Paperweight

      Как выяснилось, Чуя не совсем чемпион по самоконтролю, когда дело доходит до тяготения к некоему Дазаю Осаму.       Теперь, когда он вернулся к жизни в доме, трудно не прикасаться к альфе.       Чуя поймал себя на желании дотронуться до худых, испачканных чернилами пальцев. Он фантазирует о том, как проводит по тёмным и неопрятным кудрям.       Он, очевидно, не собирается этого делать.       Дазай не его парень. Они больше не могут обниматься. Они не могут держаться за руки, прижиматься и целоваться, потому что омега порвал с ним первый, и теперь от размышляет о последствиях своих собственных действий.       Сопротивляться искушению вести себя так, как будто ничего не произошло, особенно трудно утром, когда Дазай входит в кухню с запахом своей постели, исходящим от его бинтов.       Его конечности хрустят, когда он зевает и потягивается, кости восстанавливаются после ночи метаний.       Его причёска после постели — это всегда позор, независимо от того, спал ли Дазай несколько часов подряд или нет. На нём тёмно-синяя пижама с рисунком в виде крошечных крабов. Он красивый.       Нет. Подождите.       Очевидно, настаивает его мозг, Скумбрия утром выглядит ужасно.       Он в полном беспорядке, подсказывает его логика.       Он очарователен, шепчет его сердце.       Чуя — который мирно потягивал самую скучную чашку кофе на земле и боролся с мучительным похмельем — ловит себя на том, что рассматривает каждую деталь фигуры альфы, когда Дазай неторопливо заходит на кухню, волоча ноги и взъерошивая своё и без того неряшливое гнездо спутанных кудрей. Как жадный, он поглощает каждую деталь.       Он хотел бы, чтобы Дазай мог опереться на него и поныть, что он хочет спать, и что ему не хочется сегодня учиться.       (Когда это у него вообще бывает?)       Он жалеет, что не может размотать бинты, выглядывающие из-за воротника Дазая, обнажая идеальную кожу; накрывая её своими губами.       Трудно сказать «доброе утро» без поцелуя.       Не подозревая о мыслях, заполняющих мозг Чуи, Дазай одаривает его сонной улыбкой, прежде чем закрыть холодильник.       — Привет, Чиби, — бормочет он, и желудок рыжеволосого делает сальто назад.       Проклятая Скумбрия. В одной руке он держит молоко, а в другой — достоинство Чуи.       И Чуя, будучи абсолютным чемпионом, которым он является, настолько ошеломлён такой обычной фразой, что поперхнулся кофе.       Часть жидкости проталкивается мимо его рта, когда он кашляет, капая с нижней губы.       Господи, думает он, когда на его футболке расплывается пятно. Господи.       Он только что бормотал, как грёбаный ребёнок.       Что чертовски нелепо, потому что всё, что сделал Дазай, это сказал «привет», как совершенно респектабельный человек.       Если с этого момента всё будет идти именно так, ситуация кажется ужасной.       Дазай посмеивается, наливая немного молока в высокий стакан. — Плохое утро?       — Плохая жизнь, — рычит Чуя, хватая салфетку, чтобы вытереть пятно на своей футболке. — Вчера я поздно вернулся. Кстати, это было весело. Цуджимура великолепна.       — Я счастлив, что Чиби хорошо провёл время.       — И я всё ещё пьян; вот почему я только что пролил на себя кофе. — Он надувает губы, свирепо глядя на Дазая через стол. — Это было для твоего сведения.       Дазай приподнимает бровь. — Очевидно.       — Что?       — Ничего. Ты выглядишь расстроенным.       — Не разговаривай со мной.       — Или ты выплюснешь на себя ещё больше кофе?       — О Боже мой, определённо не разговаривай со мной. — Когда он говорит это без реального упрёка, Чуя закатывает глаза и утыкается в свою кружку.       Он должен был остаться с Коё, думает он. Дазай делает его глупым. Дазай играет с его достоинством ради забавы.       Это пытка, возвращаться в этот дурацкий дом.       Альфе было недостаточно выиграть в лотерею ДНК в день своего рождения, он также должен был сделать Чую несчастным своим тупым красивым лицом, шепчущим-среди-простыней-на-рассвете голосом в спальне.       — Чуя…?       — Шшш. Я пытаюсь сосредоточиться, — бормочем рыжеволосый.       — На чём?       — Существовании.       Если бы он хотел хотя бы попытаться поболтать, Чуя мог бы рассказать Дазаю о Цуджимуре.       Он мог бы рассказать ему о том, как она покрасила волосы в мятно-голубой цвет, когда они учились в старшей школе, хотя Чуя не может точно вспомнить, когда это произошло.       Как все и предсказывали, её отстранили за нарушение правил. Хотя она никогда не меняла этот цвет.       Или он мог бы сказать Дазаю, что она изучает юриспруденцию в Европе по модной зарубежной программе.       Цуджимура хочет стать кем-то и изменить мир; она возлагает большие надежды на всех, независимо от их происхождения, и её глаза сияют горячим оптимизмом, когда она ломает спину ради лучшего будущего.       Он мог бы рассказать ему всё это, но он не поддаётся любопытным косым взглядам Дазая.       На самом деле, он признаёт другого настолько мало, насколько может.       Как он должен жить, смеяться, любить, когда альфа пьёт свой отвратительный молочный завтрак, ведя себя как обычно очаровательно?       Боже.       Он ненавидит Дазая, и его ямочки, и его крошечных крабов. И его улыбку, и его блестящие радужки.       После кофейного фиаско завтрак продолжает идти так же плохо, как Чуя и ожидал.       Поскольку у него есть время перед тем, как отправиться в кафе — а в затылке нарастает раздражающая головная боль, вызванная вином — омега остаётся уютно устроившимся в своём любимом кресле, потягивая кофе и время от времени делая глоток.       Дазай практически вдыхает свой завтрак; четыре столовые ложки сахара, разведённые в высоком стакане холодного молока из холодильника. В восемь утра. Без кофеина и какой-либо нормальной пищи.       Чуя полагает, что в этом нет абсолютно ничего плохого — кроме того факта, что это отвратительно, чрезмерно сладко и быстрый путь в туалет.       И всё же он ловит себя на мысли, что всё равно поцеловал бы Дазая, даже если бы у того во рту был вкус молока с сахаром.       — Я опаздываю, — напевает Дазай почти про себя, ставя пустой стакан в раковину.       Чуя кивает. — Я заметил.       — Чиби не рявкает на меня, чтобы я пошевелил задницей и пошёл.       — Ты больше не моя проблема, — отвечает Чуя.       Он хотел бы забыть, что у Дазая всегда ранние занятия по средам.       Он заканчивал занятия около четырёх часов дня и заходил в кафе, заказывал ванильный латте и садился за столик у окна.       Затем он брал книгу, скрещивал ноги и устраивался поудобнее в тусклом свете дня, когда Чуя заканчивал свою смену.       Не то чтобы Дазай собирался сделать это сегодня, конечно: у него нет причин для этого, поскольку они больше не вместе.       К тому же, Рю может ударить его щипцами для панини.       — Тебе действительно стоит поторопиться без моих указаний, гений, — в конце концов говорит Чуя. — Я не собираюсь подвозить тебя на мотоцикле, как бы ты не опаздывал.       Это произносится со всем спокойствием человека, которому не нужно появляться на работе раньше, чем через пару часов, и Дазай надувает губы.       — В любом случае, я бы не хотел рисковать своей жизнью на твоём трёхколесном мотоцикле.       Чуя пожимает плечами. — Поступай как знаешь.       — Вообще-то, я мог бы пропустить сегодня~       — О? Ты собираешься доказать, что Рампо прав?       Хмурый взгляд Дазая усиливается.       Он прищуривается, как будто решает, сколько энергии ему следует уделить академическому соперничеству — и стоит ли это дня отдыха.       — Я не уверен. Я не хочу идти, и, полагаю, Рампо-сан может провести день с пользой.       — Ты уверен? Потому что он умнее тебя, понимаешь?       — Чиби!       Он отмахивается от протеста Дазая, не отрывая взгляда от своей кружки. — Я серьёзно.       — Но—! Это жестоко. Неправда и жестокость.       — Тогда шевелись, чтобы ты тоже мог доказать, что я не прав.       Так что я перестану мечтать о том, как расчёсываю твои дурацкие волосы, думает он.       Однако он скорее задохнётся, чем признается в своей безмолвной тоске.       — Получу ли я что-нибудь взамен? — Напевает Дазай.       Рука Чуи замирает на кружке.       Этот идиот дразнится, и это игра, в которую они часто играли.       Притворные препирательства всегда заканчиваются тем, что они понарошку борются друг с другом в объятиях; пока их руки не блуждают по всюду, а дыхание не покрывает щёки друг друга, возбуждённое и горячее, а рты не сближаются, пока они не встречаются.       Однако Чуя морщит нос, притворяясь, что игнорирует подтекст.       — Академическое признание? — Отвечает он.       — Я имел в виду—       — Полагаю, я могу назвать тебя хорошим мальчиком? Как собаку.       Грудь Дазая сдувается, его плечи опускаются.       — Бу! Я ненавижу собак!       Мальчишеский ответ растягивает губы Чуи в усмешке.       Эта часть их жизни никогда не будет принадлежать Оде, или Мори, или Анго, или мафии.       Он знает, как заставить своего альфу отреагировать, как заставить его улыбаться и мурлыкать. Где-то — погребённый под недавними разоблачениями — сохранился кусочек семейной жизни, который принадлежит им, и никому другому.       — Дазай, — бормочет он. — Иди.       Хотя Дазай вздыхает, он молча исчезает в своей комнате, чтобы переодеться, побеждённый и надутый, как непослушный щенок.       Если он и услышал, как Чуя пробормотал себе под нос «хороший мальчик», он никак это не прокомментировал.       Однако он волочит ноги, как королева драмы, которой он и является, и Чуя фыркает.       Он всё ещё ребёнок, думает он, нежность испорчена ставшей знакомой болью.       Когда Дазай возвращается на кухню менее чем через десять минут с таким видом, будто он скорее подавится, чем будет продуктивным членом общества, Чуя всё ещё не сдвинулся со своего места за столом.       На самом деле у него вообще нет намерения двигаться— пока он не увидит Дазая.       Затем он делает глубокий вдох.       Должно быть, это дерьмовая шутка, думает он.       Это расплата за то, что он назвал Рампо умнее его — так должно быть.       Во-первых, тёмно-синие брюки подчёркивают невероятно длинные ноги альфы. Затем розовая металлическая заколка, которая удерживает прядь волос, закреплённую за правым ухом.       Но Дазай одет в одну из их любимых рубашек; светло-голубая в полоску.       Ту же самую, которую Чуя украл и был в ней в конце своей течки. Простой вид этого нацеливает удар в центр груди омеги.       Это не наряд, это бесстыдный (и совершенно необоснованный, если вы спросите его самого) выпад против его здравомыслия.       — Ты уходишь в таком виде? — Спрашивает Чуя, надеясь, что его голос прозвучит небрежно, когда он в отчаянии.       — Да? — Дазай моргает. — А что?       Игнорируя голос, предлагающий ему выбросить своё достоинство из окна, Чуя выставляет подбородок в его сторону. — Этот воротник. Он в беспорядке.       — Я думаю, всё в порядке?       — Боже, ты невероятен, — бормочет он, подходя к альфе. Дазай наклоняется, послушно позволяя Чуе поправить воротник.       Он делал это тысячу раз раньше, никогда особо не заботясь об интимности ухода за чьей-то одеждой, но сейчас это ощущается по-другому. Воздух кажется наэлектризованным, тишина густой.       Пальцы Чуи быстры, но дыхание Дазая задерживается на тыльной стороне его ладоней. — А, — выдавливает он. — Это.       Вместо ответа он сосредотачивается на том, чтобы разгладить воротник альфы.       Цветочные нотки его недавней течки остаются на ткани даже после пары стирок, смешиваясь с запахом Дазая. Сейчас он может распознать крапинки запаха Оды там, но он также может чувствовать самого себя.       И он не знает, почему говорит шёпотом: — Знаешь, если ты красивый, это не означает, что ты можешь не придавать значения деталям.       — Хм.       — Тебе повезло, что я вернулся, чтобы спасти твою задницу.       — Да. Спасибо, Чиби, — шепчет Дазай в ответ хриплым голосом. Ошеломлённый.       Тонкая усмешка кривит губы Чуи. — Ты такой дерьмовый ребёнок.       — А Чуя короткий.       И всё же ты всегда опускаешься до моего уровня.       — Угх. Заткнись и не двигайся, — говорит он.       Он неторопливо высвобождает несколько прядей Дазая из-под воротника, мысленно прикидывая, что, возможно, скоро придёт время подстричь эту растрёпанную гриву. Предоставьте это дерьмовой Скумбрии, он просто превратиться во льва.       Пряди мягкие и вьющиеся, но достаточно длинные, чтобы их можно было снова завязать в пучок.       Без особого протеста, слишком увлечённый своей задачей, он позволяет Дазаю притянуть его ближе. Их сердцебиения отдаются рикошетом, тело к телу. Только тогда Чуя поднимает голову, отрывая взгляд от рубашки, чтобы посмотреть вверх, его взгляд ищет янтарные радужки. Губы приоткрыты, руки застыли.       Он не слышит ничего, кроме их сердец и глубокого, барабанного мурлыканья, исходящего из груди другого.       В тишине Дазай поднимает руку, чтобы коснуться пальцами бедра Чуи. Мурашки расцветают по всей коже. Когда нежное прикосновение касается его щеки, тонкое мурлыканье наполняет его грудную клетку.       Подушечки пальцев альфы лёгкими, как пёрышко, движениями касаются его пылающей кожи, почти боясь разрушить этот момент, как сон на рассвете.       Сон, который заставляет Чую дрожать.       Голова кружится от знакомого запаха вербены и чернил, он сильнее наклоняется к контакту.       Его ресницы почти закрываются.       Сейчас было бы так легко отпустить.       Простить.       И— Боже, Чуя хочет отпустить.       Но затем он понимает, что они делают, и ледяное чувство глупости захлёстывает его.       Он отстраняется, щёки пылают, в то время как глаза Дазая оставляют невидимые синяки на его коже.       Руки альфы тоже опускаются. Лёгкая вибрация мурлыканья прекращается.       Момент умирает, когда Чуя отходит.       — Чуя—       — Прости, — бормочет он, спотыкаясь на собственных словах и бешеном сердцебиении. — Теперь всё лучше.       Позже Дазай одаривает его лучом света перед уходом — мягкой ухмылкой, прежде чем закрыть за собой входную дверь.       И Чуя хотел бы пробить головой стену и избавиться от этого грёбаного страдания. Образы ссоры проносятся сквозь его веки, когда бабочки вспыхивают внизу живота, смесь раздражения и тоски охватывает его.       Это не имеет смысла, думает он. Неужели он не любит себя хоть немного, блять?       — Блять, — рычит он. — Блять.       Это будет сложнее, чем он думал.

________

      В тот момент, когда он выходит из дома и свежий утренний воздух разбудил его, весь мир Дазая обрушивается на него.       Запах Чуи всё ещё наполняет его лёгкие и мозг, оставляя наполненным и ужасно опустошённым одновременно.       Его расстраивает осознание того, что правды недостаточно, чтобы заставить кого-то остаться. Что у него нет сил заставить человека, которого он любит больше всего на свете, изменить своё мнение.       Что у него нет выбора, кроме как ждать.       Он сглатывает, пытаясь унять беспорядок в своих мыслях и чувствах, пока спускается по лестнице и выходит на улицу.       Всё напоминает ему, что у него есть выход.       Есть путь, который уводит его от этой ситуации с Чуей, от его обязательств перед университетом, который он презирает, и от любых связей с мафией.       Это блестящая и тёмная дорожка, и она заканчивается на дне моря.       В отличие от своих родителей — в отличие от своей матери — он отказывается умирать в доме. Где-то там, вдали, скалы повторяют его имя.       Если ему суждено умереть, это должно произойти открыто.       В уголке его сознания всегда есть дверь, оставленная приоткрытой — там есть запасной выход, которым можно воспользоваться, если он осмелится.       Он обдумывает это так, как делал тысячу раз до этого.       Он играет с такой возможностью. Он хотел бы найти в себе мужество либо отбросить эту идею, либо, наконец, действовать в соответствии с ней, закончив свою жизнь грандиозным салютом и ревущим выходом на бис.       Жизнь, прожитая без всяких услуг, заканчивающаяся великолепно.       Но запах Чуи, всё ещё пропитывающий его рубашку, успокаивает его. Мысленно Дазай погружает пальцы в близость этого запаха, цепляясь за знание, что — пока он жив — он будет способен чувствовать это.       Иногда глупые мелочи придают ему больше смелости.       Почти поцелуй и воспоминание о руках Чуи наполняют его надеждой.       Поэтому он отказывается от этой идеи, вздыхает полными лёгкими и решает прожить ещё один день.

________

      Когда Чуя впервые признался друзьям, что ему больно, когда он пытался использовать секс-игрушку, хотя слова, которые он использовал тогда, могли быть менее вульгарными, чтобы передать дословно, они сказали ему перестать так драматизировать. Он был омегой.       Его задница была создана для узла.       Он просто делал задачу сложнее, чем она была создана на самом деле.       Ему просто нужно было уловить суть происходящего.       Дыши, расслабься.       «Открой свой живот», однажды сказал ему одетый в белое гуру сексуальной медитации, когда Чуя выдыхал через ноздри, распластавшись на неудобном резиновом коврике.       Но независимо от того, как сильно он пытается расправить живот, расслабиться, закрыть глаза и перестать драматизировать, ничего не меняется.       — Нет ничего, что не работало бы внутри вас, — объяснил его врач. — То есть физически. Ты держишься скованно и действительно сух, но это всё. Твой блок полностью в твоей голове — и это может быть вызвано множеством факторов. Я могу порекомендовать терапевта. — Она протянула ему чёрно-белую брошюру с серией упражнений. — Сделай эти упражнения прямо сейчас, и всё должно наладиться.       Лучше не стало.       Потрясающе, не так ли?       Перенесёмся на несколько дней вперёд, Чуя лежал на спине в тишине своей спальни, задрав задницу, спустив штаны, раздвинув ноги.       Он засунул один палец свою скользкую от смазки задницу, и белые звёзды ослепляющей боли взорвались за его веками. Он добавил смазки.       Это не сильно помогло.       Тем не менее, прикусив нижнюю губу, Чуя повернул запястье, чтобы раздвинуть пальцы на манер ножниц — ощущая гладкость смазки и тепло своих сокращённых мышц.       Он вздохнул. Затем выдохнул. Он заставил себя добавит ещё один палец и сказал себе перестать драматизировать.       В тот день у него пошла кровь в течение первых пяти минут, и ему пришлось бросить простыни в стиральную машину, прежде чем его мать заметила.       Он пробовал выполнять упражнения в течение двух недель.       На третьей он выбросил брошюру в мусорное ведро и позвонил психотерапевту — некой Хикари Авару. Мягким тоном, в идеально белой студии на шестом этаже современного здания, она объяснила, что это, вероятно, проблема из-за беспокойства.       Чуя не мог — не хотел — выкинуть это из головы.       Ему нужна была реабилитация, но это не было невозможно. Опустив голову, она заверила его, что его ситуация даже отдалённо не похожа ни на одно из тех дел, о которых он слышал в подкастах о настоящих преступлениях, тех, что скрывают тёмное прошлое и хоронят травму под обманчивой видимостью нормальности.       Ему нравился этот терапевт.       Она переехала в Сеул два месяца спустя, когда они всё ещё обсуждали ужасные оценки Чуи и даже близко не касались проблемы с проникновением.       После этого, переживая это как своего рода заброшенность, Чуя изо всех сил пытался обратиться за помощью в другое место. Мысль о том, чтобы начать всё сначала, открыться и пройти через череду упражнений, вызвала у него рвотные рефлексы.       Тревога парализовала его.       Суть в том, что Чуя не может засунуть в свою задницу; едва ли палец и уж точно не грёбаный узел. Этой мысли достаточно, чтобы заставить его вздрогнуть и отшатнуться.       Это не драматизм или эгоизм, это правда.       Как бы грубо это ни звучало, это реальность, вокруг которой он танцевал всю свою жизнь. Между тем, он наполовину отказался от поиска решения, потому что в глубине души он слишком напуган тем, что решения может не существовать.       С ним физически всё в порядке. Он просто драматизирует. Он ведёт себя сложно, попав в спираль боли, стыда и неподвижности.       Каждый раз, когда ему причиняют боль и — что ещё ужаснее — он ожидает, что ему причинят боль.       Но, каким бы драматичным он ни был, Чуя никогда не думал, что его могут убить до того, как он найдёт решение своей проблемы.       То есть до этого дня, когда он возвращается домой много лет спустя и обнаруживает в своём доме незнакомца.       В выходные ранний полдень, поэтому обычно его нет дома. Дазай тоже только что отправил ему фотографию Рампо из библиотеки.       Незапертая дверь выдаёт аномальность ситуации. Но затем шорох с кухни превращает кровь Чуи в лёд.       Лёгкий, как пёрышко, мягкий стук закрываемого шкафа достигает его ушей, ускоряя пульс.       Он оставляет свои ботинки и рюкзак в генкане, задерживая дыхание и проклиная приглушённое урчание в животе.       Если он умрёт, каким будет заголовок?       «Рыжеволосого красавца с блестящим будущим убили из-за того, что он взял выходной»?       Сразу же звуки с кухни прекращаются.       Чуя тоже останавливается, его инстинкт бей или беги срабатывает.       Пауза.       Затем в тишине снова раздаётся дребезжащий звук.       Шаги.       Кто-то напевает, роясь в ящиках.       Кусая губы, Чуя на цыпочках пересекает гостиную и направляется на кухню, хотя он говорит себе, что он полный идиот.       О Господи, думает Чуя, сердце колотится у него в горле, это, должно быть, Мисима.       Он вернулся с вендеттой, как злодей Бонда. И рыжеволосый хотел бы, чтобы он мог использовать что-нибудь похожее на лук и стрелы в качестве оружия, но у него есть только куча непроданного печенья из кофейни и его бесполезный телефон.       Так что— да, игра вроде как проиграна.       И дело вот в чём: он слишком мил, чтобы быть убитым вот так. Это не должно быть концом его истории, но что он может сделать? Он видел членов якудзы в фильмах, и эти парни кажутся страшными.       Сам Дазай может вести себя чертовски устрашающе, и он даже не вырос в Портовой Мафии.       Он умрёт беспомощным, молодым и (по состоянию на последнее время) одиноким.       Задержав прерывистое дыхание, Чуя заглядывает на кухню.       О, он так скоро умрёт—       — …Ты вернулся раньше, чем я ожидал, Чуя-кун.       Омега чуть не выпрыгивает из своей кожи. У него на кухне мужчина: высокий силуэт, купающийся в свете — широкие плечи, рубашка цвета мха, короткие рыжеватые волосы и знакомый голос.       Мужчина, который несёт в себе призрак запаха Дазая.       — Какого хуя?! — Ревёт Чуя.       Ода моргает в ответ, поправляя рукава; он закатал их до локтей, заполняя кухню так, словно она принадлежит ему.       Подвёрнутая дымчато-серая ткань подчёркивает предплечья, чётко очерченные и слегка загорелые.       — …С тобой всё в порядке?       Итак. Хм.       Это смущает, но, похоже, что Чуя, возможно, не будет убит Портовой Мафией сегодня, в конце концов.       — Нет?! Ты… — Чуя заикается. Затем он останавливается на середине предложения, кладя руку на своё бешено колотящиеся сердце. — Дерьмо. — Он жадно втягивает ртом воздух. — Ты напугал меня!       Одасаку улыбается, его губы изгибаются в идеальном балансе между извиняющимся видом и удивлением.       — Мне жаль.       — Ты был—       — Прошу прощения, я сказал Дазаю, что зайду. Я вижу, он забыл упомянуть об этом.       — Да, он также забыл упомянуть, что ты можешь просто войти, — уточняет Чуя, всё ещё немного задыхаясь.       Улыбка Оды тут же исчезает. — Ох, — говорит он, осознание появляется на его лице. — Конечно. Прощу прощения, Мори дал мне ключи задолго до того, как Дазай решил поискать соседа по комнате.       Чуя прячет руки в задних карманах джинсов. О нём всегда вспоминают запоздало.       — Да, приятно знать, думаю. Лучше поздно, чем никогда.       — Я поговорю с ним.       Вместо немедленного ответа он качает головой. — Я могу это сделать. И я обещаю тебе, что поджарю Скумбрию, но— пожалуйста, оставь эти ключи себе.       Он смотрит на свои ноги, когда говорит, не позволяя себе признать вслух, что третья сторона, владеющая запасным ключом, может однажды спасти Дазаю жизнь. Потому что Чуя будет стараться всегда держаться рядом с альфой, но этому человеку нужна помощь, и он не идиот.       Он не будет рисковать чьей-то безопасностью из-за ревности.       С серьёзным выражением лица, с тёмными глазами, как штормовое море, Ода кивает. Он смотрит так же, как в ночь ссоры, читая мысли в комнате, не нуждаясь в словах.       Чуя осторожно протискивается на кухню.       — В любом случае, что ты делаешь?       — Я принёс Дазаю немного еды. — Мужчина делает паузу, изучая лицо Чуи. Он прищуривается. — Ты ведь любишь карри, верно?       Это звучит как ключевой вопрос, но неуверенность пробегает у него по спине, когда он проводит рукой по волосам. Что, если он любит карри? Что бы это изменило?       Этот человек волен заботиться о Дазае, как о бездомном котёнке, приносить ему еду и вести себя так, как будто ему принадлежит это пространство, но он не хочет быть обязанным Оде.       Он не хочет, чтобы его усыновили только потому, что он рядом, в то время как другой мужчина — кто-то может поспорить, более достойный омега — лечит сердце Дазая.       — Я… да, я люблю карри.       Другой издаёт «хм» из глубины своего горла, почти благодарный. — Хорошо.       — Но ты не обязан быть со мной вежливым.       Голубые глаза пристально смотрят на него, оставляя невидимые отметины под кожей Чуи.       Он понимает, что Одасаку Дазая подобен океану: спокойный на поверхности, но напряжённый.       — Чуя-кун, — начинает он с лёгким вздохом. — Я думаю, мы начали не с той ноги, но я надеюсь, что узнаю тебя получше.       — А? Ты хочешь узнать меня получше?       — Да, это именно то, что я сказал.       — Какого чёрта ты должен этого хотеть?       — Потому что ты снял напряжение с Дазая, — говорит мужчина. — Потому что он видит будущее с тобой, о чём давал нам знать снова и снова.       Чуя тревожно прикусывает нижнюю губу. — Будущее, — повторяет он.       Голова Оды наклоняется, когда он делает паузу в разговоре, не торопять со словами. Он позволяет им закипеть. — Ты знаешь Осаму. Будущее — это не то слово, которое он даже отдалённо рассматривал до того, как ты появился на картине.       Нет, конечно, это не так. Чуя всё ещё не уверен, что Дазай считает, что он заслуживает будущего, когда его прошлое — кровавый лихорадочный сон.       Но—       — Он всё ещё такой потерянный, — бормочет Чуя.       — Иногда, да. Но ему становится лучше, когда ты рядом, и мы с Анго благодарны за это.       — Я забочусь о Дазае, — напевает он.       Как странно; его сердце колотится в груди так же отчаянно, как и тогда, когда он думал, что умрёт.       — Это и так ясно. — Ода одаривает его слабой улыбкой, хотя она вспыхивает лучом в его глазах. Он многое говорит глазами. — И он заботится о тебе.       Ну, так говорит Дазай.       Но Чуя всё ещё не уверен, что этого достаточно, поэтому решает вообще не отвечать.       Вместо этого он сворачивает разговор, переводя его в гораздо более безопасное русло. Он плюхается на стул, устраиваясь поудобнее, потому что не похоже, что другой мужчина куда-то собирается в ближайшее время.       — Дазай никогда не рассказывал мне, как вы двое познакомились, — подсказывает он.       От этого вопроса на лбу Оды появляется морщинка.       Когда он пожимает плечами, намёк на ностальгию просачивается сквозь трещины его молчания. — Я родился в Осаке, — в конце концов говорит он. — Там у Портовой Мафии был бизнес — сумо и казино. Обычные вещи. Моя семья работала на них наёмниками.       Плечи Чуи напрягаются, когда он обнаруживает, что втянут в слова собеседника. — Твоя семья была в мафии?       — Да, по шею в мафиозном чёрном. — Ода прочищает горло, почти выигрывая время. Однако, прежде чем Чуя успевает заверить его, что ему не нужно погружаться в эти воспоминания, мужчина продолжает: — Не с самого начала, нет. Они брались за простую работу по отмыванию денег, пока кто-то не понял, что охота за головами достаточно прибыльна.       Очарованный, он следует указаниям голоса Оды.       Мужчина затягивает его в нелетающее слово, которое пахнет дымом и смертью.       История этого человека рисует другую вселенную — тёмную сторону Йокогамы — о существовании которой Чуя никогда не думал, что она существует за пределами художественной литературы. Вселенная, пропитанная порохом и кровью, которая принадлежит триллерам и фильмам.       Говоря это, Ода опирается бедром на кухонную стойку.       Он долгое мгновение смотрит на Чую, на самом деле не видя его, и омега задаётся вопросом, с какими призраками столкнулся этот человек.       — Это был отвратительный бизнес. И мои родители, и моя старшая сестра так или иначе были связаны с организацией. Они работали прямыми подчинёнными руководителя, который присматривает за игорными притонами — елейный ублюдок. Держись подальше, если когда-нибудь встретишь его.       Теперь у Чуи есть все намерения избегать мафии — и большое вам спасибо — но он по-прежнему коротко кланяется в ответ на эту информацию.       — Я надеюсь, что никогда не буду иметь такого удовольствия.       — Надеюсь на это, — говорит Ода. — Но жизнь под этой тенью была единственной реальностью, которую я знал.       — Это дерьмово.       Старший мужчина втягивает голову в плечи, качая головой. — Так и было. Именно тогда мою семью призвали в Йокогаму— мы переехали в маленький дом в Сурибачи. Вскоре после этого безумный босс повесился вместе со своей женой. Их нашёл сын.       Ледяная хватка сжимает живот Чуи.       — Родители Дазая.       — Старый босс был бомбой замедленного действия. Я могу обещать тебе, что помню, как наши люди праздновали его смерть; я часто спрашивал себя, почему мой отец так радуется смерти человека. Теперь я знаю, что у него были причины, и притом очень веские.       О.       Стиснув зубы, Ода теребит ткань своей рубашки.       Он смотрит на свои руки, играет с пальцами и ковыряет ногти. Несмотря на беспечный вид, этот человек не так спокоен, как хочет показаться. — Никто не плакал над ним, обещаю тебе, и уж точно не руководители. Моё единственное сожаление заключается в том, что Дазай в конечном счёте поплатился за это.       — Я не знаю свою семью, следовательно, я не знаю себя. Так говорит ‘Саму.       — Хотя он страдает, поверь мне, так ему будет лучше. Я знаю свою семью и я точно знаю, кем я не хочу становиться.       — Мне жаль, — говорит Чуя.       Он не жалеет Оду. Он уважает его, если уж на то пошло. Но часть его — идеалистическая, избалованная сторона его характера, выросшая в любящей семье — всё ещё хочет, что бы он мог сделать… что-нибудь.       Что угодно.       Даже если он не может.       Даже если уже слишком поздно и на губах Оды мелькает самая ободряющая улыбка.       — Не стоит. Короче говоря, именно так наши пути пересеклись с Дазаем, и я стал его первым другом.       — Его спасательный круг, — бормочет Чуя.       Его единственный.       Его связанный компаньон.       Пожав плечами, Ода отмахивается от комментария. — Этот парень слишком высоко оценивает меня, поверь мне. Я не использую слово легкомысленно, но он и мой самый близкий друг тоже. Он тоже спас меня. В конце концов, мы держали друг друга на плаву — в школьные годы, с Анго и через наказания Мори. В некотором смысле, прости меня, если это может показаться банальным, но это были мы против них; и мы спасли друг друга. — Нежность пропитывает его голос. — Без него я был бы таким же, как мои родители, зарабатывающим на жизнь убийством людей, потому что не знаю ничего лучшего.       Чуя морщит нос. — Чт— Ты не можешь говорить это, как будто это нормально!       Ода бросает на него смущённый взгляд.       — Что? Это правда.       — А?! Не говори так равнодушно.       — Ты кажешься слишком обеспокоенным, Чуя-кун.       — Мне жаль, если я не думал, что это дерьмо произошло в реальной жизни.       С весёлым блеком в глазах Ода усмехается. — О, ты был бы удивлён.       Конечно, он предпочёл бы больше не получать сюрпризов какое-то время. Интересно, что ещё может его удивить после того, как выяснилось, что его бывший парень и сосед по дому является кем-то вроде наследника мафии? Это сложная задача, которую трудно превзойти.       — Нет, спасибо. У меня было достаточно сюрпризов на всю чёртову жизнь.       Запрокинув голову, Ода взрывается смехом. Звук резонирует в мозгу Чуи, полный и баритональный, расцветающий из глубины живота мужчины. — Понятно, — говорит он. — Дазай говорил, что у твоих родителей есть Синтоистский храм?       Чуя закатывает глаза к потолку так решительно, что уверен, что заработает головную боль. — Скумбрия может заткнуться?       — По-видимому, он был очень взволнован призраками.       — Конечно, он был таким.       — И он сказал что-то о боге хаоса…?       Чуя щёлкает языком.       Однако, хоть и неохотно, он рассказывает Оде о доме своей семьи в горах. Он возвращается к дням фестиваля и церемонии обновления клятвы своего дяди, и к тому, как Дазай бросил вызов Мисиме. Он рассказывает Оде о своей сестре. В середине своего описания рыжеволосый понимает, что он делает горько-сладкую картину того, что у человека перед ним никогда не было: любящей семьи и подобия нормальности.       И затем, прежде чем он может даже осознать это, он пускается в объяснения по поводу Арахабаки и почему это абсолютная чушь.       Дело не в том, что ему нравится другой омега, говорит себе Чуя; просто каждый человек на Божьей земле должен знать, что Арахабаки глуп.       Ода уходит полтора часа спустя, после долгой беседы обо всём и не о чём и двух банок пива, которые Чуя достал из задней части холодильника. Только тогда омега признаётся себе, что этот день не был таким королевским провалом, как он себе представлял.       Портовая Мафия не убила его, что само по себе уже победа, и он в итоге согласился на дополнительную порцию карри, оставленную для него Одой. Этот мужчина не так уж ужасен. На самом деле, возможно, он вовсе и не ужасен.       Он не так уж и плох, Одасаку Дазая.

________

      Вечеринка по случаю дня рождения Юкито запомнится как самая длинная ночь в Йокогаме.       Благодаря щедрому подарку дяди (подобающему состоятельной семье, корни которой уходят в Масамунэ Датэ, по крайней мере, так говорят люди) местом проведения вечеринки века была выбрана просторная терраса с видом на Минато Мираи.       Дазай думает, что если он протянет руку, то сможет коснуться разноцветных стрелок Cosmo Clock 21 — а затем, чуть дальше, волн.       Он думает, что также заметил Чую в толпе хорошо одетых людей.       Забавное совпадение, если вдуматься: двое бывших на вечеринке, всё ещё сходящих с ума от тоски, затерянные в море незнакомцев и всё же натыкающихся друг на друга на каждом шагу. Где-то там должна быть шутка. Грустная.       Дазай также уверен, что кому-то может показаться забавным, как он ищет море, а видит только Чую.       Но как получилось, что он и Чуя — две лодки, дрейфующие в широком океане вечеринок Йокогамы и любителей выпить — случайно оказались на одной вечеринке на террасе? Это, как вы уже догадались, вина Юкито. Очевидно.       Как один из завсегдатаев кафе, именно Чуя познакомил его с Дазаем.       Молодой человек ценит качественный кофе с хорошей фильтрацией, говорит он, и Дазай наслаждался весёлой компанией сокурсника, пока ждал, когда Чуя закончит свою смену. Юкито Аяцудзи, прежде всего, свиреп, когда дело доходит до дискуссий.       Где-то во время четвёртой или пятой дискуссии об изменении климата и протестах, организованных левым правительством, они стали хорошими знакомыми. Следовательно, он и Чуя оба были приглашены на вечеринку.       Как того требует рыцарство, Дазай предложил остаться.       — Не будь смешным, — ответил Чуя, отмахиваясь от него. — Здесь есть открытый бар. — По правде говоря, это была такая же веская причина, как и любая другая, для посещения вечеринки. — Я буду с Рю и Цуджимурой, она в городе на пару дней. Ты кого-то берёшь с собой?       Паника затмила разум Дазая. — Может быть. Я поддерживаю связь с некоторыми людьми.       Лоб Чуи наморщился, кончики бровей сошлись так близко над переносицей, что казалось, они целуются. Затем он кивнул и сказал, что рад, что Дазай движется дальше.       За этим последовало невысказанное, но обоюдное решение проявить зрелость в отношении всего существующего в одном пространстве затруднительного положения.       Как Дазай должен быть спокойным рядом с Чуей на вечеринке, полной альф, находится за пределами его понимания, но он справится. Как-нибудь.       Ему просто нужно игнорировать облегающие чёрные брюки и кожаную куртку Чуи и его отношение к рок-звезде. Невозможно. Легко. Не похоже, что он может даже увидеть креветку без микроскопа.       И всегда есть открытый бар, верно?       Открытый бар, где мы разыгрываем нашу сцену. Это сказал Шекспир.       Здесь всегда есть открытый бар, и тебе лучше всего поверить, что Дазай найдёт его.       Он сидит на чёрном табурете в одиночестве, потягивая столь же одинокий стакан виски, когда к нему присоединяется высокий незнакомец.       — Это место занято?       — Хах, нет, — Дазай указывает на стул рядом со своим. Он пуст, и не похоже, что он кого-то ждёт. — Пожалуйста.       Мужчина смотрит на него. — Невероятно, — говорит он садясь. Его движения длинных конечностей источают грацию, как будто он движется в такт мелодии, которая не имеет ничего общего с ремиксом house, вибрирующим в динамиках. — Что такой человек, как ты, делает в одиночестве?       — Что ж. Полагаю, теперь ты здесь, так что моя стратегия ожидания у бара сработала.       Он одаривает мужчину ухмылкой, и тот улыбается в ответ и с восхищённым звуком хлопает себя по коленям. — Умный парень, не так ли?       — Ты был бы удивлён, — бодро отвечает Дазай, понимая, что ему нравится звук смеха собеседника.       — А ты ждёшь кого-то конкретного?       Чую, думает он.       Ах, принятие желаемого за действительное, должно быть, смертных грех идиотов.       — Позволь мне предложить тебе выпить, — говорит он вместо этого.       Запрокинув голову, мужчина смеётся. Его львиные светлые волосы ласкают его лицо при движении, и Дазай замечает свежевыбритые щёки и заострённый подбородок. — Хорошая попытка, но напитки бесплатные.       — О, я знаю. И слава богу, что это так, у меня их было три.       — Они хоть сколько-нибудь хороши?       Качая головой, Дазай заказывает ещё два виски со льдом. — Не хуже любого другого открытого бара. Кстати, меня зовут Дазай. — Он поднимает свой бокал. — А тебя зовут…?       — Антон. — Мужчина одаривает его ослепительной улыбкой. — Антон Чехов.       В этом имени Дазай думает, что может ощутить обещание интересного вечера. Он поудобнее устраивается на стуле лицом к Антону и обхватывает свой напиток обеими руками. Может быть, в конце концов, ему пока не нужно уходить.       Через двадцать минут — или около того, он сбился со счёта между третьим и четвёртым стаканом — он обнаружил, что Антону 32 года, он из Баденвайлера.       Когда Дазай повторил это слово, слегка смутившись, Антон рассмеялся.       — Германия, — объяснил он, как будто это не было самой крутой вещью, которую Дазай услышал за последнее время. — Я здесь в отпуске; я скоро уеду в Таиланд.       Как оказалось, Антон познакомился с Юкито во время стажировки во Франции.       В старших классах он руководил театральным кружком. У него есть собака по кличке Фрэнк и два попугая. Он красив, но не обращает на это внимания, как будто красота может быть скорее бременем, чем благословением.       Дазай замечает, что он также держит свой виски по-европейски: беззастенчиво, шумно и не проявляет никаких признаком воздействия напитков, за исключением лёгкого румянца на кончиках ушей.       В порыве храбрости Антон бросил медицинскую школу, чтобы стать сценаристом театра. Удивительно, но Дазай не испытывает к этому неприязни.       Что касается него, он также упоминал имя Чуи в разговоре около тысячи тридцати раз.       На самом деле, это сила привычки; они всё делали вместе.       Любовь Дазая выливается в тот вид привязанности, который питается мелочами; разговорами об омеге, наблюдением за ним. Он любит наблюдать за Чуей.       Рыжеволосый всегда стоит выше своих пяти футов трёх дюймов; и он раскрывает руки перед океаном, как будто хочет обнять воду, ветер обдувает его гибкое тело.       Омеги не должны вести себя вызывающе; обычно, по крайней мере, это не так.       Но в глубине этих глаз всегда есть отблеск свирепой дикости, а в его запахе — капля крови.       Его голубые радужки кажутся почти коричневыми, когда приближается буря.       Когда Дазай делает что-то глупое, Чуя обычно смотрит на него с широкой улыбкой и говорит «ты придурок», запрокидывает голову и смеётся. Этот проклятый, громкий смех.       Если бы у самой жизни мог быть голос, это был бы голос Чуи.       Но он отвлёкся.       — А чём ты зарабатываешь на жизнь, Дазай? — Голубые глаза Антона — почти белоснежные в свете пульсирующих огней вечеринки — сканируют его. — То, о чём я спрашиваю здесь, было бы таково: тебе нужно где-нибудь быть завтра утром?       Ошеломлённый вопросом, Дазай моргает.       — Нет, — говорит он — понимая, что на самом деле он говорит да. — Нет, у меня завтра нет занятий.       — Так ты студент университета?       — Что-то вроде того, — он идёт на компромисс. Этого признания достаточно, чтобы приободрить Антона, чья рука скользит по его колену.       Это большая рука с тонкими пальцами, которые охватывают всё бедро Дазая — сжимая его, заманивая в ловушку, как паук муху. Такого рода прикосновения заставляют его чувствовать себя ничтожным во всех неправильных смыслах.       От физического прикосновения Дазаю хочется блевать.       — Хорошо, — напевает Антон, хотя он, кажется, не слишком заинтересован. От отсутствия запаха у Дазая всё ещё кружится голова. — На самом деле, это мило. Я знал, что ты выглядишь умным. Хочешь убраться отсюда?       — Хах, у меня есть парень.       — Нет, ты не понимаешь, — хмыкает Антон. Его рука перемещается вверх по бедру Дазая — слишком близко к его промежности, чтобы было удобно. — Ты всю ночь стонал о своём бывшем. Он не твой парень, ты сказал мне об этом.       Дазай качает головой, половина его разума сосредоточена на руке, сжимающей ткань его брюк, а другая половина кружится от алкоголя.       Убери от себя эту руку, кричит его разум. Прикажи ему. Сломай ему руку.       И он мог бы, но не может собраться с духом, чтобы пошевелиться. — Я всё ещё не думаю, что это хорошая идея.       — Почему? Тебе давно пора покончить с этим, ты так не думаешь?       — Неа.       — Давай. Это будет весело.       Опустив глаза, зрение которых затуманилось от выпивки, Дазай позволяет низкому рычанию вырваться из его трахеи. Он ненавидит руку на своём бедре, но не уберёт её во второй раз.       У него нет для этого причины.       — Верно, — шепчет он.       Перспектива того, что должно произойти, не оставляет в его теле ни капли решимости. Переспать с этим мужчиной кажется неизбежным.       Он придвигается ближе к Антону, думая, что мужчина выглядит неплохо — возможно, он бета или купается в блокаторах запаха. Кто знает? Может быть, он узнает — и что быстрый секс с незнакомцем может облегчить его тоску. Никто не заставляет его влюбляться в парня.       Всё, чего он хочет — это Чуя, но этот человек может сделать.       Дазай так пьян, что всё равно ничего не почувствует.       Брошенный и обессиленный, он позволяет Антону обхватить его шею и притянуть ближе. Ледяные глаза, похожие на осколки стекла, блуждают по его лицу.       — Ты пьян, — говорит Антон.       — Слишком пьян, чтобы сбежать, — указывает Дазай.       Эта мысль заставляет их обоих захихикать.       Его веки закрываются против его воли, и его лицо упало бы вперёд, если бы Антон не поддержал его подбородок большим и указательным пальцами.       Стоп, думает он. Убирайся.       Нет, нет, нет.       Так вот оно что, предполагает Дазай. Последний этап его крестового похода на саморазрушение.       Смесь музыки и алкоголя пульсирует в его сонном сознании, отслеживая темп его внутреннего отказа. Нет. Нет.       Пошёл нахуй.       Отойди от меня.       И затем, глубоко внутри, в тёмных углах, где копошится его чувство вины, эхом раздаётся другой голос: дорогой незнакомец, делай мне больно, пока я не очнусь от этого усыпляющего сна о заброшенности.       Он позволит этому человека делать всё, что тот захочет.       Он—       — Эй. Какого чёрта, по-твоему, ты делаешь? — Из толпы раздаётся голос. Кто-то отталкивает Антона. — Ты что, блять, не можешь уловить запах, ха? Он сказал нет, ты, осёл.       Нет. Не кто-то.       Чуя, осознаёт Дазай. Осознание окутывает его почти лениво, замедленное чувством мимолётности, которое он не может определить.       Дазай моргает с тяжёлыми веками, пытаясь осознать сцену перед ним. Действия обрушились на него молниеносной чередой, как в фильме: Чуя, обнажающий зубы и выставляющий на показ крошечные клыки, приближается. Глаза Антона расширяются, когда рыжеволосый тянется за ним, дёргая Дазая за руку и уводя за пределы досягаемости.       Спотыкаясь о собственные ноги, Дазай пытается сохранить равновесие.       Его ноги всегда были такими длинными? Пол колеблется, или это просто из-за виски?       Наблюдая за сценой, как будто тело, которое утаскивают, не его собственное, Дазай понимает, что Чуя сжимает его пальцы.       Что случилось?       Ты спасён, говорит ему голос.       — Эй, эй, сейчас, — говорит Антон, поднимая обе руки. — Извини, приятель. Дазай сказал, что он свободен.       Он этого не сделал.       Он не сказал этого, точно так же, как никогда прямо не говорил нет. Но Чуя концентрируется на нём, не обращая ни единого взгляда на Антона.       — Давай, ‘Саму. Мы уходим.       — Дазай, ч—       — Ты заткнись, мудак, — Чуя обрывает Антона резким голосом.       Он, похоже, собирается броситься на мужчину, готовый избить его. Затем он отшатывается, обдумывает это и просто оттаскивает Дазая подальше от толпы.       Взгляды всей компании устремлены на него, пытаясь разгадать его намерения.       С жгучим стыдом, ползущим по его щекам, думая, что он должен извиниться перед Юкито за то, что устроил сцену, Дазай опускает голову и сосредотачивается на том, чтобы идти так быстро, как только может.       Он не сказал «нет» больше одного раза, быстро сдавшись осознанию того, что согласие на некачественный секс, которого он не хотел, было таким же наказанием, как и любое другое, но Чуя видел за его масками.       Эта любопытная маленькая собачка породы Чиби обнюхал его и раскусила насквозь его намерения.       Рука Чуи держит его за руку, твёрдая и тёплая, когда он тащит его прочь с вечеринки.       Только когда они оказались в уединении узкого переулка, Чуя отпускает его руку — и трясёт его с такой силой, что Дазай отшатывается к стене. Его спина ударяется о скомканную бумагу плаката, дыхание сбивается, когда ладонь Чуи сталкивается со стеной рядом с ним.       Шлепок кожи об бетон достаточно силён, чтобы заставить его вздрогнуть.       — Протрезвей нахуй, — рычит Чуя, зажимая его между своим телом, вытянутой рукой и стеной. — Что, чёрт возьми, это было?       — Я—       Его голос затихает, растворяясь в жалкой тишине. Он что?       Он пытается подобрать слова, затем останавливается. Он снова открывает рот, и, хотя он изо всех сил пытается заговорить, это заставляет Чую прищурится.       — Дыши, ‘Саму.       Громко сглатывая, слюна застряла у него в горле, пока он пытается справиться с комом, блокирующим воздух в трахее, Дазай повинуется. Что ж. По крайней мере, он делает честное усилие.       — Я… — он пытается снова, медленнее, — …держал всё под контролем.       — От тебя пахнет отказом, — отвечает Чуя, медленно приближаясь. Его губы опускаются. — Это было так чертовски сильно, что я чувствовал твой запах с другой стороны террасы. Ты практически кричал, что всё происходящее беспокоит тебя.       А, правда? Он не понимал. — Я не пользовался блокаторами запаха, — отвечает он, не уверенный, должен ли он поблагодарить Чую или объясниться.       Тем не менее, это кажется правильным ответом, потому что омега слегка улыбается ему.       — И слава богу за это. — Он делает паузу, наклоняясь ближе. — Этот дерьмовый ублюдок. У тебя грустные глаза.       У тебя грустные глаза.       Не получил опровержения по этому поводу, Дазай позволяет своей голове, наконец, опуститься.       В тот момент, когда рука Чуи хватается за его светло-голубую рубашку спереди, костяшки пальцев краснеют от усилия, и на мгновение мир останавливается, Дазай убеждён, что рыжеволосый притянет его к себе и поцелует.       — Дазай, — бормочет он. Несмотря на то, что опьянение и тревога проходят, имя звучит мило. — Ты хотел этого?       «Я всё неправильно прочитал?»       — Нет, — бормочет Дазай. Он наклоняется ближе, рука другого всё ещё прижимает его к стене. — Нет, конечно, нет.       — Я не мог остановиться. Но если я действительно испортил тебе вечер… ты можешь сказать мне.       — Ты этого не сделал.       — Он пытался что-нибудь сделать? Я собираюсь сломать его дерьмовые пальцы—       — Чуя, — прерывает он, голосом чуть громче шепота. — Я в порядке.       — Прости. Я забеспокоился.       Я ревновал, слышит Дазай.       — Спасибо, — шепчет он.       Чуя вытягивает шею, их взгляды встречаются.       Инстинктивно Дазай тоже наклоняется вперёд, наклоняясь ровно настолько, чтобы чёлка Чуи щекотала ему лоб — приглашение без малейшей возможности недопонимания.       — Чуя, ты…       — …ты не…       Ах, чёрт. Пропитанный кровью запах омеги притягивает его, как собаку на поводке.       Он прижимается бёдрами к телу рыжеволосого, умоляя о близости, наклоняясь дальше в пространство другого.       Ожидая.       Надеясь.       Однако мгновение спустя Чуя делает вынужденный выдох и отходит, хрипло бормоча извинения себе под нос.       Его рука отпускает ткань рубашки альфы, руки слегка дрожат.       Внезапно протрезвление кажется хорошим планом. Отличным, на самом деле.       Присутствие Чуи, кажется, каким-то образом помогает удержать его от дальнейшей диссоциации.       — Прости, — снова бормочет он, отступая. — Нам нужно идти.       Сглотнув, Дазай разглаживает складки на своей рубашке, как будто преследуя призрак прикосновения другого. Затем, выигрывая время, он прижимает два пальца к глазам — не зная, как остановить безумное головокружение.       Похоже, открытый бар предал его дважды.       — Что теперь? — Бормочет он приглушённым ладонью голосом, когда проводит рукой по лицу.       — Я не знаю, — Чуя пожимает плечами. — Хочешь пойти домой? Немного отдохнуть?       — Я не в настроении, — отвечает он, не кривя душой.       — Тогда что насчёт того, чтобы полюбоваться восходом солнца?       — Чиби не обязан оставаться со мной. Возвращайся к своему другу.       — Я делаю это не потому, что тебе нужна нянька, Дазай. Но у нас никогда не было нормальной ночной прогулки, не так ли? — Говорит Чуя в ответ. Каким-то образом, изобретательность комментария на мгновение лишает Дазая дара речи, он пересчитывает веснушки на лице Чуи, как будто он мог найти ответ в конце своего перечисления. — В любом случае, Цуджимура с Рю и Ацуши, так что мы может… — Он поворачивается к улице, и неоновый луч от ближайшей вывески караоке освещает его лицо. — Знаешь что? Я отведу тебя в какое-нибудь особенное место. Место, которое я никогда не показывал тебе раньше.       Клин между ними всё ещё открыт, но Дазай с удивлением обнаруживает, что Чуя протянет руку и поможет ему в этом случае.       Это кажется нелогичным.       Чуя бросил его. Рассуждая логически, он должен хотеть побыть один — чтобы это «один» ни значило, когда они живут вместе — и избегать бередить свежие раны.       И всё же он здесь, ведёт его по полупустым улицам Йокогамы, когда они направляются к морю, и Дазай не может найти этому логического объяснения.       Они пересекают город в тишине, идя пешком, пока не достигают берега моря.       Небольшой круглый парк переходит в набережную с деревьями и цветами справа от Дазая и океаном слева.       Колония чаек дремлет на берегу из серого камня, за несколько шагов до того, как холм из круглых камней обрывает море.       Маленький Греческий театр из того же серого бетона выходит окнами на волны; продуваемый ветрами, смертельно тихий.       Действительно «особое место, которое стоит увидеть», думает Дазай.       Легко представить, как парк заполняется ленивой толпой: старшеклассники сидят на пропитанных солью прилавках, работники близлежащего торгового центра склонились над своими телефонами, пожилые люди наблюдают за своими собаками на ухоженной лужайке, которая обогнала оркестр.       Театр создаёт естественный вид на море, поскольку сцена открывается над берегом и плавно опускается в океан.       Отсюда можно полюбоваться Токийским заливом.       Чуя похлопывает по своей воображаемой шляпе, ведя Дазая вниз по театральной площадке к морю.       — Классное местечко, да? Мы с Рю приходили сюда покурить после каждой ночной смены.       — Здесь хорошо, — монотонно отвечает он, глядя на волны.       Его собственный голос доноситься до него издалека.       — Я знаю, верно? Это умиротворяюще.       — Здесь ветренно, — возражает Дазай.       В сцене, созданной его разумом, это было бы удобным фоном для того, чтобы войти в море, позволить приливу унести его прочь и никогда больше не найти. Однако он не осмеливается сказать это, иначе буйный разум может испортить красоту парка.       — Хэй, Чуя…?       — Хм.       — Ты думаешь, я настолько похож на свою мать? — Он сглатывает, обнимая себя руками, как будто может спрятаться от вопроса. Независимо от того, как сильно он старается, он никогда не сможет убежать от звука собственного голоса. Он бросает на Чую косой взгляд, обнаруживая, что тот смотрит на море, как будто разговор раздражает его. — Самоубийство — семейная болезнь?       — Всё не так, Дазай. Ты не болен — чёрт возьми, ты, по крайней мере, не безнадёжен.       — Но я чувствую себя неправильно.       — Тебе просто нужен кто-то, кто поможет.       Он фыркает про себя. Помощь. Это замечательное слово, которое всегда звучало вне его досягаемости. — Интересно, что во мне есть такого, из-за чего моё присутствие вызывает такую ненависть у всех матерей в мире: мать-природа; моя мама. Даже у Чуи.       То, как другой вздрагивает при виде него, говорит ему, что он прав.       Значит, мать Чуи действительно его недолюбливает.       — Мама не ненавидит тебя, — говорит он, но это звучит слабо. — Её просто нужно время, чтобы привыкнуть.       — Всё в порядке. Я понимаю это, если она ненавидит меня— Я видел, как она смотрела на меня, как будто я собирался втянуть тебя в притворное счастье, а потом оставить вдовцом. Она могла представить себе это, как это делают матери: как однажды ты идёшь домой с работы и узнаёшь из вечерних новостей, что я бросился с токийского акведука. — Он содрогается. — Я — плохая новость.       — Прекрасно, и что с того? К чёрту то, что моя мама думает о тебе.       — Неужели тебя не волнует её мнение?       Чуя колеблется, вой ветра заполняет тишину. — Думаю, что меня волнует, до определённого момента, — в конце концов бормочет он. — Но что с того, что она скажет, что ты плохой? Чёрт возьми, да, ты плохая новость. Ужасная новость. У меня никогда не было ни единого сомнения на этот счёт. Но всю свою дерьмовую жизнь я не искал хороших новостей, Дазай; я искал тебя. — Дыхание Дазая сбивается в бесконечный момент тишины после этого признания. Чувство покоя сохраняется, даже если Чуя сразу после этого прочищает горло, говоря: — Как близкий друг. Думаю.       Но быть друзьями достаточно, полагает Дазай. По крайней мере, на данный момент.       Знание того, что его хотят — любым способом — придаёт ему новообретённую силу после того, как он признался во всём.       — Это больно, — признаётся он. — Жить больно.       Забавно: страх быть обвинённым в симуляции его невидимых страданий всегда сдерживал его, не давая высказаться. Ты всё выдумываешь, сказали бы люди.       Всё это время эта очень реальная боль разрывает его на части.       Чуя, должно быть, верит ему, потому что он грустно улыбается. — Я знаю.       — Я не хочу умирать.       — Я знаю.       — Но я также думаю, что таким людям, как я, никогда не суждено было родиться.       — Осаму, — говорит он, сокращая дистанцию между ними.       Сказав это, он хватает руки Дазая, поднимает их ко рту, чтобы прижаться холодными губами к костяшкам пальцев альфы. Они остаются там, один едва дышит, а другой касается его кожи сухими губами в жесте, который не является поцелуем или актом жалости: это обет дружбы.       Дазай уставился на красную макушку Чуи, не способный ничего сделать, кроме как ждать.       Он собирается, по крайней мере, попытаться что-то сказать, когда, со вздохом, рыжеволосый поднимает глаза.       — Я рад, что ты родился. Несмотря ни на что, я всегда буду рад, что ты родился, — настаивает Чуя, его большой палец рисует круги на тыльной стороне его ладони. Трение нагревает кожу, но каждое слово, произнесённое между ними, разжигает пламя в его животе. — Ты должен кричать. Это заставит тебя чувствовать себя лучше.       Дазай морщит нос. — Я не кричу, Чиби. Ты когда-нибудь слышал, как я кричу?       — Нет, и, возможно, это проблема. Я думаю, тебе, блять, стоит кричать время от времени. Ты слишком много сдерживаешься и ведёшь себя так круто. — Свободной рукой Чуя указывает на море. — Ну, вот что я тебе скажу: никто здесь не увидит, как ты ведёшь себя некруто, Дазай. Здесь только ты и я. Кричи во всю глотку, хоть раз в своей грёбаной жизни.       — В этом нет необходимости.       — Это терапевтический метод.       Неуверенный, он приподнимает бровь. — И что я должен кричать? Признал, что полиция не арестовывает нас за то, что мы ведём себя как ненормальные.       Чуя постукивает себя по подбородку, на мгновение задумавшись. — Хм. Тебе следует кричать что-то вроде «пошёл ты».       — Ах, Чиби сошёл с ума. С какой стати я должен выкрикивать оскорбления?       — Ха?! Я не сошёл с ума, ты, задница! Но я уверен, что есть много людей, которых ты хотел бы оскорбить — как того парня, что был раньше. Или своего опекуна. — С этими словами он отходит, натягивая рукава своей кожаной куртки на пальцы. — Ты можешь даже послать меня нахуй. Полагаю, кто-нибудь, кто когда-либо выводил тебя из себя?       Вместо того, чтобы отпустить в ответ шутку в его адрес, Дазай на мгновение задумывается над словами.       Слова друга напомнили ему, что он никогда, никогда не позволял себе повышать голос; он кричал про себя в подушки и представлял, как убивает Мори. Он кричал на Чую во время их ссоры, но в основном скрывал свой гнев за контролируемой маской самообладания.       Он держал эмоции в смирительной рубашке.       Чем больше ему хотелось взорваться, тем сильнее он натягивал струны. Чем больше ему было больно, тем в большей безопасности он себя чувствовал.       — Покажи мне, — говорит он после минуты напряжённого молчания.       Судя по тому, как Чуя качает головой и делает шаг вперёд, Дазай думает, что он, должно быть, прячет розовую вуаль, покрывающую его веснушчатые щёки.       Но он тоже послушно поворачивается на пятках.       Он разводит руки, открывает рот и из него вырывается крик — «пошёл ты, глупый город. Пошёл ты.»       Это похоже на рёв поднимающихся волн, каждый отдалённый звук мощный и проникновенный.       Он вздрагивает, любуясь зрелищем.       Чуя кричит против ветра, в пустоте пустынного залива. Он опустошает его лёгкие, исходя из глубины живота, высасывая всё напряжение.       Он вытягивает пальцы, как будто может ухватиться за ветер, с закрытыми глазами, и Дазай думает, что было бы так просто схватить его за запястье и притянуть парня к себе. Было бы так легко украсть поцелуй.       К тому же это был бы безмолвный крик о помощи.       Но он этого не делает, потому что ему нужна близость.       Есть странное чувство красоты в том, чтобы чувствовать себя маленьким, но с кем-то, кто имеет значение.       Как ни странно, он присоединяется к Чуе и кричит во всё горло, барабанные перепонки Дазая кажутся забитыми влажными комками ваты.       Его пульс бьётся в запястьях, в висках, в каждой клеточке его тела.       — Пошёл ты, — кричит он снова и снова, пока слова не запинаются сами собой и его голос не становится хриплым.       Пошёл ты, Мори.       Пошёл ты, Мисима.       Пошёл ты, отец. Пошла ты, мать.       Я люблю тебя, шепчет его сердце Чуе.       И на протяжении всего этого Дазай не отпускает руку омеги, ветер хлещет по их лицам.       Силуэты двух парней вырисовывались на фоне начинающегося дня, руки переплетены, щёки болят, горло болит; их фигуры отбрасывали тёмные тени, как будто хотели оставить след на земле.       Они — история.       Раньше они были всем, каждым, навсегда и за его пределами.       Но кто они теперь, если не незнакомцы, которые помнят карту тела друг друга? Дазай не уверен. Всё, что он знает, это то, что крики чаек и спящий город помогли.       Каким-то образом.       И в этот момент — задыхаясь и смеясь — Дазай осознаёт, какой невероятно неожиданной оказалась жизнь.       Он давно не чувствовал такой абсолютной близости к Чуе.       Он никогда не думал, что сможет улыбаться так широко, что его затошнит.