Paperweight

      Расставания подобны взрывам.       За оглушительным шумом, который они вызывают, следует жуткая тишина — обломки и пыль оседают на неровной поверхности заброшенного королевства.       Расставания, как и катаклизмы, вызывают перемены.       Это происходит внезапно и громко, и взрыв смещает мир с его оси.       Затем ничего не происходит.       Всё изменилось, и всё же всё остаётся прежним.       Внешняя оболочка мира в точности такая, какой она была вчера, и всё же это не так.       Далёкая бабочка всё ещё машет крыльями, провоцируя ураганы. И, даже если что-то внутри него умерло, Чуя жив.       Избитый и в синяках, но, несомненно, живой.       Единственное, что остаётся после расставания — это громкая тишина после криков.       Ядерная зима души.       Ощущение нормальности, возможно, более тревожно, чем сама ссора.       Это странный момент адаптации, в то время как его сердце снова и снова учится биться самостоятельно.       Возьмём, к примеру, Дазая.       ‘Саму больше не принадлежит Чуе. Дазай.       Чуя видит его каждый день, и это не что иное, как пытка.       Тот утренний крик на волнах ничего не изменил между ними.       Они всё ещё бывшие, и их любовь остаётся чем-то, о чём Чуя говорит с полуулыбками и в прошедшем времени.       Дазай живёт так, как жил всегда: тащится в университет и жалуется на то, что Рампо продолжает избивать его во время пробных экзаменов, почти ничего не ест, ходит в Люпин и игнорирует звонки Мори.       Каждый день промывайте и повторяйте.       Его янтарные глаза смягчились, когда он нашёл карри в холодильнике, и Чуя притворился, что не заметил. Он притворился, что ему не больно.       Изменения в их взаимной рутине незаметны, и они говорят громче, чем сотни ссор.       В эти дни Дазай редко улыбается глазами.       Он смотрит в окно несколько минут подряд, его лицо пустое, радужки лишены света. Он проводит бесконечные мгновения, глядя на бегущую воду, погружённый в свои мысли.       И они больше не ссорятся. Тишина ужасающая.       — Прости, Чуя, ты абсолютно прав, — произнёс Дазай тонким голосом, когда Чуя спросил его о том, что у Оды есть запасные ключи.       Никакого дерьма, никаких шуток или оправданий, ничего.       И Чуя думал, что будет удовлетворён этим — он просто попросил извинений, это было всё, чего он хотел — но… но этот ответ совсем не похож на ответ Дазая.       Парень, которого он когда-то называл своим (и насколько трагично звучит это прошедшее время, когда они всё ещё любят друг друга?) в этих словах ничего нельзя было найти.       Изменения выбивают Чую из колеи, потому что он наконец видит это: тьма Дазая берёт верх.       Этот мужчина всегда носил тёмный, холодный налёт печали, который Чуя никогда не мог рассеять, и он стал ещё гуще после расставания.       Чуя может это понять. Правда. Каждый день он с трудом возвращается к рутине, которая раньше делала его счастливым.       Он идёт на работу, ломает спину в кафе, затем возвращается домой.       Он запрыгивает в битком забитый поезд до дома Ацуши и Рю.       Они ужинают, как обычно — только втроём.       Диабло прыгает вокруг его ног, а Чуя чешет его между ушами. Он принёс вино. Ацуши спрашивает его, как у него дела.       Странно делать всё это в одиночку.       Даже если технически они с Дазаем всё ещё друзья, Чуя продлевает приглашение, а другой не просит присоединиться.       Он клянётся, что не скучает по Дазаю. Это не так. Он не скучает по длинным забинтованным рукам, обхватившим его за талию, пока они все смеются над кошмарной историей обслуживания клиентов, которую рассказывает Рю. Он клянется, что с ним всё в порядке.       Он лжёт.       Но он всё равно пытается заставить это работать, поэтому он считает своим благословлением то, что не изменилось: Ацуши, Рю и их маленький комочек меха из ада, который грызёт пятку Мартенсов Чуи, оставленный у входа.       Рю обычно шутил, что он и Дазай травмировали Диабло в тот день, когда они чуть не переборщили в спальне для гостей, но эта шутка исчезла вместе с Дазаем.       Теперь, за ужином, они говорят о работе и играют в новую игру: ходят на цыпочках вокруг разбитого сердца Чуи. Первый, кто облажается, проигрывает.

(Однако, в конце концов, единственным проигравшим в этой игре всегда остаётся Чуя.)

      — И я сказал ей, — говорит Рю. — «Если хочешь фраппучино, иди в Старбакс».       — Он действительно так сказал. — Чуя смотрит на Ацуши, одаривая его ухмылкой через стол. — Твой парень безжалостен. Бедная девочка выглядела напуганной.       Ацуши кивает. — Я не виню её.       Рюноскэ невозмутим. Он положил руку на бедро Ацуши в начале ужина и так и не отодвинулся.       Ах, чёрт, думает Чуя, они милые. Он ненавидит их.       Каждая капля нежности напоминает ему об отсутствии Дазая.       — Ей следует подумать, прежде чем задавать глупые вопросы людям, которые не спят с пяти утра.       Он закатывает глаза к потолку. — Ей было десять.       — Десять?! Рю!       — Я был уставшим!       Чуя поднимает бокал в сторону Акутагавы. Он до краёв наполнен красным вином.       — Послушай умную половину этой пары, Рю.       Рюноскэ хмурится. — Заткнись.       — Никогда, — говорит Чуя. Он заявляет об этом полной грудью, осушая свой бокал одним глотком и снова берясь за бутылку.       Он много пьёт в явной попытке игнорировать пустой стул. Он пытается игнорировать дыру в своей жизни.       Только он и призрак Дазая.       — …Чуя?       Голос Ацуши звучит мягко, но Чуя может угадать вопрос, и он знает, что ему он не понравится.       Это должно было случится, говорит он себе.       Ацуши слишком чуткий, чтобы не заметить, как его взгляд продолжает блуждать по пустому стулу.       — Да?       — Как… Как ты держишься? Как жизнь с Дазаем?       Вот оно.       — Он в порядке, — говорит Чуя, пожимая плечами, и это всё равно что попытаться заклеить лейкопластырем огнестрельное ранение, из-за которого он истекает кровью.       — Цуджимура сказала нам, что видела, как вы вместе уходили с вечеринки.       — Дазай был пьян, — лжёт он. — Я отвёз его домой.       — С ним всё было в порядке?       Тихо, Чуя ободряюще улыбается ему. — Однажды я посадил его тощую задницу в такси и доставил домой целым и невредимым.       Мы кричали ночью.       От него всё ещё исходил запах другого альфы, и мы уснули на диване и больше никогда об этом не говорили.       Это было прекрасно. Это ничего не значило.       — Вы двое игнорируете друг друга дома? — Спрашивает Ацуши, и Чуе хотелось бы плакать и смеяться одновременно.       Если бы они только могли.       — Вовсе нет. На самом деле мы вполне цивилизованно ладим. Также у него скоро экзамены, так что он в основном в библиотеке.       — Он переезжает в библиотеку в ближайшее время? — Комментирует Рюноскэ между глотками вина. — Я имею в виду, насовсем?       Остальное предсказуемо.       Чуя хихикает, хотя это звучит горько. Ацуши игриво бьёт своего парня по предплечью и говорит ему вести себя хорошо.       Рю улыбается, и две омеги выглядят настолько идеально сбалансированными, что у Чуи сводит живот. Разговор буквально засовывает его сердце в метафорическую мороженицу.       Она наносит безжалостный удар ему в живот и ещё один чуть выше, в сердце.       — Да, нет. К сожалению, я вижу его каждый день.       — И ты…?       — В порядке с этим? — Рычит Чуя, прерывая Ацуши на полуслове. — Поражён? Грущу всё это грёбаное время? Нет. Да. Возможно. Я не знаю.       — Ты хочешь поговорить об этом?       Он усмехается. — Я бы не знал, что сказать.       — Я не знаю, — говорит Ацуши, — выплесни свои чувства. Выплесни их наружу.       — К чёрту чувства, — рычит он.       — Чуя…       Но, в конце концов, что знает Чуя?       Он не что иное, как сердце, сшитое воедино одним лишь упрямством.       И что кто-нибудь ещё знает об их любви?       Та, которая закрывает глаза и прыгает в пустоту, не задумываясь. Любовь, которая доверяет, которая исцеляет.       Любовь, которая яркая, красивая и добрая.       И что кто-нибудь знает о нём, о Дазае, о них?       О том драгоценном, чем они могли бы быть — чем они почти стали.       Что они знают о том, чтобы быть отвязанным листом бумаги на ветру?       — Дело в том… — Чуя делает глубокий вдох, пытаясь выразить словами многие аспекты того, что чувствует Дазай. Его сердце всё ещё в проклятой мороженице, и его разрывают на куски, замораживают и измельчают. — …У нас всё в порядке. Мы сосуществуем, мы достойные друзья, и я не могу этого выносить. Я не хочу быть другом Дазая. Видеть его убивает меня каждый божий день.       Комок в горле заставляет Чую сделать ещё один прерывистый вдох, избегая взгляда Ацуши.       Рю, возможно, слишком сосредоточен на ненависти к Дазаю и подсчёте его многочисленных ошибок, но Ацуши смотрит на боль Чуи прямо в глаза.       — Мне жаль, — бормочет Ацуши.       — Каждый день — это новая чёртова шутка.       — Ты рассматривал возможность съезда?       — Ни единого шанса в аду, — говорит он. Он имеет в виду именно это.       Глаза Рюноскэ превращаются в щёлочки — узкие и грозные, обещающие наказание для Дазая. — Он ведёт себя как мудак из-за этого?       — Вовсе нет. Он отнёсся бы с уважением к моему решению, но я не хочу съезжать. Он— слушай, это глупо. Даже если Дазай всё время рядом, я чертовски дезориентирован. — Он вздыхает, ощущая комок в горле. — У тебя когда-нибудь было такое чувство, что твой мозг ходит кругами? Но потом ты наконец встречаешь человека, который говорит: «Ты можешь отдохнуть. Я здесь, ты больше не потеряешься»?       Рюноскэ бросает косой взгляд на Ацуши. — Я полагаю?       Чуя притворяется, что не замечает лёгкого дискомфорта в его ответе или того, как Ацуши тычет локтём в рёбра своего парня.       Это не вина Рю. В любом случае, он звучит как идиот.       — Да, — подтверждает Ацуши, всё ещё не слишком деликатно тыча Рюноскэ локтём. — Я точно знаю, что ты имеешь в виду.       — Да, тот человек… Для меня Дазай был таким.       Но не больше.       Теперь он просто ещё один невидимый порез на бумаге.       Чуя опускает глаза на полупустой бокал, проводя по его краю кончиком пальца, просто чтобы найти что-нибудь, что могло бы отвлечь его.       Ацуши всё ещё смотрит на него с безжалостным, глубоким пониманием.       В тишине Чуя задаётся вопросом, ссорились ли они с Рю когда-нибудь до такой степени, что готовы были разорвать друг друга на части. Ему интересно, чувствовал ли Ацуши когда-нибудь, как другой омега ускользает из его рук. Если Рю боролся, чтобы заставить его остаться.       Он задаётся вопросом, испытывали ли его друзья такую же боль от почти нормальной жизни.       — Дазай любит тебя, — это всё, что в конце концов говорит Ацуши.       Чуя отмахивается от комментария. — Разве это имеет значение? Между нами всё кончено.       — На самом деле—       — Ацуши, всё в порядке. Я бы предпочёл сменить тему.       — Извини, — говорит другой, немного смущённый. Чуя не уверен, извиняется ли омега за то, что настаивал, или за то, что вообще спросил о Дазае.       Может быть, и то, и другое.       Или, может быть, он извиняется, потому что Чуя — сентиментальный идиот, который только что испортил настроение прекрасного ужина.       Тёмно-серые глаза Рюноскэ тоже устремлены на него тяжёлым взглядом. Его молчание говорит о многом.       — Мы должны ещё выпить, — напевает Чуя себе под нос. — Я веду себя глупо, но я в порядке. Мне просто нужно выпить.       Он должен веселиться со своими друзьями.       Нет смысла сейчас погрязать в жалости к себе.       Не похоже, что Чуя столкнётся лицом к лицу с другим мужчиной и их общими — глупо громкими, катастрофически сложными — чувствами.       Рюноскэ встаёт. — Я принесу ещё бутылку.       — Хорошая идея, Рю! Не будь скупым.       Вместо ответа омега закатывает глаза. — Да, мам.       — Эй, кто, чёрт возьми, твоя мать?       Он будет пить, решает Чуя. Он будет пить, пока его мозг не заткнётся.       И как только он вернётся домой, он будет достаточно оцепеневшим, чтобы пережить ещё один день душераздирающей нормальности.

_________

      Дазай откладывает книгу в тот момент, когда слышит, как ключи поворачиваются в замке.       У него был простой план на субботний вечер: только он, диван, старая книга в мягкой обложке и одеяло, пахнущее Чуей.       Он мог бы там задремать, и это была бы приятная ночь.       Но, очевидно, это не то, что произойдёт, потому что Чуя заставит его встать и лечь спать в кровать. Он будет нести свою обычную чушь о болях в спине и проблемах со сном на диване (Дазай взял бы слово, если бы ему было не всё равно), и он будет продолжать и продолжать, пока Дазай не сдастся и не уползёт в свою спальню.       Однако сегодня вечером Дазаю требуется одна секунда, чтобы понять, что Чуя пьян.       Рыжеволосый раскачивается на месте, снимая носки ботинок, ругаясь на что-то, чего Дазай не совсем улавливает.       Пронзительный запах вина остался на его одежде, на его коже. Красное вино и сигареты.       — От тебя воняет.       Чуя вздрагивает от приветствия.       Он вскидывает голову и, кажется, целую вечность смотрит на Дазая, как олень, попавший в свет фар.       Голубые глаза изучают его, широко раскрытые и озадаченные.       — О, — невнятно произносит он слегка хриплым голосом. — Ты всё ещё не спишь.       — Ещё даже не полночь, — говорит Дазай, стараясь звучать не слишком снисходительно — хотя он совершенно уверен, что другой слишком пьян, чтобы заметить.       Словно в подтверждение этого, Чуя шатается и прислоняется к стене гостиной.       Рыжий цвет его длинных волос выглядит ещё более яростным на фоне белой краски.       — О, неужели? Я не осознавал.       — Конечно. Чиби пьян.       — Да. Слава Богу, я пьян.       Это резкий, честный комментарий. Затем он поднимает взгляд и снова смотрит на Дазая.       На этот раз его веснушки и кончик носа покрыты розовой вуалью. Он выглядит возбуждённым, и Дазай не может точно сказать, смущён он или просто выбит из колеи, когда говорит: — Между прочим, это твоя вина.       Верно.       Дазай выдавливает кривую ухмылку. Это всегда его вина, так или иначе.       — Меня там даже не было, — говорит он.       — Ты не присутствовал там, нет. Но ты был там.       Нахмурив брови, Дазай выпрямляется на диване. — Это даже не имеет смысла.       — Я просто… — Чуя прищёлкивает языком. Раздражение на мгновение перекрывает его запах, более густой и горький, чем вино и дым. — Мне нужно было остановиться, понимаешь?       Слишком взволнованный, чтобы оставаться на месте, Дазай встаёт.       Ему нужен был выход из этого беспокойства, и ему нужно было почувствовать пол под ногами.       Когда он пытается сглотнуть, его горло превращается в пустыню. Его язык тяжело оседает во рту.       — Тебе нужно было прекратить делать что?       Когда Чуя подходит ближе, пересекая гостиную, используя стену в качестве опоры, чтобы идти прямо, Дазай задерживает дыхание. — Это тупо. После вечеринки мне нужно было примириться с самим собой. Я должен был остановиться—       Ах, точно. Та вечеринка.       — Тебе было нужно что?       — …Ты.       Дазай хмурится. — Ха?       — Ты. Мне нужно было перестать думать о тебе.       О.       — …Почему? — Хрипит он.       Кажется, это самый безопасный вопрос, который он может задать, поскольку Чуя пристально смотрит на него, а в ушах Дазая продолжает звенеть.       Затем рыжеволосый делает шаг вперёд.       Он чуть не спотыкается о кофейный столик и громко ругается на него. Он всё ещё бросает убийственный взгляд на Дазай в тот момент, когда альфа бросается вперёд, чтобы поймать его, прежде чем он сможет упасть, как маленький Слизняк-пьяница, которым он и является.       — Я в порядке, — огрызается он. Тем не менее, он не отмахивается от прикосновения Дазая — его рука всё ещё накрывает руку Чуи, поддерживая его. — Я прекрасно могу ходить самостоятельно. У меня это получилось. Я также могу упасть самостоятельно.       Дазай хихикает, сдавленный звук, который вырывается из живота.       — Конечно. Чиби — настоящий легковес.       Машинально Чуя придвигается ближе, как будто в поисках тепла. — Пошёл ты, я не легковес.       — Ты тоже, — бормочет Дазай.       — Это так блядски несправедливо, — скулит Чуя, его хмурый взгляд затмевает его голубые глаза. — Даже вот так, я не могу… Ах, блять. Я действительно не могу…       Он так и не заканчивает предложение. На самом деле, он, кажется, возражает против него.       Затем он подбегает ближе, следуя мыслительному процессу, который Дазай не может ни проследить, ни предсказать.       Сладость его запаха заполняет пространство — вино, сигареты, яблоки и единственная капля крови.       В этом запахе больше нет и следа присутствия Дазая. В запахе Чуи нет никаких воспоминаний о нём.       Но затем Чуя хватает его за рубашку, тянет вниз и целует со слепой, безрассудной верой, которая присуща только пьяницам и мученикам. Он целует его своим ртом, своей душой и своим сердцем.       И Дазай знает, что он должен отступить и оставить Чую в покое, позволить ему отоспаться от опьянения. Он должен.       Но он не может.       Потому что у него нет выбора, кроме как капитулировать, когда Чуя вот так сжимает его свитер одной рукой, а другой сжимает подбородок.       Он ощущает вкус вина на губах Чуи, когда обнимает рыжеволосого за талию.       Это вызывает ответную дрожь, и грудь Чуи вибрирует в низком мурлыканье.       Его пальцы перебирают тёмные кудри.       В ответ Дазай целует его почти для того, чтобы насладиться им — медленно, глубоко и интенсивно. Когда он чмокает другого в губы и отстраняется ровно настолько, чтобы заговорить, он вознаграждается стоном.       — ‘Саму…       — Чуя, — зовёт он в ответ, прикрывая щеку, чтобы их глаза могли встретиться. — Ты пьян.       — Я в здравом уме. — Пауза. — Действительно.       — Ты можешь искренне посмотреть мне в глаза и сказать, что не навеселе? Потому что я называю это ложью.       Поколебавшись, Чуя облизывает губы.       Дазай ловит себя на том, что пялится на розовый кончик его языка, жалея, что не может его засосать.       — Я не настолько пьян, Дазай, — повторяет он, кивая. — Просто заткни меня, прежде чем я смогу поставить себя в неловкое положение, сказав, что я серьёзно всё ещё люблю тебя. Потому что это так.       Дазай не нуждается ни в каком поощрении после этого. Не после этого предложения.       Потому что, несмотря на то, что Чуя знает его — он знает о Шуджи, и о его прошлом, и о его семье, и о гнилой родословной — он остался.       Чуя остался.       Когда осознание расцветает в его груди, взрываясь сотней бабочек, Дазай делает хриплый вдох.       Он спасён.       Снова.       Но сейчас, в отличие от их первой встречи, Чуя также проявляет свою уникальную, ошеломляющую доброту к другому Дазаю.       Он также обнимает Шуджи — ребёнка, которым Цушима Шуджи никогда не смог бы быть.       На секунду лёгкие Дазая отказываются работать.       Он не уверен, кружится ли у него голова из-за эмоций, или из-за того, что он не ел больше суток, но он просто не может функционировать.       Он открывает рот, но даже простое дыхание причиняет боль.       Не издав ни звука, он смотрит на него, и Чуя смотрит в ответ. Его широко раскрытые глаза похожи на осколки океана — голубые, глубокие и бесконечные.       Взглянув вверх, Чуя покачивается на носках. — Хм, я… — Он облизывает губы. — Я сказал что-то странное?       Дазай пристально смотрит, понимая, что не может ответить.       Вместо этого он прислоняется лбом ко лбу Чуи, делая ещё один вдох, который наполняет его лёгкие холодным воздухом.       — Я… — начинает он, затем снова останавливается, слишком ошеломлённый, чтобы говорить.       Его лихорадит.       Он никогда раньше не сталкивался со своими эмоциями; они всегда ускользали от него, а теперь решили организовать против него чёртов мятеж?       Именно сейчас, из всего возможного времени?       — ‘Саму? — Голос Чуи доносится до него тонким, встревоженным шёпотом. Его пальцы скользят по изгибу щеки Дазая — обнаруживая влажную, горящую кожу. — Ты плачешь?       Ах, он плачет.       По крайней мере, на его лице вода.       Это что-то новенькое.       Он смотрит на Чую широко раскрытыми, потерянными глазами, слёзы катятся по его щекам.       Его разум пробивается через осознание. Он не может контролировать слёзы. Он не может остановить их.       Он приоткрывает губы — даже просто для того, чтобы приглушить бушующие в нём эмоции — но ничего не выходит, кроме сдавленного звука, на полпути между «ох» и всхлипом.       С дрожащей нижней губой Дазай понимает, что никогда в жизни не чувствовал себя таким беспомощным.       Все его обычные маски сорвались с его рук, и он находится во власти чьего-то прощения.       Неосторожный, более громкий всхлип срывается с его губ. Он этого не хотел. Он не хотел ломаться.       Очевидно, то, чего он хочет, ничего не значит.       Немедленно руки Чуи находят его волосы, потирая кожу головы.       — Шшш, — бормочет он, и Дазай не понимает, что с этим делать. — Всё в порядке. Ты в порядке, любимый. Я здесь.       Дазай немного наклоняется, чтобы Чуе было удобно дотянуться до него, тихий всхлип вырывается из него, когда нежные губы покрывают поцелуями его влажные скулы.       — Это нормально — не быть в порядке, — напевает Чуя у его кожи, мурлыканье вибрирует в его голосе. — Я здесь. Ты можешь плакать. Просто дыши для меня, хорошо?       От такой поддержки Дазаю хочется плакать только сильнее. И это именно то, что он делает, плечи беззвучно вздрагивают.       Плакать — это странно.       Никто никогда не учил его, как он должен делать это правильно.       — Ты не один, Осаму. Всё в порядке.       Честно? Всё не в порядке. Он не может, блять, дышать, и всё не в порядке.       Слёзы текут из его глаз, но Дазай даже не может понять почему. Ему просто так больно. Он так измотан.       И всё же часть его вне себя от радости, и плач не кажется идеальной реакцией.       Во всяком случае, он не плачет. Никогда.       Не перед Чуей.       И в то же время он чувствует лихорадку, лёгкость, тяжесть, разбитость и отвязанность.       — Я… — Одними губами произносит Дазай, пытаясь говорить сквозь рыдания. Его горло горит. — Чуя, я—       Почему?       Почему я не могу говорить?       — Хэй, — зовёт Чуя, руки скользят вниз по шее Дазая. Мгновение спустя нежные пальцы касаются его щёк, большие пальцы скользят по влажной коже. — Смотри на меня; я здесь. Я знаю. Мне тоже было одиноко.       — Это было так тяжело.       Голос Дазая звучит сдавленно, и Чуя целует уголок его рта. — Я знаю.       — Я не хочу, чтобы Чуя тоже уходил.       — Я никуда не собираюсь уходить.       Когда он зажмуривает глаза в надежде восстановить минимальный контроль над собой, тени танцуют за закрытыми веками Дазая.       Он ощущает вкус вина на губах Чуи. Тепло. Призрак мурлыканья.       Пока кипящие слёзы всё ещё текут по его щекам, каждая из них была поймана большими пальцами Чуи.       Дазай немного горбится, плечи дрожат.       — ‘Саму, — снова зовёт Чуя. — Посмотри на меня, пожалуйста?       И Дазай никогда не получал команд — омеги даже не способны командовать людьми — но всё его тело откликается на голос Чуи.       Это не его второй пол реагирует на это твёрдое, но нежное приглашение: это его сердце.       Дазай застенчиво поднимает голову.       То, что он видит, это—       Синий.       Всё, что он видит, это успокаивающую океанскую синеву глаз Чуи, изучающих его лицо, такую огромную и глубокую, что он мог бы в ней утонуть.       Он всегда видел в воде последнюю дверь к своей неизбежной смерти, но бесконечный свет радужек его возлюбленного превращает мутную воду в безопасную гавань. Что-то в нём щёлкает в ответ на приглашающий изгиб губ Чуи.       Его руки дрожат, когда вытирают слёзы Дазая. Кажется, он тоже на грани слёз.       И он болезненно осознаёт, что рисковал единственной хорошей вещью, которую когда-либо знал, когда позволил любви всей своей жизни выйти за эту дверь.       Он слишком много играл. Он глупо рисковал.       Но сейчас Чуя здесь.       Когда Дазаю наконец удаётся заговорить, это звучит хриплым голосом и с горящим горлом.       — Думаю, я в порядке, — заявляет он.       Чуя улыбается. — Хорошо. Глубокий вдох.       — Прости, — бормочет он, но Чуя качает головой.       — Не надо, — отвечает он. — Не извиняйся. Тебе это было нужно.       — Это— это просто потому, что я скучал по тебе.       Так, так сильно.       Это только половина правды, потому что «скучал» даже близко не описывает то, чем, чёрт возьми, жил Дазай в последние недели, но это уже что-то.       Чуя кивает, долгое время молча ища его взгляд — «знаешь, это просто ещё один способ выплеснуть свою боль», кажется, говорит он.       Затем он притягивает его для ещё одного поцелуя.       Прижимаясь губами к губам Чуи, пробуя солёные слёзы, вино и страстное желание, Дазай позволяет себе дышать.       Крепче обхватывая руками тело Чуи, он следует за мурлыканьем своего омеги.       Он теряется в этом, когда рыжеволосый проводит поцелуями по его подбородку, вытирая слёзы губами. Он повинуется вибрации тела своего возлюбленного, как Евангелии, и звук, кажется, исцеляет его душу. Это исцеляет его сердце.       Это Чуя ведёт их обоих к своему гнезду, никогда не прерывая поцелуя.       Их пальцы неуверенно пробираются под одежду. Полные надежды.       Он вздыхает в губы Чуи, когда омега тянется к его руки, дёргая за бинты, покрывающие его запястья.       Он начинает разворачивать бинты, не прерывая зрительного контакта, и Дазай позволяет ему это сделать. Если он прерывает Чую, то только для того, чтобы отвлечь его внимание поцелуем.       Тысяча поцелуев. Миллион поцелуев.       Он поглощает Чую каждым из них, каждой лаской и каждым укусом.       С каждым куском одежды и бинтов, которые они сбрасывают, его нетерпение растёт — выходит из-под контроля, бурлит в каждом стоне.       Футболка Чуи лежит брошенная в гостиной на подлокотнике дивана. Толстовка Дазая падает на пол в коридоре. Его спортивные штаны тоже.       Он хихикает, всё ещё подавленный, когда рыжеволосый почти падает, выскальзывая из штанов. Он ловит его. Чуя смеётся. Они оба делают это, и снова целуются, и никогда не отпускают.       Они оба запыхались, когда Чуя толкает его на кучу подушек и оседлал его— устраиваясь на животе Дазая с торжествующей улыбкой человека, который только что выиграл бой. Кожа к коже, рот ко рту.       — Могу я понюхать тебя? — Мурлычет Дазай.       Он спрашивает разрешения, но Чуя ухмыляется ему сверху.       — Да, — говорит он, наклоняясь, касаясь губами запаховых желез Дазая. — Пожалуйста.       Дазай мурлычет, кладя обе руки на обнажённые бёдра и ягодицы омеги.       Всё ещё с призрачной улыбкой на губах, он притягивает Чую к себе для более глубокого, медленного поцелуя. Их тела движутся вместе, сплошные знойные волны, робкое трение и тихие прикосновения.       Он наклоняет голову, покусывая нижнюю губу Чуи, прежде чем перейти к шее омеги. Его позвоночник выгибается в тот момент, когда он чувствует, как другой трётся о его промежность, бёдра едва заметно покачиваются.       В том, как Чуя двигается сегодня вечером, есть соблазнительная застенчивость.       Это делает Дазая глупым.       Это как целоваться с приливом, как поклоняться океану или заниматься любовью с небом, полным звёзд.       То, как двигаются бёдра, то, как сияют его глаза, он контролирует ситуацию, даже не подозревая об этом. То, как он держит сердце Дазая в своих руках — непримиримо, полностью.       Сладкий запах его кожи, который смешивается с желанием и сливается с похотью.       — Подожди, — зовёт он, кладя обе руки на бёдра Чуи. Он просто должен убедиться. Он разозлится, если не сделает этого. — Мы в порядке?       Чуя ухмыляется. — Хм. Что ты думаешь?       — Чуя, серьёзно…       — Осаму. — Приложив указательный палец к губам Дазая, чтобы остановить его, рыжеволосый наклоняется и посасывает мочку его уха. — Мы в порядке. По крайней мере, у нас всё будет хорошо. И мы сможем поговорить обо всём утром, — обещает он, его слова круглые и хриплые, переходящие в раскалённый добела шёпот. — …Но не сейчас.       Издав низкое хмм, Дазай должен физически подавить желание вонзить зубы в нежный изгиб шеи Чуи, прямо в запаховые железы.       Сегодня вечером, клянётся он, он боготворит каждый дюйм тела своего возлюбленного.       С этим обещанием в голове руки Дазая скользят вниз по изгибам тела, которое он так хорошо знает, ощущая шелковистую кожу под кончиками пальцев.       Они снова устраиваются на заднице Чуи, разминая её, направляя покачивающиеся движения Чуи.       Он ищет трения, изгибая позвоночник — трётся своим затвердевшим членом, всё ещё зажатым в нижнем белье, о задницу омеги.       Ресницы Чуи трепещут, когда он поднимает подбородок, чтобы вздохнуть.       Длинные рыжие волосы запутываются между его шеей и веснушчатыми плечами, разливаясь жидким пламенем по острой ключице омеги.       — Да, — шепчет Чуя, — Боже, да.       Мольба поселяется в мозгу Дазая. Он никогда не видел Чую таким свободным.       Таким уверенным в своём собственном теле.       Он всегда был красив, но внутренняя застенчивость была болезненной частью этой красоты. Одно не могло существовать без другого.       Однако сегодня вечером, пьяный и измученный, Чуя надевает свою собственную похоть, как сшитое на заказ платье, ненасытный, но непримиримый.       И Дазай позорно твёрд, когда он прижимается к мягким ягодицам Чуи, предэякулят испачкал его нижнее бельё и смешался с скользкими каплями, стекающими с чёрных боксёров омеги.       От мысли о том, что они собираются сделать, у Дазая текут слюнки, но он заставляет себя действовать терпеливо.       Ногти Чуи царапают его лопатки в ответ, его нижняя губа становится пунцовой и зажата зубами, и—       Боже.       Дазай мог бы смотреть на него вечно.       Теперь он знает своего омегу достаточно, чтобы ожидать отступления.       Достаточно скоро Чуя почувствует себя слишком незащищённым, и Дазай остановится, и они перейдут к тому, что им обоим нравится.       Дазай выслушает.       Он не хочет задницу или секс; он хочет Чую.       Он отдал бы ему луну, не спрашивая, потому что Чуя ведёт себя так, будто несёт на своих плечах груз тысячи невысказанных обещаний; как будто он извиняется за то, чего не может дать.       Он действует так, как будто любой возможный смешанный сигнал будет его ошибкой и только его ответственностью.       Это настороженное отношение было вбито в голову Чуи всеми прошлыми «я думал, ты имел в виду…» и «это твоя вина».       Ты казался готовым.       Ты недостаточно любишь меня, если мы не будем заниматься сексом.       Ты на что-то согласился, и теперь я ожидаю этого.       Однако сегодня вино, кажется, покрывает капельку крови, которая придаёт запаху омеги солоноватый и ржавый оттенок.       Сегодня вечером Чуя двигается на члене Дазая намеренно медленно, дразня его, добиваясь симфонии вздохов и стонов от альфы.       Обычно Дазаю нравится поддразнивать, но сейчас он не может этого вынести. Ему нужно больше.       Однако Чуя игриво шлёпает его по костяшкам пальцев в тот момент, когда Дазай осмеливается потянутся за своим нижним бельём, стаскивая его вниз.       — А-а. Ты настолько нетерпелив, Скумбрия? — Он дразнит, и дерзкое хихиканье в его тоне посылает дрожь по спине Дазая.       С мальчишеским хныканьем Дазай мгновенно отступает. Он опускает руку, вместо этого хватаясь за простыни под собой.       — Чуя злой~ — всё же говорит он. От того, как ухмылка другого становится шире, у него перехватывает дыхание.       — Я не собираюсь торопиться, — мурлычет Чуя, немного невнятно произнося слова, когда склоняется над ним, как большой, страстный кот. — Мне это нравится.       Ещё одна негромкая команда.       Дазай слушается. Его внутренний альфа подчиняется командам Чуи.       Несмотря на общий дисбаланс власти в их обществе и чушь о «сильном втором поле», которую так любит мир, Дазай последует примеру своего великолепного парня куда угодно.       Всегда.       Он может только запрокинуть голову и следить за движениями Чуи — раб того, как обнажённые бёдра Чуи обнимают его бёдра, как губы целуют его, а руки неторопливо гладят его грудь. Его руки скользят вниз по телу рыжеволосого.       Чуя склоняется над ним, губы изогнуты вверх.       Его дыхание скользит по шее Дазая, прежде чем твёрдый кончик языка омеги облизывает его запаховые железы, его дразнящее прикосновение становится ярким, несмотря на невидимое расстояние нижнего белья, которое они оба всё ещё носят.       Такое ненавистное расстояние, так искушающее Дазая.       Когда Чуя одаривает его игривой улыбкой и отстраняется, чтобы полностью раздеться, Дазаю хочется плакать.       Он делает то же самое.       Он наслаждается невысказанным обещанием — той шелковистой красной нитью, которую они рисковали испортить под давлением лжи и неуверенности.       Но они выжили. Они вышли из леса.       В моменты, подобные этому, в гнезде, в которое, как он боялся, больше никогда не войдёт, когда Чуя сидит на нём верхом, трудно вспомнить, что технически они всё ещё расстались.       Чуя знает о Портовой Мафии.       Чуя знает о Одасаку.       Чуя знает.       Знание того, что другой всё ещё может улыбаться и быть обнажённым перед ним — что он может быть близок с ним, не выказывая отвращения — заставляет Дазая дрожать.       Строго говоря, дело не в сексуальном аспекте всего этого. Дело в доверии.       С этой мыслью в голове Дазай сажает Чую обратно к себе на колени и целует его с благодарной нежностью, которую не может объяснить словами. Это спасибо и я люблю тебя.       Он устраивается поудобнее на кровати, подушки поддерживают его спину, а Чуя лежит на нём сверху.       Его рука находит член Чуи, пока он смакует губы своего возлюбленного, точно так же, как он делал тысячу воскресных рассветов — безудержно, глубоко. С любовью.       Их обнажённые эрекции соприкасаются, и Дазай издаёт хриплый, благодарный звук.       Он стонет громче, как только Чуя пересаживается на колени альфы — его голая задница прижимается к затвердевшему члену Дазая. Его тёмно-синие глаза мерцают с малейшим намёком на удивление, когда они оба понимают, что Чуя не поморщился от грубого соприкосновения.       Он всё ещё не сдвинулся.       Чуя открывает рот, затем снова закрывает его. Он покусывает нижнюю губу, явно проглатывая слова, и Дазай хмурится.       — Чиби…?       — Ты хочешь попробовать?       Дазай останавливается, его глаза расширяются, а тело естественным образом реагирует на предложение глубоким, нуждающимся движением бёдер.       Чуе не нужно дальше формулировать просьбу, потому что Дазай всё равно слышит его. Морщинка прорезает его лоб, и он сжимает руку другого.       — Ты уверен?       — Я… — На этот раз Чуя открыто прикусывает свою нижнюю губу, обхватывая руками шею альфы и ища лицо Дазая — в поисках его поддержки. — Я хочу, чтобы ты трахнул меня. Я хочу взять твой узел. По крайней мере, я хочу попробовать. — Брови Чуи подёргиваются, почти соприкасаясь над переносицей. — Если тебя это устраивает, конечно. Если ты хочешь, чтобы я вернулся.       С колотящим сердцем Дазай убирает прядь со лба Чуи. — Конечно, я хочу тебя.       — Тогда возьми меня.       Это даже не их первая попытка.       Они иногда пытались, когда Чуя чувствовал себя достаточно уверенно, хотя это всегда заканчивалось тем, что Дазай убаюкивал его, напевая успокаивающие слова.       Ничего страшного, если это не сработает, всегда говорил он.       Ничего страшного, если бы Чуя смог выдержать всего несколько толчков, прежде чем его пронзит боль. Его не будут любить меньше.       И Дазай так чертовски сильно любит его.       Тем не менее Чуя всегда выглядит подавленным после неудачи. Он использует это слово: неудача, как будто его неспособность принять узел может разрушить его способность быть любимым. Он становится всё более тревожным, и у него болит живот, и он начинает защищаться и злиться, и Дазай никогда не знает, как реагировать на эту бурю стыда и боли.       Тогда Чуя всегда сворачивался калачиком и говорил «извини», и сердце Дазая разбивается.       Но теперь, если вино притупит его беспокойство и Чуя почувствует себя достаточно комфортно, чтобы попробовать ещё раз—       — Конечно, сладкий, — говорит Дазай, ища руку другого и держа её. — Если ты уверен.       — Ты в настроении?       — Как всегда, стоит попробовать.       Чуя слегка кивает. — Ага. Думаю, всё в порядке.       Одарив его ободряющей улыбкой, Дазай бросает косой взгляд на тумбочку. — Смазка всё ещё в ящике. Ты можешь, пожалуйста…?       Чуя встаёт, не нуждаясь в дальнейших инструкциях. Несмотря на то, что это было гнездо Чуи, Дазай всегда заботился о смазке. Он поместил её туда, где рыжеволосый мог забыть, что он омега и всё ещё нуждается в искусственной смазке, чтобы хотя бы засунуть палец в свою задницу.       Но сейчас Чуя, кажется, горит желанием.       Он оставляет ящик открытым после того, как достаёт маленькую неоново-жёлтую бутылочку.       — Спасибо, цветочек, — говорит Дазай.       Он произносит ласкательное имя храбро и так небрежно, как только может, принимая каплю смазки, которую Чуя выдавливает на вытянутые пальцы альфы, прежде чем снова устроиться у него на коленях.       Слабейший след красноты распространяется по щекам Чуи, когда он отбрасывает бутылку на матрас и в сторону.       — Всё в порядке, — бормочет он, как идеальный маленький цундере, которым он и является, хотя ясно, что он наслаждается этим ласкательным именем.       Дазай ухмыляется. Так мило. — Просто останови меня, если будет больно.       Чуя улыбается, целуя кончик носа Дазая — садясь на него и снова зарываясь пальцами в тёмные кудри.       — Я всегда так делаю, — говорит он.       Несмотря на то, что это правда, сердце альфы бешено колотится в груди, когда он устраивается поудобнее на кровати — Чуя сидит у него на бёдрах, раздвинув ноги и обхватывая бёдра Дазая, а он прислоняется спиной к стене.       Трение члена Чуи о его собственный заставляет Дазая тихонько зашипеть.       Он никогда не давил на рыжеволосого, но теперь, когда они так близки— он хочет этого.       Это кажется правильным.       Это кажется эгоистичным.       Пытаясь отбросить сомнения, Дазай сосредотачивается на растирании пальцев друг о друга, чтобы разогреть смазку и размазать её по своему затвердевшему члену. Его ноздри раздуваются от запаха, вдыхая химикаты и искусственную сладость.       Трудно привыкнуть к запаху, но он даже представить себе не может, насколько унизительным это может быть для омеги.       Дазай прикусывает нижнюю губу, ожидая, что что-то пойдёт не так, когда он проводит влажным пальцем по краю отверстия Чуи.       Он аккуратно обводит его, оставляя омеге время привыкнуть к ощущению. Важно дать Чуе время сказать нет.       Но Чуя ничего не говорит, ожидая. И Дазай задерживает прерывистое дыхание, погружая кончик пальца в дырочку Чуи, молясь, чтобы это не причинило боли—       Когда омега вздрагивает, несмотря на лёгкое прикосновение, мышцы напрягаются, когда он дёргается вперёд, Дазай останавливается.       — Чуя, ты—       Чуя вдыхает; затем выдыхает. — Это просто холоднее, чем естественная смазка. Я в порядке. Продолжай.       — Мы не обязаны это делать, любимый.       Его глаза встречаются с голубыми радужками — честными, красивыми. — Но я хочу, — отвечает он.       Перед этим нежным заверением Дазаю остаётся только уступить, когда он снова ищет рот Чуи.       Он проглатывает страх Чуи, нежно целуя его, делая его своим собственным, вводя полный палец в задницу омеги, пока тот теряется в совершенстве их сомкнутых губ.       На этот раз Чуя не вздрагивает.       Напротив, он сжимается вокруг пальца — и это крошечная, меняющая жизнь победа, которая вызывает ухмылку у Дазая.       — Это верно, — мурлычет он, — У меня есть ты.       Почти в ответ Чуя обхватывает пальцами затвердевший член Дазая. Этот жест размазывает предэякулят по всей его длине. У него перехватывает дыхание.       И Чуя великолепен, когда он дрочит Дазаю и выгибается навстречу пальцам, двигаясь вокруг места проникновения, и это зрелище заставляет горло альфы сжаться.       Он запечатлевает поцелуй на щеке Чуи и усиливает хватку на бедре омеги, одновременно вводя в него два пальца.       Когда проникновение встречено дрожащим вздохом вместо сильного толчка, невидимое бремя в груди Дазая наконец тает.       Он вздыхает, когда Чуя трёт их эрекции друг о друга, снова ища рот своего парня. Близость вызывает белые искры за его веками, когда он раскачивается в руках Чуи.       Он крутит пальцем, и рыжеволосый стонет.       — Это был интересный звук, любовь моя, — мурлычет он, наклоняясь, чтобы прикусить рот Чуи, одни губы и без зубов. — Посмотрим, сможешь ли ты сделать это снова для меня.       Чуя остаётся лежащим на груди, смещаясь, чтобы лучше приспособиться к пальцам Дазая. Ногти его левой руки впиваются ему в спину, колени прижаты к бёдрам Дазая.       — Подожди, ‘Саму?       Колеблющийся. Дрожащий.       И Дазай мог бы кончить от одного этого звука, но он заставляет себя успокоится.       — Да, цветочек?       — Как ты думаешь, это— Я подумал, можно ли мне оседлать тебя?       Дазай сглатывает и кивает. Как это вообще может быть вопросом?       Да, кричит его разум, да. Пожалуйста. Да.       Он кивает, сухо сглатывая, и это неловко и расфокусировано, поскольку разум всё ещё пирует от предвкушения. Чуя выпрямляется, покачивая задницей и постанывая, когда это движение толкает пальцы Дазая ещё глубже.       Однако достаточно скоро кончик члена Дазая прижимается к его дырочке.       И снова он чувствует, как Чуя дрожит, когда он осторожно проскальзывает внутрь.       Это медленный процесс. Это требует терпения.       Насторожившись, Дазай напрягается каждый раз, когда рыжеволосому приходится дышать из-за незнакомого ощущения в течение нескольких мгновений, почти решая, сможет ли он вынести это или боль разорвёт его на части.       Он говорит, что ему нужна секунда, не зная, что Дазай с радостью отдал бы ему все свои оставшиеся годы и часы.       — Прости, что причиняю тебе боль, — бормочет Чуя, бросая извиняющийся взгляд.       — У нас есть всё время в мире, — говорит Дазай. Он говорит серьёзно.       Он не уверен, что ему понравилась бы эта особая пытка, если бы это был кто-то другой, но не Чуя.       Быть таким осторожным, когда он горит внутри — мучительное упражнение в терапии, но сердце Дазая замирает, когда Чуя садится на его член. То, как задница рыжеволосого принимает его — это видение.       Это искусство.       Дазай приподнимает живот, чтобы вонзиться глубже, и стон, который он получает в ответ — не что иное, как удар в живот.       Колени Чуи прижимаются к телу Дазая, альфа растянулся на кровати, а Чуя над ним.       Их руки находят друг друга, пальцы переплетаются. Чуя дрожит. Он сияет, и сердце Дазая подпрыгивает.       Сегодня вечером такое чувство, что они достигли чего-то большего.       Ресницы Чуи трепещут, глаза закрыты, а блестящие губы приоткрываются в блаженстве. Его бёдра застенчиво покачиваются — проверяет, не больно ли, и решает, что нет.       Когда Дазай отпускает его руки, чтобы держать его бёдра, удерживая на месте, рот рыжеволосого приоткрывается с беззвучным стоном.       Это даёт альфе все ответы, в которых он нуждается, всю уверенность, чтобы ускорить темп.       Его движения становятся быстрее, менее робкими, ударяя прямо в то место, которое заставляет Чую откинуть голову назад, выгнуться дугой и взвыть.       Его волосы — как жидкое пламя, цвета пылающих закатов — скользят по плечам с каждым жадным движением его тела вокруг члена Дазая.       Каждый раз, когда омега поднимает руку, чтобы убрать прядь со своего лица, так красиво и бездумно, что это причиняет боль, сердце Дазая замирает.       И— ох, как он улыбается.       Как он, блять, двигается.       — Это достаточно хорошо? — Чуя хмыкает, глядя вниз сквозь длинные, загнутые ресницы.       Блять, думает Дазай. Чёрт, он в заднице.       Чуя действительно не имеет представления о том, насколько он привлекателен.       — Более, чем хорошо, — бормочет он.       Чуя обращается к нему с лёгкой улыбкой, воодушевлённый одобрением и нехарактерным для него отсутствием боли.       Он дёргается вперёд, вращая своим животом и заставляя Дазая погружаться глубже в него.       Когда он сжимает руку своего парня, Дазай дёргается внутри него более энергично.       Близость заставляет Дазая чувствовать себя живым — а Чуя понятия не имеет о том, как редко он чувствует себя живым.       Но Дазай знает.       Дазаю знакома унизительная пустота его собственной жизни, и он дорожит искрой возбуждения, которая вспыхивает с каждым вздохом, поцелуем и стоном, исходящими от Чуи.       Они едины. Они партнёры во всём, кроме связывающей метки.       Приветственное тепло тела Чуи — его узкая дырочка и сладкие, щедрые поцелуи — только напоминают Дазаю об этом.       Рука Чуи в его волосах, его язык дразнит рот альфы.       Он быстро учится, Чуя. Естественно.       Шлёпающий звук кожи о кожу заполняет его голову.       Может быть, это запах Чуи, может быть, это подавляющее количество правды и эмоций, которыми они поделились в последнее время, может быть, это сладость имени Чуи на его губах, но у Дазая кружится голова.       Это внезапно становится таким, таким ясным.       Он был рождён, чтобы встретиться с Чуей.       Чуя тоже был рождён, чтобы влюбиться в него.       Прерывисто дыша, направляя стремительный темп их тел, движущихся как одно целое, Дазай чувствует, как набухает узел у основания его члена.              Прикосновения рыжеволосого спускаются вниз, пробегая по коже — груди, плечам.       Он пересчитывает твёрдые рёбра Дазая, прослеживая их форму одно за другим.       Он костлявый, его тело больше похоже на красивую реликвию, чем на гостеприимный дом, но Чуя смотрит на него и улыбается, и Дазай убеждается, что рыжеволосый больше нигде не хотел бы быть.       — Чуя, — зовёт Дазай надломленным голосом.       Это наполовину стон, наполовину предупреждение о том, что он собирается кончить.       Оргазм бурлил в нём некоторое время, закипая в его толчках, пока это не стало дискомфотрным.       Тот факт, что Чуя инстинктивно знает, как двигаться, чтобы заставить его стиснуть зубы и потерять рассудок, не помогает самоконтролю. И его голос — такой глубокий, такой хриплый, тяжёлое мурлыканье на грани дыхания — удерживает Дазая на грани безумия.       Он висит на тонком-тонком волоске.       Узел Дазая кажется твёрдым и полным. Он может чувствовать, как он становится больше — красиво растягивая Чую, дюйм за дюймом.       В ответ Чуя раскачивается быстрее, полностью насаживаясь на член Дазая. Он впивается ногтями в кожу альфы, оставляя красные царапины, которые горят, как лесной пожар.       Матрас скрипит под ними, и звук шлепков, стонов и ударов изголовья кровати о стену заставляют голову Дазая кружится.       Его желудок сжимается, когда он глубже погружается в омегу, бёдра двигаются жёстче, когда он гонится за своим кайфом. Его искупление.       Запах говорит ему, что Чуя тоже близко. Он так близко, что Дазай может ощутить его вкус на себе.       Знакомый запах оргазма обдаёт его — взрыв сладких, густых запахов, которые наполняют воздух и заставляют его инстинкты пошатнуться.       Это остаётся в капельках пота на их переплетённых телах, в их запаховых железах, в скользкой смазке, стекающей по их ногам.       И Дазай не может поверить, что они занимаются таким сексом, хотя раньше ему это никогда не было нужно.       Он не может поверить, насколько растянутый, тёплый и совершенный Чуя для него.       Таким образом, он становится глиной под прикосновениями другого.       Каждое движение бёдер Чуи подводит их обоих к краю кульминации и уносит обратно — как волны, набегающие на берег, как надвигающийся шторм.       Это оставляет место только для безумного прилива крови, пульсирующей в ушах Дазая, для шлёпающих звуков задницы Чуи, подпрыгивающей на его члене.       Стон срывается с губ Дазая, и его тело дёргается вперёд, похоть окрашивает веки в белый цвет.       Когда Чуя стал таким жадным до узла?       Поэтому он толкается сильнее и жёстче, наклоняя бёдра так, что удар по перевозбуждённой простате Чуи может превратить рыжеволосого в месиво из стонов и расслабленных конечностей.       — У тебя так хорошо получается, цветочек, — мурлычет Дазай. Звук исходит прямо из его грудной клетки.       Он там, это почти там—       Колени Чуи смыкаются вокруг талии Дазая.       Это просто правильно—       — Боже, Чуя, — бормочет Дазай, подставляя лицо своему возлюбленному, чтобы поцеловать его. — Чуя, мой Чуя.       Он готов выскользнуть до того, как его узел полностью разбухнет, но тело Чуи напрягается, когда он сжимает бёдра и твёрдо остаётся на месте.       Его голос дрожит, почти ожидая отказа, когда он называет имя Дазая:       — ‘Саму—       Это всего лишь слово, просто скопление звуков, но она означает всё. Оно хриплое и богоподобное.       — Свяжи меня, — бормочет Чуя.       Это бодро и, вероятно, глупо, и перед этим неотразимо.       В ответ Дазай притягивает его к себе в ненасытном поцелуе с открытым ртом. Смена угла заставляет их обоих зашипеть, но они не останавливаются.       Они слишком близки к своему пику, чтобы сейчас даже думать о замедлении.       Так что Дазай позволяет себе расслабиться.       Он забывает об ограничениях, с которыми они имели дело до сих пор, потому что всё, что ему нужно — это Чуя, а Чуя прямо над ним.       Ошеломлённый, рыжеволосый испускает дрожащий вздох. В этом меньше энтузиазма, чем хотелось бы Дазаю.       Но затем омега стонет, пальцы сжимаются и погружаются в измученную плоть, когда разбухший узел запирает Дазая внутри него.       Он стискивает зубы, на его лице явно читается дискомфорт, и это нехороший знак.       — Чёрт, — ругается Чуя, и это звучит так, будто его разрывают на части. — Чёрт.       Дазай мгновенно замирает.       — Чуя…?       Однако уже слишком поздно; он изливается внутрь рыжеволосого с приглушённым криком, который он заглушает губами парня.       Чуя тоже выгибает спину и издаёт глубокий стон, оргазм подкрадывается к нему и накрывает волной.       Тем не менее, удовольствие на лице Чуи притупляется и прерывается вспышкой боли, которая мелькает в его васильково-голубых глазах.       — Блять, — говорит Дазай в отчаянии, обхватывая лицо Чуи ладонями — приближая его. — Тебе больно? Мне так жаль, ты…?       Морщась, другой колеблется. — Это обжигает.       — Мне так жаль, я—       — Всё в порядке. — Это ложь. — Просто— блять, вытащи уже.       Но он не может.       Он не может, не сразу, и это разбивает ему сердце.       Его узел спадает только тогда, когда Дазай выпускает последние струи спермы, наполняя другого до такой степени, что он видит боль, вспыхивающую в голубых радужках глаз его парня.       У обоих дрожат руки.       Блять, думает Дазай. Он видит, что Чуя хотел бы отодвинуться, узел растягивает его нежную задницу до такой степени, что причиняет боль, и он чувствует себя идиотом.       Это всего лишь несколько секунд, но кажется, что прошли часы.       — Мне так жаль, — начинает Дазай, как только он, наконец, выскальзывает, держа Чую дрожащими руками. — Ты в порядке? Мне так жаль, Чиби, я должен был знать…       Долгое мгновение Чуя не отвечает, нижняя губа дрожит.       Поспешное движение приводит к беспорядку, повсюду размазывается сперма и смазка, но Дазаю было наплевать.       Они могут застирать простыни.       Они могут сжечь гнездо и сделать новое.       Но он больше не причинит боли Чуе.       Омега слегка улыбается ему. Когда он держит руку Дазая, его рука всё ещё дрожит.       — Я в порядке.       — Чуя—       — Правда, — бормочет Чуя, хотя тень непролитых слёз блестит в его глазах. — Всё в порядке. В конце я просчитался. Всё остальное было великолепно.       — Как ты себя чувствуешь?       Он нежно чмокает Дазая в губы. — Странно, — признаёт он, но это выдыхается с определённым уровнем одобрения.       — Ты хочешь, чтобы я ушёл?       — Что?! Нет. Давай сходим в душ, хорошо? Мы можем поговорить позже.       — Ты уверен? — В последний раз спрашивает Дазай.       — Думаю, да, — говорит Чуя, немного поразмыслив над этим. Честность этого заявления успокаивает тревожное сердце Дазая. — Всё, что я знаю, это то, что злиться на тебя — отстой. Так что, может быть, мы сможем… знаешь, не быть придурками во всём этом.       Сердце Дазая подпрыгивает.       — Боже, — шепчет он, наклоняясь вперёд. — Ты понятия не имеешь, как сильно я тебя люблю.       Это прыжок веры, который может показаться преждевременным, но Чуя улыбается, смотрит на него и притягивает для ещё одного нежного поцелуя в губы.       — Я тоже люблю тебя. — Он ухмыляется. — Глупая Скумбрия.       Точно так же вселенная Дазая возвращается на место.       Он не уверен, что Чуя всё ещё любит его, когда он неохотно признаёт, что ничего не ел в течении дня, и что он, возможно, также вообще забыл пить, но…       Всё в порядке.       Чуя любит его.       Пока они вместе принимают ванну, Дазай благословляет воду и пар ванной, потому что слёзы снова катятся по его щекам. Кажется, он не может их остановить, но всё в порядке.       С ним всё в порядке.

_________

      — Мне жаль, — говорит Дазай.       Чуя потерял счёт тому, сколько извинений он услышал за последний час.       Положив голову на грудь Дазая, окружённый подушками в своём гнезде, и с обнажёнными руками Дазая, сложенными вокруг его талии, он просто мурлычет в ответ. Лениво он проводит пальцами по обнажённой груди своего возлюбленного.       Он наносит на карту каждый сантиметр, до которого может дотянуться, поклоняясь каждому дюйму кожи.       Без бинтов кожа Дазая излучает изысканное тепло, которое резонирует с низкой температурой тела Чуи.       Он следует за этим теплом ленивыми движениями свой руки, когда он прослеживает пути вен Дазая. Синие реки, пурпурные потоки.       Делить такое гнездо — нежиться в сиреневом сиянии раннего утра — заставляет Чую осознать, насколько напряжённым он был во время расставания.       Теперь, однако, его гнездо снова пахнет Дазаем. Здесь пахнет домом.       — Это была не твоя вина, — рассеяно говорит он. — Кроме того, ты уже извинился около сотни раз.       Прошлая ночь, возможно, была самым смелым выбором Чуи на сегодняшний день. Глупый акт мужества, любви и прощения.       Впрочем, вино сыграло свою роль.       — Это потому что я чувствую себя ужасно. Тебе было больно.       — Ха! Боль — это своего рода растяжение…       — Чуя. — Дазай хмурится. — Не думай, что я не видел твоего лица; я видел. Я сделал это.       Верно. Ещё раз, почему он должен был выбрать наблюдательного парня?       — Прекрасно. Ладно. Но для протокола, я бы сделал всё это снова, — клянётся он, закатывая глаза. — Даже боль.       Даже тот факт, что завтра ему придётся мчаться в отделение неотложной помощи, потому что, ой, они глупые, они были слишком отвлечены, чтобы думать о средствах защиты.       Он искренне не хочет превращать это воссоединение в будущий детский праздник.       От этой мысли у него по коже бегут мурашки.       Но пока Дазай поворачивает голову и проводит губами по волосам Чуи. Когда он говорит, его голос низкий и бархатисто-тяжёлый.       — Я не хотел причинить тебе боль.       — Клянусь, я в порядке.       — У тебя пошла кровь, пока мы были под душем, милый. Я бы не назвал это порядком.       Чуя хмурится. — У меня всегда идёт немного крови, когда я принимаю узел, ‘Саму. Тебя это напугало?       — Нет, — голос Дазая звучит мягко, так же мягко, как поцелуй, который он оставляет на макушке Чуи. — Но я беспокоюсь о тебе.       — Ты правда не должен, потому что я в порядке.       — Чуя…       — Ты не причинил мне боли, — настаивает Чуя, немного громче и поворачивается в объятиях, чтобы встретиться взглядом с Дазаем. Он кладёт подбородок на грудь другого и чувствует, как сердце альфы бьётся у него в горле. — И, в любом случае, ты сделал это не нарочно; Я попросил тебя связать меня. Во всяком случае, это был просто момент дискомфорта.       — Я был трезв, а ты нет, — возражает Дазай, нахмурив брови. — Я увлёкся.       — И я должен был понять, что узел — это слишком много. Всё в порядке.       Да, Чуя чувствовал себя на вершине грёбаного мира в течение ночи и мог бы вести себя более… ну, идиотски и безрассуднее, чем обычно.       И он понимает, что они всё ещё ходят по яичной скорлупе, но Дазай не заставлял его принимать узел. Чуя попросил его не отстраняться.       Проглотив протест, Дазай делает прерывистый вдох. Его пальцы перебирают рыжие завитки, а грудь поднимается и опускается под щекой Чуи.       Но рыжеволосый чувствует, что проблема всё ещё кипит. Не важно, как сильно он хочет, чтобы они поговорили об этом, он хорошо знает, что простой реакции на чувство вины не существует.       — Эй, Дазай. Не смей думать, что это твоя вина, — рычит он. Хотя это звучит немного резче, чем он ожидал, он надеется, что это отобьёт желание отвечать. Чтобы подкрепить эту мысль, он трётся щекой о грудь другого, как это сделал бы кот — рыжий, довольный мурлыкающий кот. Кот, который вообще не таит обид.       На самом деле он очень довольный кот.       Дазай усмехается.       Конечно он усмехается, размышляет про себя Чуя. Упрямая глупая Скумбрия.       — Узел — это было слишком.       Чуя закатывает глаза. — Честно говоря, я ценю беспокойство, но оставь это в покое.       — До тех пор, пока это не причиняет боль.       — Нихрена, Скумбрия. Я сказал, что чертовски в порядке.       Дазай колеблется, кажется подыскивает ответ и — в конце концов — ничего не говорит. Его молчание выдаёт победу Чуи. По крайней мере, на данный момент.       Мурлыча, Чуя расслабляется.       Он мог бы снова уснуть вот так, лениво рисуя узоры на коже Дазая и убаюканный медленным, знакомым сердцебиением.       Их ноги переплетены, беспорядок из конечностей и пальцев ног — это смехотворно романтичный беспорядок.       Он считает, что даже если определение романтичный кажется поспешным, учитывая, что они являются двумя паршивыми людьми с отмороженными мозгами и хуёвой жизнью. Они два дурака, которые совершили много ошибок.       — Это странно, — признаёт Чуя, проводя кончиками пальцев по руке Дазая. Вверх и вниз, и снова вверх. — Ты происходишь из сильной родословной и можешь командовать другими альфами.       — Ага.       — Я видел, что ты можешь быть сильным, сильнее, чем большинство альф. И всё же ты кажешься таким хрупким.       Дазай тихо посмеивается. — Ты предлагаешь мне присоединиться к тебе в спортзале?       — Не так. — Чуя кусает нижнюю губу. — Я имею в виду, тоже самое. Но по-другому.       Губы Дазая скользят по макушке Чуи, сухие и лёгкие, как у бабочки. Это заставляет его дрожать.       — Каким образом, сладкий?       — Ты хрупкий, — он идёт на компромисс. — У меня такое чувство, что кусочки твоей души удерживаются вместе тонкими шёлковыми нитями. Они сияют, но всегда кажется, что они вот-вот порвутся. И мог бы быть омегой, но когда я прикасаюсь к тебе вот так… — Пальцы Чуи путешествуют по руке мужчины, оставляя тонкий след невидимых прикосновений. — …У меня такое чувство, что я мог бы сломать тебя всего лишь кончиками пальцев.       Улыбка Дазая мрачная, когда он кивает. Милая, усталая и отстранённая, как будто он сталкивается с монстрами, которых Чуя не может толком разглядеть. — Чуя может сломать меня. Я бы не возражал.       — ‘Саму…       — Я честен, — настаивает Дазай. — Ты хотел узнать настоящего меня, и я должен был позволить тебе. Так что теперь тебе нужно услышать, что я был бы не прочь разбиться вдребезги или исчезнуть. — Хотя его кожа обжигающая, живая, его голос всё ещё звучит отстранённо. Его голос обжигает холодом; он горит тусклым оттенком синего, как ледяное пламя. — Если бы я мог просто перестать существовать, я бы не возражал.       Он прилагает усилия к честности, и он начинает прямо с того, что Чуе не нравится. Как жаль, что они, кстати, также являются теми, кого он должен услышать, если хочет понять сердце Дазая.       — Я не хочу, чтобы ты исчезал, — шепчет Чуя. — Или ломался.       — Я знаю, любимый.       — Разве это не было бы больно?       Дазай, кажется, на мгновение задумывается об этом.       Затем он дрожит, и Чуя может чувствовать каждое маленькое движение Дазая под своими обнажёнными руками — как вяло бьётся сердце, а дыхание слабее, чем у призрака.       Мужчина живёт так, как будто его тело не возражало бы просто остановиться.       — Это уже больно, — в конце концов говорит он. — Всё остальное означает облегчение.       Выбор слов идеально описывает Дазая: мужчина, который никогда не вписывался в общество, который скрывался на задворках общества, который всегда искал безболезненный выход. Ещё раз, всё дело в честности.       И всё же признание проникает в кости Чуи ледяным холодом.       — Я не понимаю, — признаёт он. И всё же он понимает, что его понимание не имеет значения.       Улыбка Дазая разбивает сердце. — Ничего страшного, если ты этого не делаешь. Тебе не обязательно понимать.       — Я люблю тебя, — говорит Чуя. — Даже если любовь тебя не спасёт.       Возможно, даже многолетняя дружба с Одасаку не спасёт Дазая Осаму от смерти, которой он так страстно добивался.       Возможно.       Но сейчас Дазай прижимает его к себе. Он сжимает руку Чуи, как будто цепляется за их невидимую связь.       — И я люблю тебя, Чиби.       — Тогда у нас всё будет хорошо, пока ты это помнишь.       — Я обещаю, что знаю это. — Ах. Есть но, и Чуя чувствует это на кончике языка… — Но иногда этого может быть недостаточно, и это не твоя вина. — Дазай делает паузу. Он нежно проводит ногой по голени Чуи — жест настолько интимный, что заставляет его на мгновение забыть о теме. — Что бы ни случилось, и что бы я ни сделал, я хочу, чтобы ты помнил, что я не люблю тебя меньше, и это не твоя вина.       Чуя почти задыхается, коток застрял у него в горле.       — Не надо, — умоляет он.       — Ты заслуживаешь знать, что я на самом деле чувствую, — напоминает ему Дазай. — И мне нужно, чтобы ты запомнил этот разговор, на случай, если что-то случится.       На случай, если я покончу с собой, он имеет в виду. Чуя слышит это. Он не может избежать этого.       — Просто— не говори это так, как будто готовишься прощаться.       — Это не то, что я делаю, — уверяет Дазай. — Боже, нет, Чуя; я никуда не ухожу. Это привет.       — Привет…?       Губы Дазая приподнимаются; его глаза сияют золотом, карамелью и расплавленным мёдом. Призраки новообразовавшихся слёз сияют на его радужках. — Да. Привет, Чуя. Это я: повреждённый, настоящий я. Дурак, который лгал тебе и притворялся, что всё в порядке, но который, наконец, узнал кое-что о рисках, на которые стоит идти.       (Дурак, который, возможно, не задержится здесь надолго, но время, которое у меня есть, принадлежит тебе.)       — Я сирота и политическая пешка в Йокогаме—       (Дурак, который любит тебя.)       —И моё настоящие имя Дазай. Дазай Осаму. это единственное имя, которое я узнаю, единственное имя, которое я хочу—       (Глупец, который произносит слова любви со вкусом смерти на языке.)       —И мне приятно по-настоящему познакомиться с тобой.       Чуя сдерживает задорную улыбку. — Привет, Дазай. Знаешь, ты совсем не плох.       Дазай сияет. — Спасибо.       — Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь снова был один.       Слова срываются с губ Чуи, прежде чем он успевает обдумать их — прежде чем отфильтровать их или найти подходящее объяснение нахлынувшей на него срочности.       Дазай застывает, его ноги переминаются, когда он поворачивает голову, чтобы лучше рассмотреть лицо Чуи.       — Чуя…       — Я серьёзно, — настаивает Чуя, сжимая руку Дазая. — Я последую за тобой куда-угодно, и ты не один. Так что, если ты можешь, пожалуйста, не ходи туда, куда я не смогу последовать.       На мгновение тяжёлая тишина застывает в его лёгких.       Пока он ждёт, Чуя заставляет себя противостоять неопределённости с высоко поднятой головой.       Однако, с бесконечной осторожностью, Дазай отпускает руку и обводит его тело.       Он прижимает рыжеволосого к себе, простыни, которые частично прикрывали их, соскальзывают с края кровати.       Бумага, дождь, виски — знакомый запах наполняет лёгкие Чуи и поселяется в его сердце. В то же время Дазай зарывается носом в рыжие волосы и остаётся там, вдыхая их.       — Я сделаю всё, что в моих силах, — уверяет Дазай. — Я не пойду туда, куда ты не сможешь последовать, никогда.       — Звучит неплохо.       — Чуя тоже должен пообещать.       — Хах? Почему я должен уходить, тупица? — Чуя одаривает его дерзкой улыбкой. — Я вроде как влюблён тебя, понимаешь?       — Вроде того, — бормочет Дазай, жизнерадостно, но при этом морщит нос. Глубокое мурлыканье, исходящее из его груди, дополняет гласные.       — Серьёзно, — исправляется он. — Я серьёзно влюблён в тебя.       Уровень цыпочка серьёзности эмодзи.       Теперь он знает, что Дазай не может обещать ему вечность, и это нормально.       Чуя более чем счастлив быть с ним сегодня и завтра, и, может быть, немного дольше.       Он потащит их обоих на терапию, и он заставит Дазая поесть; он заставит его смеяться, и он будет любить его до боли.       Это будет совсем не просто, потому что в них никогда не бывает ничего простого, но это лучшая азартная игра, в которую Чуя когда-либо решался выиграть.       Они заставят это сработать, и на этот раз они сделают это надолго.       Потому что, даже если Чуя понимает, что «я попытаюсь» Дазая не является абсолютным обещанием, его намерения честны.       Человек, которого он видит сейчас — это истинный Дазай Осаму.       Тот, кто делит тёмную и причудливую комнату в своём прошлом с ребёнком, который оказался свидетелем трагедии.       Это шедевр из разбитого стекла, который формирует все стороны человека, которого любит Чуя: хорошего, уродливого и ужасного.       Чуя придвигается ближе, улыбаясь.       И как сладок вкус этого нового начала, когда он поднимает голову и шепчет слова узнавания в губы Дазая.       — Привет, ‘Саму, — шепчет он. — Приятно наконец-то познакомиться с тобой.