я умираю.       — У тебя просто похмелье, — говорит Ода с оттенком раздражения. — Это скоро пройдёт.       — Ну, чёрт возьми, я надеюсь, что это не так.       — Ты же знаешь, что ты не можешь утопиться в саке, верно?       — Хочешь поспорить?       Это то, что сказал бы Чуя, и Дазай совершенно уверен, что раньше он не говорил подобных вещей таким вызывающим тоном, прежде чем окунуться в дерзость и добросердечную наглость Чиби.       Вот почему он собирается оставаться по-королевски, великолепно, трагически пьян: чтобы забыть, что Чуя не принадлежит ему, чтобы обнимать и любить. Так что они всё ещё могут заключать глупые пари.       Это всё блядски угнетает. Он блядски угнетает.       — Нет, я не хочу спорить, — говорит Ода с глубоким вздохом. — Я просто предпочёл бы, чтобы ты не причинял себе такой боли.       — Я не причиняю себе боли.       — Приятно слышать. Тогда докажи, что я неправ, и ешь.       Говоря это, Ода ставит блюдо перед Дазаем.       Он морщит нос, глядя на блюдо, потому что кетчуп на омлете улыбается ему (буквально, это улыбка, сделанная из дурацкого томатного соуса), и он чувствует себя странно осуждённым. Даже яйцо улыбается лучше, чем он.       Дазай с гримасой отодвигает тарелку.       — Извини, но я не ем счастливую еду — это портит мою атмосферу, — весело говорит он. Слишком весело.       Он надеется, что это просто положит конец разговору, и ему не придётся спорить или разбивать тарелку об пол, как хотелось бы какой-то его части, но Ода упрям.       Он пристально смотрит на него, тёмно-синие глаза заглядывают в самую душу Дазая.       Затем, со вздохом, он кладёт руку ему на плечо.       — Осаму, — говорит он, — прекрати.       — Прекратить что?       — Ждать Чую-куна. — Глаза Дазая расширяются. — Дай ему время.       И в этот момент, при этих словах, вся фальшивая бравада покидает тело Дазая. Он сворачивается калачиком в кресле, подтягивает ноги и прижимает колени к груди.       Он знает, что его лучший друг прочитает этот защитный жест, по-дружески, сотрясающий его тело. В некотором смысле, Дазай ненавидит эту часть их дружбы. Он ненавидит то, как хорошо Ода его знает и как нежен с ним без всякой видимой причины.       — Чиби ненавидит меня.       Он задумчиво сжимает плечо Дазая.       — Это не правда, — шепчет он. — Я видел людей, ненавидящих друг друга, и дело не в этом. Чуе-куну больно, и у него есть свои причины чувствовать себя так, точно так же, как у тебя были свои. Ваша ссора была… напряжённой. Но ты не можешь разрушать себя из-за этого.       — Ах, вообще-то~       — Итак, это твоё решение? Наказывать себя? — Ода хмурится, плотно сжимая губы. — Дазай, ты умнее этого. Ты действительно веришь, что он хочет тебе зла?       Нижняя губа Дазая дрожит, когда он пытается сдержать рыдание.       Чуя, вероятно, накричал бы на него.       Чёрт возьми, эта бессмысленная креветка из тех абсурдных людей, которые будут кричать на него за то, что он саморазрушительный ублюдок, даже когда они ссорятся.       Потому что Чуя бескорыстен, и он единственный человек, которого хочет Дазай.       Его навсегда, серьёзно.       Первый же всхлип грозит разорвать его на части.       Он не хотел вспоминать, что причинил боль Чуе, и теперь ему приходится столкнуться с первым расставанием в своей жизни трезвым и признать, что его механизм преодоления тоже неправильный?       Является ли Одасаку садистом?       Дазай полагает, что с таким же успехом он мог бы расплакаться над едой и испортить эту улыбку с кетчупом, потому что прямо сейчас ему хочется разрушить всё счастливое.       Хуже того, он позволил первой слезе скатиться по его щеке, и теперь они не остановятся.       Ода тихо склоняется над Дазаем и обнимает его сильными руками.       Тёмно-синяя рубашка Одасаку пахнет как дом. Он пахнет океаном, солнцем, летом, и внезапно Дазай действительно осознаёт отсутствие крошечного оттенка крови в запахе другого мужчины.       Чуя — единственный омега, которого он когда-либо нюхал, у которого в запахе есть кровь.       И всё же сейчас он наслаждается присутствием своего лучшего друга, позволяя его рукам и запаху смягчить пронзительное чувство потери.       В тишине Ода обнимает его, кладя подбородок на макушку Дазая, и проводит расслабляющими круговыми движениями по пахучим железам под челюстью. Этот жест вселяет робкое чувство спокойствия в дрожащее тело альфы.       Пытаясь успокоиться, Дазай заставляет себя глубоко вдохнуть сладкий запах.       Он знаком с тем, как Ода мягко успокаивает его, когда его сотрясают рыдания, просто раньше такого никогда не случалось из-за разбитого сердца.       Раньше он часто срывался, но, когда Чуя был рядом, ему не нужен был Одасаку, чтобы успокоить его или уберечь от срыва.       Однако теперь запах Оды подстёгивает его.       Это напоминает ему о том времени, когда после бессмысленного секса, наполненного случайным и болезненным гоном, Дазай забирался в постель к омеге, измученный и с затуманенным разумом, наполненном пугающими мыслями.       Пальцы вплелись в рубашку Одасаку, он засыпал под запах своего лучшего друга. Он позволил привязанности к этому мужчине окутать его, скрывая до утра.       Этот запах, эти объятия— они напоминают Дазаю, что он не один.       Он не пустая трата времени, на чём настаивает его разум, что некоторые вещи имеют ценность и что в этом тёмном, мрачном мире есть свет. Это самое близкое к интимности, что Дазай когда-либо знал, и это всё ещё умиротворяюще.       И всё же, этого почему-то недостаточно, чтобы остановить кризис, назревающий в нём сейчас.       — Ты хороший человек, Осаму, — шепчет Ода, нежно укачивая его на руках. — Чуя-кун тоже это знает. Вот увидишь.       Дазай плотнее прижимается к нему, ощущая вкус соли на губах.       Он не научится жить без Чуи.       Он этого не сделает, потому что он умный человек, который плохо учится.       — Но он ушёл.       — Осаму…       — Чуя ушёл, Одасаку.       Нет, это неправильно: он оттолкнул Чую, а затем позволил ему уйти. Он позволил единственному хорошему, цельному, настоящему существу, которое он когда-либо знал, уйти от него.       Это его вина, и это больно.       Кто-то должен был предупредить его, что это будет так больно.       Сама мысль о боли только заставляет его сильнее рыдать.       — Он это сделал, да, но он вернётся.       — Почему? — Спрашивает он, хотя уже знает рациональный ответ; он также знает, что повторный вопрос не изменит ответа, независимо от того, как отчаянно он этого не желает. — Что я сделал неправильно? Я пытался. Клянусь, я пытался.       Ода не отвечает — просто тихое, твёрдое присутствие, нежно укачивающее Дазая, окутывая его своим запахом, поскольку единственное, что ему удаётся сделать, этот заплакать сильнее и громче. Его тело, сотрясаемое рыданиями, обмякает в объятиях друга.       Он думал, что пролил все слёзы, которые были в нём в первую ночь, проведённую без Чуи. Оказывается, он был неправ.       Он задаётся вопросом, не задушит ли его в конце концов эта боль.       Возможно, всё то, что он держал в себе, сделает его несчастным, что в конечном счёте разрушит то, что от него осталось.       В конце концов, Чуя понятия не имеет, как абсолютно и болезненно его любит Цушима Шуджи, единственный сын сумасшедшего, который чуть не сжёг Портовую Мафию дотла.       Признать всё это сейчас кажется таким простым:

«Имя, которое мне дали при рождении, не Дазай Осаму, хотя это всё, чем я был большую часть своей жизни.

Мои склонные к самоубийству покойные родители и мой опекун по локоть увязли в подпольных делах.

Я следующий глава Портовой Мафии.

Один из моих ближайших друзей также является моим назначенным правительством защитником, а другой мой лучший друг вырос в тени Портовой Мафии.

Он защитил меня и стал моим верным спутником, потому что мы сохранили друг другу жизнь.

Я ничего не знаю о доверии, доброте или семье.

Я ненавижу себя, но я люблю тебя.»

      Если Дазай подумает об этом сейчас, то, похоже… это не его вина. Он бы почти пожалел себя.       Но тогда, оглядываясь назад, почему он так боялся признать правду? Почему он убедил себя, что Чуя не поймёт? Он думал об этом раньше, и имело смысл не говорить Чуе.       Имело смысл позволить омеге думать о нём как о студенте университета, таком же, как и любой другой — обременённом сироте, которому нравится быть одному и под крылом странно отстранённого опекуна, но всё же относительно нормальном человеке.       Почему у него такое чувство, будто он застал Чую врасплох? Всё, что он хотел сделать, это защитить его.       Пока Дазай тихо трясётся, его кожа холодеет, хотя гнев, которые он испытывает по отношению к самому себе, просто кипит, пальцы Оды поглаживают его пахучие железы у него под челюстью.       Он прижимает его к себе, позволяя громким рыданиям превратиться в тихий, приглушённый плач.       В тишине, воцарившейся в комнате, Дазай просто хочет вернуться к той первой встрече и начать всё сначала. Он бы убил, чтобы вернуться в тот день, когда он сильно и быстро влюбился в грубого парня, который предложил ему кофе.       Он бы изменил их настоящее.       Оглядываясь назад, Дазай подозревает, что его несовершенства первыми влюбились в Чую.       Его эмпатия резко констатировала с добротой рыжеволосого, и, точно также, его апатия подогревалась тем, как омега реагировал в полной мере: он доверял своему желудку в первую очередь, любил и ненавидел всем телом.       Все острые углы Дазая, казалось, смягчились с появлением рядом Чуи.       Даже его тело казалось менее отвратительным, когда Чуя выводил круги на бинтах, целовал его шрамы и называл красивым. Он никогда не жаждал человеческого прикосновения до появления Чуи.       Чуя подарил ему маленький знак человечности, когда у него не осталось надежды, и после той судьбоносной встречи Дазай был спасён. Он был слегка тронут.       И посмотрите на него сейчас. Дазай Осаму, который считал себя выше спасения, рыдал, как ребёнок, на кухонном стуле.       Свернувшись калачиком с больным горлом и сердцем, полным отчаяния, он полагает, что всё ещё может рассчитывать на Оду.       Будучи таким взрослым, Одасаку никогда не отказывался от него: заботливый до мозга костей.       — Я скучаю по нему, — наконец бормочет Дазай сломленным голосом.       — Я знаю. — Голос Оды звучит умиротворяюще в его ушах, как густой бальзам на недавнюю рваную рану.       — Как я мог так эффектно облажаться?       — Это нормально. Люди всё время лажают.       Дазай слабо шмыгает носом. — Я не лажал.       — Ты не отличаешься от остальных, Осаму, — мягко напоминает ему мужчина, перебирая тёмные волосы Дазая, в то время как другая его рука всё ещё лежит на его шее. — Прекрати делать это с собой, и тебе следует перестать давить на себя слишком сильно. Ты не тот, за кого тебя выдаёт Мори. Ты тоже личность.       Дазай издаёт рычание.       Это не так: он ошибка, аутсайдер.       Он переходит границы общества, озадаченный, испытывающий благоговейный трепет и слегка удивлённый.       Но сейчас он не будет спорить с Одасаку.       — Я хочу Чую, — говорит он вместо этого.       Это звучит так по-детски — как будто кто-то в комнате имеет над ним какую-то власть. Как будто Чуе не всё равно.       — Я знаю, Осаму. Я знаю.       — Я не понимаю, — шепчет он, каждое слово царапает его горло, когда он пытается говорить сквозь слёзы.       — Не думай сейчас. Просто выпусти всё это.       — Я ненавижу плакать, — рычит он. — Это грязно. И на твоей рубашке сопли, Одасаку.       Ода вздыхает. Он издаёт слабый смешок, качая головой. — Хм. Как думаешь, чья это вина?       Дазай дрожит.       Вина — забавное слово, которое напоминает ему, что он всю жизнь искал злодея.       Мори, его родители и даже Мисима.       Однако в конце концов, всякий раз, когда он искал кого-то, кого можно было бы обвинить, Дазай видел только своё лицо.       — Что мне следует делать?       — Для начала, береги себя. И ты можешь попробовать быть честным, когда Чуя-кун вернётся, — предлагает Ода. Дазай громко скулит, мягко ударяясь головой об живот своего лучшего друга вместо протеста. — Нет, послушай меня. Важно, чтобы ты не терял надежду, но также и то, чтобы ты позволил ему понять и помочь.       — Никому не следует помогать мне, — говорит Дазай, хотя звучит истерично. В конце концов, может, он сумасшедший, как и его отец. — Здесь убого.       Ода тихо наклоняет голову.       — Неужели так трудно смириться с тем, что кто-то может хотеть быть рядом с тобой?       — Никто не должен тратить своё время.       Он не стоит того, чтобы его спасали.       По крайней мере, некоторые его части лучше держать взаперти.       Дазай делает вид, что не замечает, как Ода сжимает его немного сильнее. — Это решать Чуе-куну.       — Чиби примет ужасное решение.       — Это зависит не от тебя, Осаму.       — Но—       — По крайней мере, попытайся доверять ему, — перебивает его Ода твёрдым голосом и нежными руками. — Может быть, впустив кого-то, ты наконец-то примешь и себя тоже.       Дазай издаёт гортанный звук.       Он сомневается, что в акте спасения есть какая-то ценность, но он также слишком устал, чтобы протестовать.       Он просто надеется, что Одасаку не будет пытаться убедить его вернуться к терапии сейчас.       Мори всё равно не позволил бы этого, если только не выберет психотерапевта, одобренного мафией. Соображения безопасности, сказал бы он, как будто Дазай не может понять, что его прекрасный опекун всегда обманом добивается абсолютного контроля. Манипуляции — любимая фишка доктора.       Не то чтобы Дазая сейчас это волновало.       Он просто хочет, чтобы его оставили в покое. Он хочет смыть виски с потом, а затем выпить снова.       Он хочет спать и видеть во сне Чую. Слёзы чертовски утомили его, и, в любом случае, он бы с радостью проводил дни во сне.       Сон на много лучше реальности.       Это не так больно, как смотреть в стену, зная, что комната Чуи пуста и безмолвна по другую её сторону.       Он прислоняется к Одасаку. Он теряется в объятиях и вдыхает его знакомый запах, позволяя ему наполнить его горящие лёгкие.       — Я устал, — бормочет он.       — Давай, — говорит Ода, хотя звук доносится до него с периферии его собственного сознания. — Давай отнесём тебя в постель. Ты сможешь поесть позже.       Дазай не уверен, как ему удаётся выразить протест, или просто приснилось оскорбление глупой физиономии из кетчупа.       Хотя это просто странно.       Почему Одасаку так любит его? Почему он такой добрый, когда даже Чуя оставил его в покое?       Он не понимает.       Он просто хочет Чую.

_______

      Голосовые сообщения начинают заполнять телефон Чуи на второй неделе после расставания.       В некоторых сообщениях Дазай звучит сонным. В других его голос кажется тусклым и гулким.       Однако в большинстве из них он просто пьян.       У вас *ОДНО* сообщение в почтовом ящике:       «Привет, Чиби. Это я. Я просто хотел сказать, что сожалею о том, что произошло.       Мне жаль.»       Первые несколько дней Чуя пытается игнорировать назойливый звон своего телефона.       Хотя это тяжело, он прилагает все усилия.       Но и он, и Дазай знают, что, в конечном счёте, это бесполезное усилие.       У вас *СЕМЬ* сообщений в почтовом ящике:       «Привет, Чуя. Это я. Дазай.       Я имею в виду, конечно, ты это знаешь.       Наверное, я хотел услышать, как у тебя дела— ах, дерьмо. У меня также закончилось пиво. Ты можешь в это поверить? Алкоголь в этом доме продолжает заканчиваться. Я ничего здесь не могу найти.       Даже чёртовой бутылки нет.       Но, в любом случае. Я отвлёкся.       Мне жаль. Я меньше скучаю по тебе, когда я пьян, но я—       Я скучаю по тебе. Перезвони мне?»       У вас *ДЕСЯТЬ* сообщений в почтовом ящике:       «Ты злишься на меня, Чиби? Я полагаю, это справедливо. Я тоже злюсь на тебя.       Хотя всё в порядке.       Я думаю гнев — ещё одно прекрасное выражение человечности.»       У вас *ДВЕНАДЦАТЬ* сообщений в почтовом ящике:       «Рампо-сан сегодня спрашивал о тебе.       Я подумал, что ты, возможно, захочешь знать.»       Одно за другим Чуя игнорирует каждое слово, хотя он никогда не сможет их забыть.       Он ещё не готов к разговору. Ему нужно время.       Но, даже если бы Чуя мог стереть пьяный бред Дазая (он никогда этого не сделает), и он, безусловно, мог бы изо всех сил стараться игнорировать обиженный голос другого, он—       У вас *ПЯТНАДЦАТЬ* сообщений в почтовом ящике:       «Я люблю тебя, Чуя.       Пожалуйста. Пожалуйста. Вернись домой.»       —Он не может вечно игнорировать свое собственное разбитое сердце.       Он пообещал Рю, что не напишет Дазаю ничего постыдного, и он не напишет.       Он даже не отвечает ни на одно из невнятных голосовых сообщений, заполняющих его телефон, потому что это было бы контрпродуктивно.       Но есть одна вещь, которую Чуя может сделать: он отправляется домой.

_______

      Набирая код от двери, Чуя пытается сказать себе, что возвращение домой — по крайней мере в дом, который он научился называть домом — не означает, что он сдаётся.       Это не похоже на то, что он возвращается к Дазаю, просто войдя.       Он платит арендную плату.       Ему разрешено вернуться в дом, где он платит, не чувствуя себя обманщиком.       И ему всё равно нужна одежда, потому что он устал ходить в одних и тех же двух рубашках и покупать дерьмо, которое ему не нужно. И всё же его сердце трепещет, когда он входит.       — Привет. Я… — Снимая обувь в гэнкане, он откашливается. — Я вернулся.       Странно было застать Дазая наедине с открытым рядом экземпляром Мидлмарча с жёлтыми страницами, позаимствованным из библиотеки. Почему-то Чуя ожидал, что Ода будет там.       Дазай выглядит так же плохо, как и он, по крайней мере, с тёмными кругами под глазами и некоторой скованностью в позе, растрёпанные со сна волосы пахнут смесью отчаяния и саке.       Чуя едва может оценить внешность другого — старую серую толстовку, которую он не помнит, круги под глазами и ноги, закинутые на диван — не чувствуя острой боли в груди.       Он выглядит измученным.       Вероятно, они оба выглядят ужасно, настолько разрушенными случившимся, что их друзьям хочется рвать на себе волосы и убаюкать в своих объятиях.       Но взгляд Дазая сияет тёплым медово-золотым светом, когда их глаза встречаются, и его губы приподнимаются.       Облегчение омывает его лицо. Это уравновешенно, как и когда их глаза встречаются, и его губы приподнимаются.       — Привет, Чиби.       — Ты выглядишь как дерьмо.       Это срывается с губ Чуи прежде, чем он успевает остановить себя. Он также немедленно пинает себя за это, потому что не может сейчас говорить подобные вещи. Слова вырвались исключительно в силу привычки, поскольку он всегда был честен с Дазаем.       Дазай моргает.       — А, — это всё, что он говорит.       — Чёрт. Без обид, но… — Голос Чуи затихает, прежде чем он успевает сказать ещё один неделикатный комментарий.       Это, конечно, не самое удачное начало.       Он вернулся не для того, чтобы вести себя как осёл по отношению к Дазаю; во всяком случае, или к Цушиме Шуджи.       — У меня трудные времена, — обрывает его Дазай, поднимая руку, прежде чем рыжеволосый успевает выдать гору смущающих оправданий.       Дазай тоже сворачивается калачиком, поджимая свои длинные ноги под себя; он улыбается, но улыбка не доходит до его глаз. И Чуя не психотерапевт, но он видит, что у Дазая не всё в порядке.       «Выглядишь как дерьмо» возможно, даже слишком мягко сказано.       Потеряв счёт случаям, когда он засыпал в слёзах, Чуя узнаёт упрямого ублюдка, когда видит его.       — Да, — бормочет он, остро осознавая, что это не то, чего он хотел для них. — Я тоже не очень хорош.       Улыбка, которой одаривает его Дазай, полна печали. — Но ты здесь, — заявляет он. В его голосе снова слышится облегчение; Чуя, честно говоря, не знает, что с этим делать. — Также — для протокола, я боюсь, что возможно, пренебрёг домашними делами. Я был немного отвлечён.       Верно.       Чуе требуется мгновение, чтобы осознать, что говорит Дазай, но когда он наконец осознаёт, он обнаруживает, что улыбается.       — Я просто ушёл, так что, думаю, мы оба можем взять вину на себя, если дом превратится в дерьмо.       Дазай морщит нос. — Не «превратится в дерьмо». Я вымыл туалет и отправил Анго за продуктами.       — Настоящий современный герой.       — И я оплатил счета. Как ты любезно напомнил мне.       Вопреки своему желанию, Чуя ухмыляется.       В некоторых предыдущих ситуациях Дазай так долго откладывал выполнение это пункта, что им пригрозили отключением электричества.       — А, круто. Я уже готовился к ужину при свечах.       …И второе.       Он слышит подтекст своих слов, когда уже слишком поздно брать их обратно.       Он видит удивление и дискомфорт на лице Дазая, прежде чем успевает осознать причину. Затем Чуе хочется биться головой о стену от чистого разочарования. Какой идиот.       Два неделикатных комментария за десять минут; должно быть, это новый дерьмовый рекорд в дерьмовых неловких разговорах после расставания.       Чувствуя, как его лицо горит до кончиков ушей, он почти находит повод окунуться.       Удивительно, но его спасает голос Дазая:       — Кстати, я не открывал твою комнату. — Чуя резко вздыхает.       Их комната, вот какой он её видел: их собственный уголок сочной, блаженной домашней жизни. Место, которое они построили вместе. Дазай приложил так много усилий, чтобы комната Чуи казалась ему домом, настоящим гнездом, что он боится, что она всегда будет казаться пустой без альфы.       Но, конечно, теперь он не может пригласить Дазая. Они больше не будут спать в гнезде Чуи. Они больше не будут обниматься, и рыжему придётся вернуть слишком большую одежду, которую он «позаимствовал» у Дазая.       Ему придётся вернуть альфе шампунь, потому что они больше не могут пахнуть точно так же.       Он не совсем уверен, что хочет вернуть свитер Дазая или ту просторную светло-голубую рубашку в полоску, которая стала пижамой Чуи. Он не хочет возвращать разноцветные резинки для волос и дурацкие заколки, которые Дазай украл у него и использовал всякий раз, когда его чёлка становилась слишком длинной.       Боже, Чуя уже оплакивает свою возможность разгуливать в боксёрах своего парня: они удобные и на ощупь напоминают шорты, и у них форма Дазая.       Он обожал прикосновение хлопка к его бёдрам — ему казалось, что Дазай обнимает его.       Внезапно ему хочется поплакать из-за всех привилегий парня, которых у него больше не может быть.       — Спасибо, — бормочет он, хотя это слово, кажется, обжигает ему язык.       Дазай пожимает плечами. — Всё в порядке. Я не хотел вторгаться, но там много пыли.       — Ах, я могу выжить, — говорит Чуя, пряча руки в карманах своих брюк. — На самом деле, я думал о том, чтобы снова лечь спать сегодня вечером, после того как вернусь с ужина. Если это не слишком неловко…       Диван скрипит, когда худощавое тело мужчины ёрзает на подушке, его губы сжаты в тонкую линию. — Это всё ещё твой дом, Чиби. Ты можешь вернуться в любое время, когда захочешь.       — Ты уверен? Со временем я смогу найти другую квартиру.       Глаза Дазая тускнеют, и на его лице вспыхивает боль.       — Не будь глупым. Я говорил тебе, что ты единственный человек, с которым я мог бы жить, и это всё ещё правда.       — Я просто не хочу, знаешь… ставить тебя в неловкое положение, потому что мы раньше встречались.       Дазай вздрагивает от этого предложения, глаза превращаются в узкие щелочки, и Чуя понимает, что это первый раз, когда они упоминают то, что произошло. — Я знаю, что в последнее время подавал тебе не лучший пример, но я могу уважать твои границы. Если ты хочешь съехать, тогда я не имею права тебя останавливать.       — Нет. — Чуя прерывисто вдыхает. — Нет, я спрашивал, чего ты хотел. Я хочу остаться, если ты не против. Мне нравится этот дом.       Лицо Дазая смягчается. — Хорошо. Я тоже этого хочу.       Я хочу остаться.       Такая обыденная фраза. И всё же в ней столько силы, когда она оседает между ними в большой гостинной.       — Я вроде как скучал по тебе, — хрипло шепчет Чуя, уставившись в пол.       Это определённо безопаснее, чем смотреть на Дазая прямо сейчас.       И всё же он рад, что позволил себе эту маленькую капитуляцию, крошечный знак ответственности, потому что Дазай вознаграждает его подёргиванием губ. Возможно, он не в состоянии видеть это, но он чувствует это в его голосе; он научился слышать улыбку Дазая в его предложениях.       — Я тоже скучал по тебе.       — И я действительно хотел бы обнять тебя прямо сейчас, но я всё ещё чертовски зол, так что ты ничего не получишь.       Дазай издаёт робкий смешок. — Достаточно справедливо.       Если быть честным, Чуя не думал, что он позволит себе так скоро войти в привычный ритм с Дазаем.       Когда он осмеливается бросить взгляд на Дазая, он задаётся вопросом, было ли хорошей идеей заверить его, что чувства не изменились.       Стали бы они просто возвращаться к тому, кем были до той ссоры?       К молчанию, секретам?       Должен ли он позволить событиям развиваться органично, избегая слишком рано привносить в это чувства? Конечно, трудно думать, когда Дазай смотрит на него как на призрака из близкого прошлого, которое находится всего в миллиметрах от его досягаемости.       Он пытается сглотнуть, решив дать Дазаю хоть что-нибудь.       — ‘Саму, на счёт тех голосовых… Мне нужно время, чтобы переварить всё, что произошло. — Он с беспокойством проводит рукой по волосам. — Блять. Многое произошло.       — Конечно. Я не должен был вот так терять контроль.       — С тобой всё в порядке? Ты казался напряжённым.       — Я полагаю, что слово, которое ищет Чуя, забито.       — Ну, да. Это тоже. Ты чувствуешь себя лучше?       — У меня всё в порядке.       Его нижняя губа дрожит. — О‘кей. И прости, что давил на тебя. Если я загнал тебя в угол и сказал тебе то, что ты не был готов услышать, это было полностью моим намерением, и это дерьмово с моей стороны, и я сожалею. Мне следовало подождать.       Дазай прикусывает нижнюю губу, но не отвечает.       Чуя даже не предполагает, что ему есть что сказать: ему не терпелось узнать больше о Дазае, а Дазай не был готов.       Вот так просто.       В тишине он заставляет себя отступить назад и выйти из разговора. Он морально не готов к серьёзной конфронтации, когда он просто хотел захватить запасную рубашку на ужин.       — Итак— думаю, я пойду в свою комнату. — Говорит Чуя, нарушая тишину — хотя это не неловко, просто переполняет чувствами. Он бросает большой палец через плечо, указывая на коридор. — Я ужинаю с другом и мне нужно переодеться, но вечером я буду дома.       Он может прочесть любопытство в молчании Дазая, возможно, ревность, но альфа не спрашивает, кто его друг или откуда Чуя их знает.       Это может быть свидание, насколько альфа знает.       Мелочная, подлая часть Чуи чувствует себя оправданной, позволяя Дазаю терзаться этой возможностью.       Правда в том, что Цуджимура всего лишь старая школьная подруга, приехавшая в гости на несколько дней — и она была хорошей подругой на протяжении многих лет.       Тем не менее, он уверен, что разум Дазая быстро увидел друга-мужчину. И снова, Чуя не чувствует необходимости уточнять.       Собираясь уходить, он разворачивается на пятках.       Он почти у двери, когда шёпот Дазая физически останавливает его.       — …Цушима Шуджи.       Эти два слова сталкивают Чую с воображаемой лестницы, когда он разворачивается, и его желудок опускается до икр.       Он чувствует, как слёзы — неконтролируемые, кипящие, сердитые слёзы, которые он устал сдерживать — уже набегают на его ресницы.       — 'Саму, не надо…       — Это моя мать назвала меня Шуджи.       Голос Дазая звучит сдавленно, тихо — такой шёпот, который грохочет, каким бы тихим он не казался, слова, меняющие жизнь, разбивают тишину, как камни, разбивающие окно.       Сердце Чуи замирает.       Ему приходится дышать, прогоняя комок в горле и сдерживая слёзы, собирающиеся в уголках глаз, но Дазай не смотрит на него.       Он смотрит вниз на свои руки, теребя изношенный край своей серой толстовки.       — Меня зовут Цушима Шуджи, будущий глава Портовой Мафии. Мой отец — серийный убийца, и мои родители умерли у меня на глазах. Я никогда никого не убивал. — Он вообще почти не моргает, почти как робот. — Я думаю, мою мать забрали с мыльной фабрики в Осаке — по крайней мере, так я понял. Мори сказал, что она сама выбрала это имя. Если она когда-нибудь и говорила мне, то я забыл. В любом случае, кому хочется, чтобы имя выбрали родители, которые покончили с собой на твоих глазах? Предполагается, что оно должно что-то значить? — Он вздыхает, как будто для того, чтобы выровнять свой тон; дрожащий вдох, который проникает в кости Чуи. От этого у него по рукам пробегают ледяные мурашки. — Я всю свою жизнь был Дазаем Осаму: гениальным учеником Мори и тем же человеком, которому было бы наплевать на организацию своего отца. Разочарование. Бездомный щенок и бесполезная собака. Я — чёрт возьми. Цушима Шуджи из портовой мафии, да? Дай мне передохнуть. — Он проводит рукой по своим тёмным локонам, и его пальцы трясутся как сумасшедшие, и Чуя дрожит. — Я не хочу чего-либо из этого. Всю свою жизнь я убегал от этого имени.       А затем шатен поднимает взгляд, большие глаза переполнены страхом, которого Чуя никогда раньше не видел: сокрушительный океан бессловесной муки.       — Даз—       — Знаешь, я много лгал. Но, клянусь, я никогда не хотел лгать тебе, Чуя.       И снова, несмотря на гнев, Чуя чувствует, как его тело движется: он не может удержаться от того, чтобы направиться обратно к дивану, тяжёлыми шагами сокращая расстояние между ними. Чуя слышит, как другой удивлённо сглатывает, когда его руки обхватывают его шею, и он крепко прижимает трепещущую грудь Дазая к своему телу.       Знакомый аромат вербены и чернил сохраняется под острым привкусом виски, боли.       Независимо от того, сколько масок они могут надеть, их запахи всегда выдают их.       Когда он утыкается носом в изгиб шеи Дазая, он чувствует лёгкий вкус солёных слёз на собственном языке. — Ты не бездомный, 'Саму, — говорит он. — У тебя есть дом. Я здесь.       Вздох Дазая щекочет изгиб шеи Чуи, его прерывистое дыхание, тяжёлое и неровное, в ухе омеги.       Он не отвечает на объятия, застыв в них с неподвижностью старой керамической куклы, грозящей сломаться.       И снова, не в первый раз, Чуя думает, что Дазай — Дазай с длинными конечностями, широкоплечий Дазай, всегда-в-курсе-твоих-дел Дазай — иногда кажется маленьким. Типично хрупким и на грани исчезновения.       Возможно, он наконец-то знает часть причины этого чувства хрупкости; с такой раздробленной личностью, когда не на кого опереться, это чудо, что он вообще вырос.       Его губы скользят по коже Дазая — по его щеке, его рту, хотя он не может набраться достаточно смелости, чтобы поцеловать альфу.       — Всё в порядке, — шепчет он в волосы Дазая, мурлыча его имя, как колыбельную.       Пальцы Дазая вслепую впиваются ему в спину.       — Всё это время я—       — Всё в порядке, — успокаивает его Чуя. — Тебе никогда не было легко, верно? — Пальцы Дазая дрожат в ответ, безмолвное требование признания. — Это никогда не было легко, верно? Всегда в этой темноте в полном одиночестве. Теперь я вижу это, ‘Саму. Я понимаю.       Чуя мурлычет имя Дазая всей грудью, надеясь, что это успокоит его — надеясь, что это сможет немного рассеять этот ужасных страх, который сквозит в его запахе.       — Мне жаль, — говорит он, обнимая его, хотя Дазай беззвучно дрожит в его руках. — За всё, через что ты прошёл. Мне так жаль.       Это извинение, которым мир обязан Дазаю.       — Спасибо, — бормочет Дазай, утопая в объятиях. Его голос звучит отстранённо, но его хватка на футболке Чуи неудержимо дрожит.       Чуя колеблется, задаваясь вопросом, имеет ли он право совать нос не в своё дело, прежде чем спросить: — Значит, твой опекун действительно босс Портовой Мафии?       Дазай вздрагивает. — Что-то вроде того. Теперь это совет руководителей, и Мори официально возглавляет их. Они сдержано просят меня кое-что подписывать — административные штучки, ничего плохого.       — Неудивительно, что ты избегаешь его.       Дазай фыркает. — Мисима был первым, когда я открыто признал Портовую Мафию.       Сказав это, он испускает глухой вздох, прижимаясь щекой к плечу Чуи. Его кожа сухая, а в глазах нет слёз, хотя этот жест является очевидной просьбой о утешении— той, из-за которой Чуя сильнее сжимает Дазая в своих объятиях. — А, меня просили занять его место. Мори пытался, и правительство настаивает на дружелюбном начальстве и мирном сосуществовании. Думаю, со мной всё в порядке, потому что я не такой долбанутый псих, как мой отец. Иначе они бы не потрудились предложить Анго в качестве няни. — Челюсть Дазая напрягается. — Конечно, я всегда отказывался. Если бы не ты, я бы занял это место или покинул его.       Он крепче обнимает Дазая. — Не говори такого дерьма.       — Но это правда.       — Но ты этого не хочешь.       — Нет. Я не хочу этого.       В словах Дазая не слышится ни тени колебания, и это приносит некоторое облегчение.       О, он был бы хорошим лидером — величайшим лидером, о котором только могла мечтать Портовая Мафия.       Чуя с пугающей ясностью видит, как это будущее разворачивается перед его глазами: безжалостный король, окутанный тьмой.       Но выживет ли Дазай в этой роли?       — Это та работа, от которой ты просто отказываешься? — Спрашивает он, успокаивающе проводя круговыми движениями по голове Дазая. — Ты можешь просто сказать нет?       — Насколько я знаю, да. По крайней мере, пока это срабатывало, — соглашается Дазай, нейтральным голосом, как будто он не говорит о своём месте в преступной организации. — Даже если у меня нет способностей отца к массовым убийствам, я не совсем стабилен. Я подозреваю, что никто в совете не горит желанием навязывать свою власть какому-то ни на что не годному студенту. Половину времени они ведут себя как стервы, а другую — как безмозглые цыплята. Они думают, что я бесхребетный.       Ты чуть не убил Мисиму, думает Чуя. Как они могут не видеть, что твоя кровь поёт громче всего остального на Божьей земле?       Но вот что он говорит: — Что ж, это хорошо.       — Тебе никогда не придётся беспокоиться об этом, — добавляет Дазай — почти поспешно и намного громче, чем раньше. — Я никогда не позволю никому из них прикоснуться к тебе.       Неохотно Чуя отпускает его и отстраняется, увеличивая столь необходимую дистанцию между ними.       Впервые он может видеть, какая большая ответственность лежит на плечах такого молодого человека: мощная родословная альфы, врождённый лидерский настрой, кровавое наследие и бездонная тьма.       И эта дерьмовая Скумбрия беспокоится за него.       Грёбаный ад.       — Ты что, тупой? — Выпаливает Чуя.       Дазай моргает. — А? — Ты думаешь, я беспокоюсь о себе? — …Я полагаю?       — О боже мой, ты Скумбрия, — говорит Чуя, закатывая глаза к полотку. — Кого волнует, что я встречу одного из этих ублюдков; я могу позаботиться об этом, знаешь, со мной всё будет в порядке. Но я не хочу, чтобы ты брался за это дерьмо в одиночку ради меня. Ты должен перестать думать, что можешь защитить всех вокруг себя, Дазай. — Его кулаки трясутся. — Ты всегда ныряешь с головой в неприятности и взваливаешь на свои плечи нелепую ношу. Но что, если кто-нибудь придёт разыскивать тебя?       — Для этого существуют Анго и Одасаку, и раньше я думал, что мне всё равно, жить мне или умереть. — Дазай останавливается, глаза настолько лишены света, что на секунду омега даже не узнаёт парня, которого любит, сердце Чуи замирает. — Честно говоря, я бы предпочёл умереть.       — Не говори так.       Он подходит ближе, но Дазай качает головой. Кажется, он держит Чую на расстоянии — не для того, чтобы избежать его, а чтобы убедиться, что он слушает.       — Это правда. Но сейчас, большую часть времени, я хочу жить. — Он смотрит, и комок в горле Чуи затягивается. Он наклоняется вперёд. — Я хочу жить благодаря тебе.       Это огромная ответственность, иметь на своих плечах чью-то жизнь.       Иметь на своих плечах жизнь Дазая.       — Что насчёт связи с Одой? Анго сказал…       Немедленно Дазай, кажется, отключается.       Он отступает к дивану, как будто вопрос укусил его, вся серая ткань, белые бинты и ещё более бледные щёки.       Он выглядит так, как будто голос Чуи вывел его из равновесия невыразимой жестокостью, хотя это бы едва слышный шёпот.       — Анго должен научиться затыкаться.       — Дазай, я рад, что он сказал мне.       — Это просто… — Он делает глубокий вдох, ещё немного утопая в мятом беспорядке своей безмерной одежды. — Это нелегко объяснить; Одасаку и я связаны. Каким-то образом. Я знаю, ты спрашивал раньше, и я никогда не проводил с ним физическую часть своих гонов. Это всё ещё правда, — объясняет он, с неестественным спокойствием вникая в каждое слово. — Я не собираюсь лгать, я бы не возражал. Но до тебя. Но он никогда не был заинтересован в развитии нашей дружбы. Просто так никогда не развивалось.       Чуя сглатывает.       — Ладно, — шепчет он, просто чтобы доказать самому себе, что у него всё ещё есть голос.       Знакомое чувство потери ползёт вверх по его позвоночнику, напоминая ему, как легко было бы, если бы всё развивалось по-другому.       Трудно делить сердце Дазая с кем-то другим.       Это больно, когда он сомкнул руки вокруг этого сердца и присвоил себе эту маленькую, одинокую мышцу, не зная, что большая её часть уже принадлежала Одасаку.       Что ему всегда будет принадлежать только часть сердца Дазая. Всю свою жизнь, пока он влюблён в Дазая, Чуя должен будет верить, что той части сердца, которой он владеет, достаточно, чтобы удержать мужчину рядом.       И это та часть, которую Чуя — который большую часть своей взрослой жизни не знал ничего, кроме предательства, ревности и отказа — изо всех сил пытается принять.       Он не может игнорировать голос, который говорит ему, что он делится тем, чем не должен делиться. Он не может заглушить шёпот, шипящий о том, что Дазай неизбежно увидит, что Ода лучше. Добрее, и что он хороший лучший друг, и его тело работает.       Как он может конкурировать с этим?       Но Дазай, кажется, замечает все эмоции, бурлящие в рыжеволосом, потому что выражение его лица смягчается.       — Знаешь, Чиби… ирония всего этого в том, что я понял, что не был влюблён в Одасаку, когда встретил тебя, — добавляет Дазай, ища глазами его пристальный взгляд. Губы мужчины слегка изгибаются, дрожа, как будто он посвящает Чую в секрет. — Я не мог быть уверен, так как у меня никогда раньше не было отношений. А потом случился ты. Я понял разницу, когда осознал, что хочу тебя.       Когда Чуя пытается сглотнуть, он обнаруживает, что его язык потяжелел, а его слюна имеет тяжёлую структуру наждачной бумаги.       Разговор начинает становиться невыносимым.       Он опаздывает.       Цуджимура ждёт его.       И всё же он не может пошевелиться, приклеенный к полу.       Пожимая плечами из-за отсутствия ответа, Дазай вздыхает.       Он прячет пальцы в рукава толстовки, поигрывая руками, как будто изгоняет ещё одного демона из своего прошлого.       — Тем не менее, мои гоны и циклы — это суровый процесс, и Одасаку оберегал меня. Гоны для меня работают как усилитель эмоций, и, когда я чувствую себя разрушительным, я пробую что-то делать.       Достаточно одного взгляда на Дазая, чтобы понять, что он не имеет в виду извращённые, граничащие с опасностью вещи, которые почти все пробуют во время гонов и течек.       О.       — Ты…? — Чуя колеблется. — В то утро, когда мы встретились, ты…       — Ты можешь спросить это, Чиби, — мягко говорит Дазай. — Я не буду отклоняться от вопроса.       — Когда я переехал сюда… Ты пытался покончить с собой?       Проблеск надежды, который всегда жил в Чуе — предположение, что Дазай никогда бы не поступил импульсивно, что он готовился и готовится к собственному самоубийству, но на самом деле никогда этого не делает — гаснет, когда альфа кивает.       Кивок; это всё, что требуется.       Глупое движение головой.       — Да, я пытался. В то утро, когда мы встретились, тоже. У меня были намерения покончить с собой, и я флиртовал с тобой, всё ещё чувствуя призрак смерти, нависший надо мной. Когда я выходил из вашего кафе, я собирался купить верёвку.       — Дерьмо, — бормочет он.       — Намерение всегда полностью присутствует, хотя мне не хватает метода. Но ситуация ухудшается, когда начинается гон, постольку речь идёт о импульсах, — объясняет Дазай. — Как ты хорошо знаешь, я полагаю, они касаются не только секса. И так, ты видишь мою головоломку здесь.       Большинство гонов сводятся к тому, чтобы отпустить ситуацию и потерять контроль.       И когда контроль выбрасывается из окна, некоторые монстры выползают на свободу.       — Так у тебя действительно есть гоны?       — Время от времени. От случая к случаю.       — Но ты не только хочешь запереться в комнате и завязывать вещи в узел, не так ли? — Бормочет он. — Ты хочешь закричать и отпустить, потому что всё усиливается. Боль. Жизнь. Смерть.       — Я… — Дазай качает головой, взъерошенная чёлка закрывает глаза. — Я думаю, что смерть всегда подстёгивает, но во время гона я меньше контролирую себя. Одасаку — единственный омега, которому я долгое время доверял.       Гоны — это инстинкт, но связь — это контроль. Поддержка. Доверие.       Взаимное грёбаное доверие.       — Я не знал.       — Я не хотел, чтобы ты знал. Я не хочу обременять тебя своими проблемами.       — Так это бремя Оды, да?! — Чуя огрызается резче, чем намеревался. Только когда Дазай вздрагивает, он понимает, что кричит, и его плечи опускаются, и он заставляет себя оставаться спокойным. — Блять. Ладно. Послушай, я поделился с тобой всеми своими проблемами и секретами. Вот для чего нужен партнёр.       — У меня никогда раньше не было партнёра.       — И, поверь мне, это заметно, — рычит он. Вздохнув, он проводит рукой по волосам. — Итак, давай будем честны, почему ты думал, что я буду задницей и брошу тебя? — Задавая этот вопрос, он считает демонов Дазая на кончиках пальцев. Они немного менее страшны, если они сталкиваются с ними вместе. — Это из-за твоих родителей? Твоих гонов? Твоих теней? Грёбаной мафии?       — Всё это, да.       — Дазай, — тихо зовёт он, — мне всё ещё не всё равно, и ты говоришь мне об этом.       — И…?       Губы Чуи надуты, жар, разливающийся по щекам, говорит ему, что он покраснел.       — Неужели я выгляжу так, будто собираюсь уйти? Потому что это не так.       Как он мог поверить, что Чуя когда-нибудь уйдёт, после того, что он разделил?       — Ты сказал, что я твой, — настаивает он, хотя и беззлобно.       Дазай медленно кивает. — Я так и сделал, — бормочет он. — И я тоже твой.       — А ещё есть твой Одасаку.       — Да, — говорит он.       Для того, кто, несомненно, любит трепаться и называть себя пустой оболочкой из разочарованный мечтаний, Дазай многое чувствует.       Просто всё это негативно.       Это всё тьма.       — Слушай, позволь мне внести ясность: я не говорю, что у тебя не может быть отношений и пары. Это нормально — хотеть этих двух вещей на одном дыхании, — бормочет Чуя, пользуясь неловкой паузой в разговоре, чтобы выразить то, что на самом деле беспокоит его: неопределённость. Вопросы. — Это немного странно, но это может работать. Очевидно, у вас, ребята, есть история. Всё, что я хочу сказать, это то, что это именно то, что ты объясняешь заранее, чтобы твой партнёр не чувствовал себя застигнутым врасплох. Это то, чем ты делишься с тем, кого любишь.       Дазай вообще почти не смотрит на него, и, когда он говорит, его голос звучит застенчиво.       — Я хотел, чтобы ты сначала встретился с Одасаку; я хотел, чтобы ты понял, почему и как он мне небезразличен.       Чуя фыркает.       Дазай так похож на тупую Скумбрию, ожидать, что он влюбится в личность Одасаку настолько, чтобы игнорировать всё остальное.       Он чувствует, как надвигающаяся мигрень сжимается вокруг его висков, словно стальная корона. — Возможно, было бы неплохо немного подготовиться.       Дазай кивает. — Честное слово, это была ошибка в оценке.       — Держу пари.       — Мне жаль, что это причинило тебе боль.       Он щёлкает языком. — Да. Спасибо, думаю, — стонет он.       Дело в том, что он верит Дазаю. Этот мужчина может быть задницей, но у него добрые намерения.       Цуджимура отшлёпает его за то, что он опоздал на их ужин, но Чуя не может оторвать своего внимания от текущего разговора.       Тот, кто сказал, что здоровая смена работы расслабляет, никогда с ними не встречался.       Это не разговор по душам: это марафон по грязи.       Марафон, в котором он идёт против ветра, а Дазай замахивается на него на каждом шагу.       — Итак. — он откашливается. — Ты и Ода. Неужели это действительно никогда не было—       — Нет, — говорит Дазай, его глаза расширяются, когда он почти выкрикивает это слово. Срочность — это новый оттенок на лице альфы, которого Чуя никогда раньше не видел. — Как я уже сказал, это никогда не было сексуальным.       — Но это интимно, — указывает Чуя.       — Да.       — И у вас есть связь. Настоящая связь.       Дазай наклоняет голову. — Да, так и есть. И теперь ты так же знаешь причину.       — Он спас тебе жизнь.       — Много раз и по разным причинам. Когда Мори заходил слишком далеко, он был рядом со мной.       — Думаю, он кажется хорошим человеком.       — Он такой. Я уже говорил, что Одасаку — моя семья, и я поддерживаю это. Даже больше, чем Анго, Мори или мои родители. — Он облизывает губы. — Он мой лучший друг.       Чуя останавливается, перенося свой вес с одной ноги на другую, пока обдумывает последствия этого предложения.       — Просто друзья, ха, — бормочет он себе под нос.       Он должен признать, что есть чувство катарсиса в том, что он наконец узнал правду Дазая.       Даже если ему понадобиться время, чтобы залечить свою гордость, Чуя горит желанием вернуться к тому глупому убеждению, которым он был, когда Дазай впервые сказал, что они будут чем-то прекрасным.       Что они могли бы быть серьёзными вечно.       — Чуя, я обещаю, тебе не о чем беспокоиться.       — Я не… — Чуя останавливает себя прежде, чем сможет откровенно солгать. Это чушь собачья. Он обеспокоен и влюблён, но у него также нет влияния над выбором Дазая. — Слушай, я уже опаздываю на встречу со своим другом, и что бы ты не делал, это больше не моё дело. Я говорил это на будущее. Теперь ты альфа-одиночка.       Дазай одаривает его ухмылкой, которая должна была быть дерзкой, но выглядит как бледная имитация человека, которого знает Чуя.       — Я очень терпеливый человек, — поправляет он.       Сердце Чуи делает сальто назад.       Чёрт, думает он.       Он забыл, каким очаровательно упрямым может быть Дазай.       — Слушай, ‘Саму, я понимаю. Мы поговорили. Но я не готов пробовать ещё раз прямо сейчас.       Они не могут.       Что, если это не сработает, даже если они попробуют это во второй раз? Что, если окажется, что они просто несовместимы?       Ему нужен перерыв. Ему нужно пойти куда-нибудь с Цуджимурой, поесть и напиться.       Ему нужно быть другом Дазаю, пока они не найдут способ наладить отношения— чтобы они продлились.       До тех пор…       Дазай склоняет голову набок.       Этот жест источает растерянное спокойствие, которое успокаивает напряжённые нервы Чуи. — Я понимаю это, и я ценю, что случившееся изменило ситуацию. Это изменило нас. Но мне всё равно, сколько времени это займёт, я буду ждать тебя.       — Как ты можешь быть так уверен? Мы облажались. Мы сильно облажались, Дазай, и может быть слишком поздно.       — Это не так. Я уверен, что это не так. Месяц, год, десятилетие, мне всё равно. — Говоря это, он смотрит прямо в душу Чуи. — Я подожду, пока ты снова не начнёшь доверять мне.       — Если я смогу доверять тебе снова.       — Когда.       Щёлкнув языком, Чуя потирает лоб. — Неважно. Думаю, это займёт некоторое время.       — И, думаю, я готов к этому.       — Хах! Тебе лучше, потому что я чертовски зол на тебя.       — Как я уже сказал, я терпелив, — говорит Дазай, и улыбка появляется у него на лице. Несправедливо, что это заставляет Чую тоже ухмыляться.       — Терпеливый, говорит он. Я знаю тебя, рыбий ублюдок; ты самый беспокойный человек на планете. И ты можешь попытаться преследовать любое дерьмо, которое ты замышляешь, но не ожидай, что это будет легко или дерьмого, пото—       — Чуя, — Дазай прерывает его. — Мне надоело убегать. Я больше не оставлю тебя здесь.       Его глаза сияют, когда он говорит это — блестящая рябь золота раскрывается в ореховых уголках его радужек — и дрожь пробегает по спине Чуи.       — Чёрт, — бормочет он, голос дрожит под пристальным взглядом Дазая. — Не пытайся сейчас казаться крутым или каким-либо дерьмом с убийственными остротами. Это несправедливо.       — Но я серьёзно, — говорит он и натянуто улыбается ему. — Сколько бы времени это не заняло.

_______

У вас *ДВАДЦАТЬ ДВА* сообщения в почтовом ящике:

«Я не сдаюсь, понимаешь?

Ни капельки, Чиби, ни за что. Потому что смайлик цыпочки означает «навсегда».

Потому что я серьёзно влюблён в тебя.»