Paperweight

      Несмотря на неизбежные ожидания, связанные с его вторым полом, Дазай знает, что Чуя никогда не стремился к собственным детям.       Это одна из первых вещей, которые они установили: никаких предположений, никакой (мелкой) конкуренции, никаких ананасов в пицце и никаких детей. Разговор успокоил склонного к беспокойству и пренебрежительному отношению Дазая к будущему.       В то время как большинство одноклассников планируют свою взрослую жизнь, он и Чуя всегда были сосредоточены на немедленном счастье. Они были сосредоточены друг на друге. В отличие от других, они всегда превыше всего ценили настоящее.       Это похоже на обман системы.       Он и Чуя — пираты отношений, плывущие по неизведанным водам, погружающихся в увлекательный и немного пугающий мир Настоящего, в то время как остальной мир беспокоится о далёкой гавани Будущего.       Им не нужны дети.       У Чуи есть его работа в кофейне, у Дазая — учёба. У них есть друзья и своя жизнь. Но под слоем подлинной незаинтересованности свободно таятся демоны Дазая.       Возможно, он никогда не станет любящим отцом или мягким, как в рекламе, идеальным папой, в котором нуждался бы ребёнок.       Он хотел бы иметь возможность проявить всю свою непоколебимую преданность ребёнку, но как?       Дазай так и не научился создавать семью, потому что у Шуджи никогда не было настоящей. Всё, чем он когда-либо владел — это призраки родителей-самоубийц и преступления, которые он унаследовал от них. Родословная, которую он ненавидит. Мори. Портовая Мафия.       Хотя присутствие Чуи рядом помогает.       Поиски в Настоящем отвлекают его. Чуя заставляет его чувствовать, что его видят, слышат и любят — и какие невероятные перемены может принести любовь в жизнь полумёртвого человека.       В тот день, когда Чуя спас его, в небе сияло солнце.       Сегодня солнца не видно. Набухшие дождём облака окрашивают вечер в серый цвет, покрывая небо мягкой на вид шалью.       Но сегодня, как и тогда, у Дазая Осаму, судьба проявляет себя в рыжем и неожиданном повороте событий. Всё начинается с робкого "мяу", доносящегося с глухой улицы.       Звук, почти приглушённый шумом близлежащей дороги, привлекает внимание Дазая, когда он идёт на железнодорожную станцию после своих дневный занятий.       Вот как он находит кота. Или, ещё лучше, вот как кот находит его.       Бездомный котёнок, тянущийся в его сторону, мяукающий и требующий, чтобы его признали.       Дазай пристально смотрит на него. Кот кричит ещё громче.       Как такое крошечное существо может иметь такие большие лёгкие?       Как он может надеяться быть услышанным в мире, населённом существами гораздо большими и бессердечными, чем он?       Но кот мяукает с упрямой настойчивостью, полный решимости, чтобы его взяли на руки, заметили и признали. Животное прогуливается вокруг коробки, брошенной рядом с неработающим торговым автоматом — самодельное гнездо с соответствующим прозрачным контейнером для еды. Пустой контейнер для еды. На коробке написано: "бесплатно".       Что на самом деле является просто пренебрежительным синонимом фразы "мне всё равно, будут они жить или умрут".       Но теперь кот мяукает на него, и Дазаю не всё равно.       Достаточно одного взгляда.       Всего один взгляд, и Дазай видит себя в этой отчаянной борьбе с брошенностью, борющимся за брешь в этой структуре общества.       Один взгляд на большие, тёмно-коричневые глаза крошечного существа, и Дазаю конец.       Когда он неуверенными руками берёт кота, он уже слышит голос Мори, эхом отдающийся в его голове — “Ты слишком мягкий, Дазай-кун” — но он игнорирует это. Ну и что? Может быть, он мягкий. Может быть, мир отточил его, но это ещё не превратило его в мудака.       Мори прав, Дазай мягкий и глупый.       Он должен воздержаться от того, чтобы брать котёнка на руки — он такой маленький, такой тощий, с заострёнными ушами, слишком большими для его маленькой головы и тела — и он не должен укрывать его от холода своими руками. Он должен притвориться, что ничего не видел. Он вряд ли может позаботиться о себе, он не может усыновить животное и заботиться о его потребностях. Он должен оставить кота здесь и сделать его проблемой кого-то другого.       Он должен, но он не может.       Итак, когда Дазай приходит домой, он держит в руках мяукающий комочек спутанной шерсти — кричащий буррито.       — Хэй, — зовёт он, снимая ботинки. — Я дома.       — Кухня, — кричит Чуя в ответ, его усталый голос доносится до него из другой комнаты. Повсюду включен свет, а байкерская куртка Чуи лежит, брошенная на диван, таким образом, что это говорит Дазаю о том, что другой вернулся домой и всё ещё справляется с хаосом организации оставшегося вечера. Он на мгновение опускает взгляд на кота, обдумывая свои варианты. Кот смотрит на него в ответ. Он мурлычет. Дазаю хотелось бы заплакать. У него на руках крошечная штучка, и он мурлычет. Его сердце не выдержит этого.       — Тебе нравится дом, котёнок?       Он думает, что проявляет осторожность, но вопрос, доносящийся с кухни, говорит ему об обратном.       — Ты что-то сказал?       — Ничего, — говорит он в ответ. Затем он готовится к предстоящей битве (битве, в которой он твёрдо намерен победить, для протокола) и идёт на кухню.       Чуя занят работой на своём ноутбуке, сидя за столом — скрестив ноги, безвольно присев на стул и сгорбившись над клавиатурой. Дазай всегда говорит ему, что у него будут мигрени в тридцать с небольшим, если он будет продолжать так сидеть, наклонившись вперёд. Рыжеволосый регулярно отмахивается от этого, как будто проблемы с самим собой в его будущем — это не его собственные.       — С возращением, 'С... — Он поднимает взгляд и останавливается. Он моргает. Дазай моргает в ответ. — …Осаму. — Пауза. — Это кот?       Он говорит это так, как будто у него явная галлюцинация. Но затем тот мяукает, и Чуя вздрагивает.       Галлюцинации не мяукают.       — Я могу объяснить, — говорит Дазай, прикрываясь кратковременной тишиной, когда он делает ещё один шаг на кухню.       Чуя хмурится, полностью поворачиваясь к нему лицом. Его пальцы покидают клавиатуру, когда он встаёт, очень медленно, и кладёт руки на бёдра. — Тебе лучше сделать это.       — Я шёл домой, и этот маленький парень здесь—       Его прерывает мяуканье кота у него на руках, которому приходит в голову блестящая идея вцепиться когтями в лазурный свитер Дазая, когда он пытается вырваться из его хватки. Кашемировый свитер Дазая. Несмотря на настойчивые извивания, ему каким-то образом удаётся удерживать котёнка.       Чуя хмурится, как будто этот звук оскорбил его.       — Ты, заткнись, — говорит он. — Ты слишком маленький, чтобы иметь своё чёртово мнение.       Кот мяукает ещё громче.       Дазай улыбается. — Он хочет что-то сказать~       — Разве не все мы, — рычит Чуя тем голосом, который мужчина использует, когда пытается выставить себя сильным, зрелым человеком — обычно он достаточно быстро сдаётся. Резкость в его голосе говорит Дазаю, что у него тоже есть шанс выиграть эту конкретную битву. — Ты что-то говорил?       — На самом деле, ничего; я нашёл кота в переулке. Вот и всё.       — И ты решил забрать это домой?!       — Да, я решил забрать его, — соглашается Дазай с разумной ноткой в голосе. — Ему нужна была помощь.       — Да, но—       — И я не отворачиваюсь, когда кому-то нужна помощь. Чуя научил меня этому.       Чуя колеблется, переводя взгляд с кота на лицо Дазая, ища решение, которое он также отвергает.       Не то чтобы рыжеволосый ненавидел животных. Возможно, он предпочитает собак кошкам (Дазай вежливо не соглашается) но Дазай видел его с Диабло. Однако, одно дело время от времени обнимать кролика Акутагавы, а другое дело настоящее обязательство, которое меняет жизнь.       Обязательство гораздо более сложное и чрезвычайно волнующее, чем время от времени отвлекать внимание от чужого питомца.       — Это благородно с твоей стороны. Это так. Но мы не можем держать кота, ‘Саму, — говорит он через мгновение, проводя рукой по лицу. — И этот грёбаный кот кусает твой свитер.       Дазай качает головой, мысленно отметая комментарий и сдержанность Чуи, пока идёт к холодильнику. Он считает, что у них всё ещё есть молоко и немного курицы, оставшейся со вчерашнего ужина. Это далеко не сбалансированное блюдо, но они справятся.       — Что ты делаешь?       — Достаю молоко, — отвечает Дазай, бросая взгляд через плечо. Как он собирается налить молоко одной рукой без того, чтобы маленький негодяй бег по кухне, остаётся загадкой.       — Кот не остаётся, — указывает Чуя.       Его твёрдость в этом вопросе выводит Дазая из себя, потому что рыжеволосый решил, что кот не останется, в то время как он решил, что кот действительно остаётся. Когда он бросает взгляд на рыжеволосого, он короткий и тяжёлый.       — Мы можем обсудить это после того, как я хотя бы покормлю его? Хиёко, должно быть, проголодался.       Он может слышать, как Чуя втягивает воздух ноздрями, в его молчании сквозит красноречивое неодобрение. — ...Что это?       — А. Я назвал его Хиёко.       Он не уверен, что раздражает Чую больше всего: тот факт, что назвать что-то означает оставить это, или значение имени.       Маленький цыплёнок.       Это кажется уместным, учитывая семью, в которую был усыновлён Хиёко: новорождённую семью, которая, возможно, не всегда идеальна, но которая стремится и борется за гармонию. Акцент на усыновлён. И на гармонии. И на то, что Чуя устанет от борьбы и просто сдастся, в какой то момент — по крайней мере, он на это надеется.       Чуя хмурится.       — Ты этого не сделал.       — Хм?       — Ты же не всерьёз назвал чёртового кота курицей.       — Почему? Это мило, — говорит Дазай, нежно кладя кота на кухонный стол и роясь в шкафах в поисках низкой кружки и тарелки.       Тем временем он спасает Хиёко от попытки запрыгнуть в раковину. Вместо этого он находит миску. Он вскрикивает, хватая Хиёко прежде, чем кот успевает спрыгнуть со стойки, уши подняты вверх, а шаги шаткие и неустойчивые, когда он носится вокруг. Когда он открывает холодильник, он должен не дать коту залезть в него.       — Давай, сейчас, — подталкивает он мягким голосом. — Тебе нужно быть терпеливым, или ты разозлишь Чую.       — Чуя уже чертовски зол, — говорит Чуя, хотя это звучит неубедительно.       Хиёко мгновенно сворачивается калачиком на гладкой поверхности, его рыжий хвост прячется между маленьких лапок.       Он издаёт мяуканье, больше похожее на писк, чем на настоящий мяукающий звук, и сердце Дазая замирает. Хиёко бросает Чуе вызов, как будто он всегда принадлежал этому дому — самодовольный, красивый и храбрый. Это меняет перспективу. Открываются горизонты.       Впечатленный приспособленностью такого крошечного создания, Дазая рассеяно чешет кота между его заострённых ушей, пока наливает молоко в белую миску, наполняя её до краёв.       В ответ на его ласку он издаёт ещё одно слабое мяуканье, пронзительное.       Когда Чуя вздыхает позади него, в нём чувствуется слабость, которой раньше не было. — Если отбросить дерьмовые имена, ты не можешь назвать кота как угодно, потому что он бездомный, он не твой.       — Верно, — говорит он, наслаждаясь звуками, издаваемыми животным. Он всегда хотел домашних животных, но так и не нашёл веской причины завести одного из них в одиночку. — Он наш.       — Абсолютно, блять, нет, — говорит Чуя.       Поворачиваясь, чтобы поискать взглядом собеседника, Дазай одаривает его сдержанной улыбкой. Рыжеволосый и пальцем не пошевелил, чтобы помочь, но он также, кажется, улыбается тому, как кот буквально забирается в миску и набрасывается на молоко.       Дазай видит, что он сдаётся.       Положение его шеи расслабляется, становится менее напряжённым, а голубые глаза следят за котом с нескрываемой нежностью. Да, он вроде как симпатичный, говорят его глаза. Он сдался. По крайней мере, мысленно, так оно и есть.       Тем не менее, Дазай знает своего парня достаточно, чтобы понимать, что тот так легко не признает поражение. Не дай Бог, чтобы Накахара Чуя, свирепый Слизняк цундере, каким бы он не был, когда-нибудь сдался без боя и небольшого количества криков.       И всё же он уверен, что в глубине души Чуя влюбился в Хиёко в тот момент, когда их глаза встретились.       В конце концов, у них должна быть общая клетка мозга рыжего кота.       — Послушай, я понимаю это. Но если мы попытаемся держать его день или два, а мы не... — Чуя зажимает нос, показывая Дазаю открытую ладонь, когда тот пытается заговорить. — ...Если мы это сделаем, ты не сможешь назвать кота в честь цыплёнка. Если только ты не хочешь устроить бедному грёбаному животному экзистенциальный кризис.       Дазай моргает в ответ, продолжая гладить Хиёко и не давая ему расплескать молоко всеми четырьмя лапами. — Я всё время называю Чую креветкой.       — И это очень травмирует.       — Ты не выглядишь травмированным.       — Потому что я хорошо умею это скрывать, — Чуя ухмыляется, — Скумбрия.       — Я всё ещё думаю, что Хиёко будет прекрасным именем.       Глаза Чуи сужаются — сомнение освещает васильковую синеву его радужек. — Эй, Дазай. Я не уверен насчёт того, что ты видел в Мафии и тому подобном, но ты когда-нибудь смотрел Лило и Стич?       Дазай колеблется, изучая выражение лица Чуи в попытке подобрать небрежную шутку. Он ожидает, что рыжеволосый объяснит, но тот этого не делает.       Почему тишина, повисшая между ними, кажется ловушкой?       — …Нет?       Чуя выглядит более чем слегка разочарованным ответом, его губы слегка изгибаются вниз.       — Ты хотя бы знаешь, о чём Лило и Стич? Это, типа, мега популярно.       Нос Дазая морщится. — …Инопланетяне?       — Ребёнок и её домашнее животное. И самый важный урок из мультика гласит: нельзя кормить рыбу сэндвичем с тунцом. Это было бы отвратительно. И точно так же ты не можешь назвать кота курицей. — Когда он фыркает и указывает на кота, Чуя, кажется, расстроен всей ситуацией. Что на самом деле сбивает с толку и уморительно. — Они едят курицу.       Теперь у Дазая есть вопросы.       Много, много вопросов.       Во-первых: он вообще не уверен, что понимает, к чему клонит Чуя. Он думал, что самым важным уроком обычного диснеевского мультфильма были бы дружба, доброта, общение со случайными животными, замужество за принца и становление богатым — или что-то в этом роде.       — Зачем кому-то кормить рыбу сэндвичем? — Вместо этого спрашивает он.       Чуя смотрит на него так, как будто он ничего не хочет, кроме как зарыться лицом в подушку и начать кричать. — Ты настоящий— Это не главное.       Дазай только наклоняет голову набок, ожидая объяснений.       Пропустил ли он какой-то важный момент поп-культуры, не посмотрев мультфильм о синем инопланетянине-психопате?       Он видел только мультфильм о странной говорящей ламе, и то потому, что дети Одасаку подкупили его. Тот факт, что Анго сказал, что у Дазая было такое же отношение, как у коварной злой женщины, тоже не особенно помог.       Но он отвлекается.       Точка зрения Чуи была не в мультфильме. По крайней мере, так полагает Дазай. Честно говоря, он немного не согласен с точкой зрения Чуи.       — …Ты хочешь рыбу? — Он пытается, его пальцы почти машинально царапают рыжую шерстку Хиёко.       Чуя вздрагивает. — Ха?! Нет!       — Тогда что?       — Я говорю, что ты не можешь назвать кота тем же именем, что и что-то в его рационе!       — Без обид, но настоящий цыплёнок был бы больше Хиёко, — возражает Дазай, указывая на кота. По сравнению с ним цыплёнок выглядел бы великаном. — Я сомневаюсь, что этот маленький парень здесь попытался бы охотиться на что-то в три раза больше его.       Скрестив руки на груди, Чуя закатывает глаза. — Это кот. Плотоядное животное. Он создан для того, чтобы есть чёртову курицу. И я никогда не видел, чтобы ты охотился на цыплят, которых ешь.       Дазай ухмыляется. — Я бы поохотился на цыплят, если бы пришлось.       — Ты бы не стал, — заявляет Чуя с каменным лицом. Справедливости ради, Дазай нашёл бы способ поручить Анго охоту на цыплят, а затем снял бы это. Но опять же, не в этом суть.       — Что ж. Я уже придумал несколько других вариантов, если ты ненавидишь Хиёко, — признаётся он, прислоняясь к стойке, чтобы лучше полюбоваться котёнком — как он лакает молоко, как подёргиваются его ушки, когда он пьёт.       Чуя усмехается. — Конечно, ты это сделал.       Дазай хмыкает.       Когда он смотрит на эту сцену, это поражает его. Он спас кого-то. Это кажется почти нехарактерным. В самом чёрно-белом фильме своей жизни ему удалось совершить доброе дело.       Дазай Осаму сегодня не уничтожил себя. Напротив, он вернул чать своего кармического долга, творя добро.       Такое чувство, что он, наконец, заслуживает своё место в мире.       Он не спрашивает Чую, хочет ли тот услышать альтернативы. Очевидно, что его парень скорее отрезал бы себе уши, чем послушал его, слишком занятый ролью сварливого, ответственного взрослого.       Это означает только то, что Дазая поделится своими вариантами имени без каких-либо предложений.       — Чиби, — говорит он первым.       Поза Чуи становится настороженной, его голубые глаза блуждают по лицу Дазая. — Да?       Дазай усмехается.       Легко нажимать на нужные кнопки, чтобы разозлить Чую — почти слишком просто. — Нет, имя, — предлагает он. — Чиби подошёл бы. Кот рыжий, маленький и он мурлычет.       Чуя хмурится. — Твоя жизнь будет короткой, если ты назовёшь чёртового кота в честь меня только потому, что мы оба мурлыкаем.       Интересно, что кто-то, похоже, ревнует к прозвищу, которое он клянётся ненавидеть. Ухмылка Дазая расширяется при этой мысли, он слишком доволен.       Он, конечно, не признается в этом вслух, чтобы Чуя не отправил его пинком на Марс, но он улавливает защитную нотку в голосе рыжеволосого, когда тот вычёркивает Чиби из списка возможных имён. — После тебя? — Он насмехается, голос радушный и густой, как бархат. — Я думал, ты ненавидишь, когда тебя называют Чиби.       Чуя хмурится. — Ещё одно слово, и ты будешь спать на диване, — отвечает он.       Одержав победу, Дазай машет свободной рукой в знак победы.       — Слизняк?       — Пошёл нахуй.       — Краб? Маленький Краб? Мистер Консервированный Краб было бы неплохо.       Глаза Чуи сужаются, становясь темнее с каждой вариацией "краба", которое бросает в него Дазай.       — Я почти уверен, что это жестокое обращение с животными.       — Сенсей?       — Ни за что.       — Бинтованный.       — Ты жесток.       Дазай массирует спину Хиёко, проводя пальцами по тощему хвосту кота. — Мы могли бы назвать его Маленьким Вампиром, поскольку он такой милый и общительный. По-моему, похоже на Акутагаву.       Брови Чуи взлетают вверх.       — Ха?       — Ты слышал меня.       — На самом деле, давай остановимся на Хиёко, если ты хочешь жить.       Дазай одаривает своего парня ухмылкой — победной. — Да, я так и думал.       Плечи Чуи на секунду напрягаются, и омега разевает рот, когда понимает, что только что передал Дазаю именно то, что тот хотел. — Знаешь что? Забудь об этом. Кот всё равно не останется.       — Хиёко остаётся, — говорит он.       Животное по-прежнему пьёт так, словно оно поглощает первую в своей жизни нормальную еду, не беспокоясь. Дазай находит эту привязанность к жизни странно очаровательной. Также ему разбивает сердце осознание того, что это, возможно, первый раз, когда существо чувствует себя в безопасности во время еды, не сражаясь за неё.       Животное издаёт счастливое мурлыканье.       Он не осмеливается сказать это — Чуя может бросить в него близлежащий острый предмет, а они хранят ножи для суши на кухне — но звук напоминает ему мурлыканье рыжеволосого. Они оба демонстрируют эту совершенно особую форму заброшенности, когда расслаблены, эту очевидную видимость блаженства; они закрывают глаза, когда набирают в грудь воздуха.       — Не будь смешным, — продолжает Чуя. — Кот уходит.       — Кот остаётся.       — Можем ли мы вообще держать животных?       Дазай склоняет голову набок. — То, чего Мори не знает, не убьёт его. — В конце концов Мори услышит об этом, потому что Дазай просит у него больше денег. Но это уже другая история и проблема для завтрашнего дня Дазая. — Но мы можем держать животных. Это мой дом.       И он по-прежнему предпочитает просить прощения, чем разрешения, особенно если это связано с расспросами его восхитительного опекуна о домашних животных. — Дазай…       — Я поговорю с Мори, — говорит он.       Тот факт, что он охотно свяжется с этим человеком, красноречиво говорит о том, как отчаянно он желает этих перемен, этой крошечной, но значимой революции, и Чуя слышит его.       Чуя закатывает глаза так сильно, что может чувствовать нарастающую головную боль.       Он не совсем слеп: кот симпатичный. Он такой крошечный и голодный, что сердце Чуи сжимается каждый раз, когда он смотрит на бедное создание, которое практически забирается в миску. Дазаю приходится приглядывать за ним, чтобы он не утонул в молоке. И он также дважды чуть не заснул в упомянутом молоке.       Учитывая все обстоятельства, усыновление животного — это ещё не конец света, полагает он.       Однако дело в том, что Чуя никогда не думал о том, чтобы завести домашнее животное с парнем, поскольку его отношения никогда не длились достаточно долго, чтобы даже упомянуть об этом, чтобы выиграть золотую рыбку на летней ярмарке.       В отличие от своих друзей, он не вырос в семье с домашними животными.       У Верлена была пушистая, избалованная тряпичная кукла по имени Снежок с ежедневной процедурой ухода в 34 шага и крошечными шляпками в тон костюму Рембо, но в основном они жили в Париже.       Коё никогда не хотела делить своё драгоценное личное пространство с "гремлинами, которые оставляли волоски по всему её дизайну". Работа модельера никогда не считалась с домашними животными.       Но, если Чуя должен быть честен, он видит, как Хиёко может принести пользу психическому здоровью Дазая.       И, возможно, такая нормальность придаст Дазаю именно тот импульс, в котором он нуждается. Возможно, это то, что им обоим нужно: капля стабильности, момент блаженной домашней жизни после всей этой драмы.       Итак, Чуя смотрит на кота и проводит рукой по лбу. Он может признать поражение, как только посмотрит ему в лицо.       — Ты уверен?       Дазай кивает. — Я уверен.       — Прежде всего, тебе нужно будет отвезти малыша к ветеринару и убедиться, что с ним всё в порядке.       Дазай улыбается, его голос смягчается к концу переговоров. Хиёко продолжает мурлыкать, как чёртов дизельный двигатель, под поглаживания мужчины, и Чуя не может не растаять от этого звука — знакомого, исцеляющего звука. Говорят, мурлыканье обладает целебными свойствами, и на этот раз Чуя надеется, что слухи правдивы.       — Я знаю, — тихо говорит Дазай.       — Ты будешь отвечать за смену подстилку. И я не шучу: ты должен отвести его к ветеринару прямо сейчас.       — Конечно, Чиби.       Чуя вздыхает и смотрит в потолок, и набирается смелости игнорировать ласкательное имя. Боже, он хочет, чтобы Дазай перестал называть его Чиби. Больше всего его бесит то, что он не по-настоящему ненавидит это. — …Тогда, думаю, кот может остаться. — Пауза. — Временно.       Они оба знают, что это совсем не временно. Как будто он понят, Хиёко мяукает. Это звучит как Ацуши, думает Чуя; мурлыканье, мяуканье и всё такое очаровательное.       Без колебаний Дазай берёт кота за шкирку и укладывает его обратно на руки. Белые капли молока пачкают его рубашку, но Дазай, кажется, не возражает. Звуки прекращаются, сменяясь громким, душераздирающим мурлыканьем.       И тогда Дазай смотрит на Чую огромными щенячьими глазами и дрожащей нижней губой.       — Неужели…?       Сердце Чуи сжимается.       Возможно, он мало что знает о биологии и импринтинге, но что он знает, так это то, что этот кот засыпает в объятиях Дазая, как будто ему там самое место, и что он никогда не видел, что Дазай дерётся так, словно его жизнь отчего-то зависит. Как будто от этого зависит его жизнь, ха. Чуя должен признать, что определённая святость пронизывает такое предложение, когда оно используется человеком, который вообще никогда не ценил своё существование.       Теперь это кажется грёбаным преступлением — разлучать их.       Вопреки распространённому мнению, Чуя не бессердечный монстр.       — Да, ты победил, — говорит он, проводя рукой по волосам, убирая чёлку с лицо со смесью весёлого раздражения и робкого возбуждения. — Оставь этого чёртового кота у себя на несколько дней, посмотрим, как тебе понравится, когда он вцепится когтями в твои книги.       — Всё в порядке.       Чуя делает шаг вперёд. — И он будет спать на твоих свитерах.       В этот момент лицо Дазая освещается светом.       Он пересекает комнату уверенными шагами, всё ещё с котом в руках и со своей красивой, беззаботной улыбкой, и Чуя не может не улыбнуться в ответ.       Он накрывает щеку Чуи одной рукой и притягивает его для поцелуя. Поцелуй весеннего типа, потрескивающий, тёплый и нежный. Хотя Дазай не подходит слишком близко, всё ещё поглощённый тем, чтобы держать кота в безопасной колыбели свой руки, Чуя всё ещё окутан его запахом. Он вдыхает его, лёгкие наполняются тем знакомым запахом, который уносит его домой.       — Твоему коту нужна ванна, Скумбрия, — он хмыкает, полуулыбаясь, касаясь губ Дазая, пока тот говорит. — Он воняет.       Несмотря на это, Чуя готов игнорировать вонь канализационной воды и грязи, пока Дазай так нежно целует его, скользя пальцами по его подбородку.       Слишком захваченный моментом, он даже не возражает, что Хиёко проснулся и попытался вырваться из хватки шатена. Чёртов кот начал кричать об убийстве, как только его внимание сосредоточилось на Чуе.       Но ему всё равно, когда Дазай зажимает его нижнюю губу зубами, его рука скользит к основанию шеи Чуи, пальцы запутываются в рыжих прядях. Чуя стонет в ответ на поцелуй, тая в нём.       И... чёрт. Разве это справедливо, что он влюбляется в мужчину, стоящего перед ним, тысячу раз на дню? Каждый раз, когда он понимает, что влюблён, это поражает его, как в первый раз.       Его колени дрожат каждый раз, когда Дазай целует его вот так; как будто он нежно задвигает его своим языком.       — Спасибо, — шепчет Дазай.       Чуя хмыкает.       Как будто у него было какое-то право голоса в этом вопросе, когда Дазай вот так смотрит на него и вот так целует. Вот так. В ответ он поднимает руку, чтобы дотронутся до кота — ожидая, что дерзкий маленький зверёк ответит царапаньем или шипением, и улыбается, когда он этого не делает.       Всё тело Хиёко вибрирует от восторженного мурлыканья, все хрупкие косточки, мягкий мех и огромные уши.       — Пожалуйста, — шепчет он.       — Это значит больше, чем ты можешь себе представить.       Чуя улыбается. — Я знаю.       Он чувствует себя намного легче, немного счастливее, когда Дазай целует его, как будто недавние ссоры и секреты — не что иное, как далёкий кошмар.       Хиёко выглядит объективно симпатично, несмотря на очевидную дикую натуру, которая всё ещё проявляется в деталях — в нечёсаной шерсти, ярко-рыжем цвете под пятнами грязи и в том, как он ориентируется в окружающем мире, даже когда его маленькая головка окунута в молоко. В чём-то, а затем и в других отношениях, это напоминает ему Дазая.       Неделю спустя Чуя дремлет на диване, а Хиёко уютно устроился у него на животе. Он лишь наполовину осознаёт, как кот продолжает мурлыкать и мять, запутывая свои коготки в его свитер из ангоры. Если быть точным, он украл большой пушистый свитер у Дазая в начале их отношений, так что теперь он принадлежит ему. Ищущие хранители.       Несмотря на головокружение, он чувствует, как рука Дазая гладит его волосы, прежде чем понимает, не без секундной задержки, что мужчина сел на край дивана.       У Чуи есть склонность беспорядочно раскинуться, как морская звезда, во время сна, и Дазай никогда не просит его подвинуться. Честно говоря, Дазай вообще никогда не двигается слишком много.       — Милый?       Даже после всего этого времени, проведённого вместе, даже в полусне, сердце Чуи всё ещё сжимается вокруг ласкового имени.       Он думает, что ответил, назвав имя Дазая, но с таким же успехом это могло ему присниться.       — Чуя, ты не хочешь перенести Хиёко и лечь спать? Ты спишь.       — ‘Сё в порядке.       — Посмотри на меня. — Чуя слышит самодовольство в голосе Дазая даже сквозь перену сонливости, и это заставляет его застонать в подушку. — Чуя даже не хотел кота.       — Что ты имеешь в виду? — Он бормочет, сонный и только наполовину проснувшийся. — Хиёко — наш кот.       И это история о том, как Накахара Чуя и Дазай Осаму стали родителями. Как и все первые разы, это страшно, волнующе и странно.       Это перемена.       И когда они вместе засыпают на своём диване, в своём доме и со своим котом, свернувшимся калачиком на животе Чуи, рыжеволосый вяло задаётся вопросом, продлится ли это счастье. Он хочет, чтобы это длилось вечно.       Потому что впервые за долгое, очень долгое время Чуя может без колебаний заявить, что он снова доволен. Хиёко делает его счастливым. Его друзья делают его счастливым.       Дазай воплощает начало и конец его счастья.       Каждый день Чуя обещает себе, что будет дорожить этим маленьким уголком покоя, который они создали.       Он хочет верить в это так сильно, что пропускает едва уловимую перемену — слёзы, соль, штормовой океан — в запахе Дазая.

_________

      У Дазая нет чёткой картины будущего.       За его энергичным, внешне организованным отношением ничего в его будущем не решено, не спланировано и не высечено на камне. Большая часть такой неуверенности проистекает из того факта, что он не уверен, что у него будет будущее. Так же, как Хиёко или его встреча с Чуей, он большую часть времени импровизирует.       Проживать свою жизнь по одному импровизационному трюку за раз никогда не было легко, и это часто застаёт его врасплох, но, по крайней мере, это делает ползание по дням интересным.       В последнее время он часто чувствует себя таким образом; безжизненным. Усталым. В эти дни стало труднее игнорировать тяжесть существования.       Вся еда на вкус как песок.       Сотня чашек кофе не помогут ему уснуть.       Он спит только с Хиёко, свернувшимся калачиком рядом с ним в гнезде Чуи, с любящими руками его парня, перебирающими его волосы, и рыжеволосым, шепчущим ему на ухо всякие нежности.       Поскольку беспокойство нарастает в нём день за днём, он может дышать только тогда, когда ему запахи Одасаку или Чуи позволяют.       Не обращая на это внимания, Дазай приписывает своё беспокойство необходимости идти в ногу с жизнью и учёбой в университете. Рампо регулярно превосходит его на пробных экзаменах, набирая полные баллы, как будто это детская забава. Почти все надирают ему задницу. Он не может сосредоточится.       Всё в этом беспокоит Дазая. Какой смысл быть вундеркиндом, если он не может функционировать? Какой смысл в его мозге, если он отказывается работать?       В конечном счёте, Рампо делает так, чтобы это выглядело легко, потому что он всегда самый умный и отзывчивый человек в комнате.       Поскольку даже малейшие движения истощают его силы, альфа винит в тяжести, которая овладевает его суставами, меняющуюся погоду. Он винит в беспорядках нестабильную, вечно беспокойную городскую жизнь с её людьми, загруженными улицами, пробками и громким шумом. Однако в глубине души он знает причины этой боли. Он чувствует, как это приближается, крадётся. Это. Он распознаёт знаки по всем своим мышцам, ноющим суставам, беспокойному настрою.       Но он также отказывается зацикливаться на этом лежащем в основе чувстве болезни. Если у него начинается лихорадка, значит, так тому и быть. Это его не остановит.       Каждый день он подавляет желание провести день в постели и сосредотачивается на хороших вещах.       Он сосредотачивает свою энергию на Чуе и Одасаку. На Анго, на его учёбе и на дружбе — которую Дазай пытается наладить, не без того, что встречает определённое сопротивление с другой стороны — с Ацуши и Акутагавой.       Тем не менее, он и Чуя не ходили на настоящее свидание с тех пор, как расстались. Вот почему Дазай предложил отвести рыжеволосого в Люпин, познакомить его с тихой атмосферой заведения и великолепным выбором вин: чтобы на время забыть о собственном чувстве тошноты и качественно провести время со своим парнем.       — Самое время познакомить тебя с моим островком спокойствия, — сказал Дазай. Чуя следует за ним. Итак, было решено.       Всегда действуя как безопасная гавань в мире, окрашенном в окисленные, ужасающие тона, Люпин сопровождал большую часть его взрослой жизни.       Это показало, как он вырос из мальчика, едва достигшего совершеннолетия, в мужчину с домом, парнем и котом.       Не так давно Дазай Осаму был аутсайдером. Он был линией на песке, он был невидим. Теперь Дазай может похвастаться определённой стабильностью, какой бы хрупкой она ни была.       Иногда он задаётся вопросом, могли ли бармены в Люпине — среди красноватых кирпичей, чёрно-белых фотографий, заполняющих комнату, и тёплого света, который составлял ему компанию на протяжении многих лет — когда-нибудь представить, что беспомощный пьяница, за которым они ухаживали до взрослой жизни, однажды избавится от своей посредственности.       Он задаётся вопросом, был ли сам бар, с его невидимой душой, так же удивлён, как и он.       Одасаку всегда говорил, что однажды Дазай найдёт свой собственный смысл жизни.       Со временем Анго засомневался в этом.       Но Дазай… чёрт. Дазай никогда не осмелился поверить в это, ни разу.       И всё же он здесь, с сердцем в руке, ведёт Чую вниз по лестнице пустого подземного бара.       Голубые радужки Чуи сияют, становясь почти фиолетовыми в тусклом оранжевом свете заведения, а его закатно-красные пряди обрамляют лицо, когда он оглядывается вокруг с приоткрытыми губами и благоговейным любопытством.       Когда он смотрит на своего парня, который слишком занят осмотром заведения, чтобы заметить, как Дазай смотрит на него с беззащитным обожанием, губы шатена кривятся в улыбке.       Его рука находит руку Чуи, переплетая их пальцы вместе, когда он ведёт другого в комнату и в свой любимый уголок за стойкой. Его место. Чуя машинально наклоняется ближе к нему, позволяя Дазаю наклониться и запечатлеть быстрый поцелуй на рыжих волосах.       — Так это и есть знаменитый бар Люпин, — шепчет Чуя почти про себя.       Вырванный из контекста, интерьер Люпина может показаться не такой уж редкостью — просто ещё один подвальный бар в Гинзе с его небольшим пространством и уютными нишами, наполненными джазовой музыкой. Запах чистого белья, дерева и сладких свежих фруктов для коктейлей наполняет комнату.       Тем не менее, это место источает очаровательную ауру. Каждый раз, когда Дазай спускается по лестнице, на него накатывает чувство умиротворяющего спокойствия. Даже сейчас он испускает вздох, опустошая свои лёгкие.       — Тебе нравится? — Спрашивает он. Чуя качает головой.       — Это... тихо, я думаю.       Смех срывается с губ Дазая. — Ага. Сегодня они закрыты, но я попросил владельца открыть только для нас.       Это происходит не в первый раз. Ночной бродяга, страдающий бессонницей, он всегда любил останавливаться в Люпине, когда на город опускается тишина и вокруг становится тихо. Мягкий джазовый плейлист убаюкивает его самые бурные мысли.       Только сегодня он не один.       — Это уютное местечко, — в конце концов отвечает Чуя, находит табурет и плюхается на него — одна нога полусогнута, оба локтя на стойке. Он выглядит расслабленным, как будто он всегда принадлежал бару; как будто он всегда был частью жизни Дазая. — Это очень похоже на тебя.       Брови Дейза поднимаются. — Неужели?       — Ага. Тёплые цвета, приятный запах. Трудно найти, но легко полюбить. — Чуя одаривает его мягкой улыбкой. — Редкий, и немного мрачный.       С сердцем, наполненным гордостью, Дазай заходит за прилавок.       Он берёт два чистых бокала, свою бутылку виски и полную бутылку красного вина, которую он уже купил специально для Чуи. Оно насыщенное, сочное, сладкое. У него есть предчувствие, что Чуе оно понравится.       — Тебе что-нибудь особенно нравится? — Спрашивает он, откупоривая бутылки с видом пострадавшего человека, который делал это годами.       В кои-то веки он наслаждается возможностью побаловать своего парня в месте, которое тот обожает и считает своим домом вдали от дома. Домом вдали от объятий Чуи.       — Всё, — отвечает Чуя. — Винтажная атмосфера и джазовая музыка тебе подходят. — Омега поворачивается, чтобы долго посмотреть по сторонам, прежде чем посмотреть на Дазая. Он опирается подбородком на сжатый кулак, устраиваясь поудобнее на стуле. — И ты знаешь, как себя вести. Я никогда не видел тебя таким непринуждённым вне дома.       — Одасаку, Анго и я часто остаёмся после закрытия Люпина, и мы можем просто перекусить сами. — Дазай подмигивает. — У нас есть номер владельца.       Глаза Чуи блестят. Веселье согревает его взгляд, но есть что-то ещё, смягчающее интенсивную, яркую синеву его радужек. Его губы приподнимаются, острые и манящие. — Это горячо.       Сердце Дазая замирает.       Чуя обозвал его тысячью именами за время их отношений, но горячо всё ещё заставляет его сердце замирать.       — О, неужели? — Он дразнит, волчья ухмылка быстро расползается по его лицу. — Расскажи мне больше.       — У тебя есть ключи от подземного бара.       — Хм.       — Это очень горячо с твоей стороны, если хочешь знать моё мнение.       — Боюсь, меня это не заводит, только если повезёт. — Он пожимает плечами, но улыбка остаётся на своём месте — режет лицо, растягивает щёки. — Владелец — хороший парень, и он доверяет нам до тех пор, пока мы просим заранее. Но да, я знаю, где находится выпивка.       — У тебя есть здесь счёт?       Шатен напевает в ответ, наливая вино Чуе и виски себе.       Грубо нарезанный шарик льда, который он положил в свой бокал, переливается под оранжевыми огоньками, постукивая, когда Дазай наполняет свою порцию янтарной жидкостью.       — У Мори здесь свой счёт.       Игривый настрой Чуи падает. — О.       — Не то чтобы он когда-нибудь появлялся, конечно. Он просто покрывает мои расходы — он и руководители, как ты знаешь.       — Значит, ты на счету Портовой Мафии.       — Я на счету Портовой Мафии. — Дазай кивает, подвигая бокал Чуи через стойку. — Это тебя беспокоит? Это кровавые деньги.       Глаза Чуи сужаются.       Он принимает бокал, обхватив его обеими руками, но не перестаёт смотреть в глаза Дазаю. Он не отворачивается ни на секунду, когда говорит: — Нет, я так не думаю. Тебя это беспокоит?       — Предпочёл бы я не связываться с Портовой Мафией? Конечно. Если бы я мог жить любой другой жизнью, я бы так и сделал. — Дазай делает глоток и причмокивает губами. Люпин всегда хранит лучшие бутылки, выдержанные, насыщенные, почти горькие, которые ему нравятся. Он снова наполняет бокал, пока занимается этим, и бокал звенит с позвякивающим звуком. — Но держаться подальше от них, время от времени появляясь, чтобы подписать несколько документов, сослужит им хорошую службу. Я предлагаю им своё сотрудничество и ожидаю чего-то взамен.       Что означает: Мори не беспокоит его и подписывает чек всякий раз, когда Дазаю это нужно.       Хмыкая себе под нос, Чуя вертит вино в бокале. — Ты уверен? Можно сказать, что это твоё наследие. То, что сделали твои родители. Ты уверен, что с тобой всё в порядке?       Наследие. Это слово заставляет Дазая надуться.       Дазай Осаму из Портовой Мафии, ха?       — Портовая Мафия была любовницей моего отца, — говорит он ровным голосом. Он смотрит на дно бокала пустыми глазами, взвешивая слова. — В конце концов, этот ублюдок умер за неё. Моя мать тоже. Это никогда не было моим наследием.       Ты можешь стать принцем Йокогамы, однажды сказал ему Мори, если, конечно, станешь Боссом.       Но для Дазая организация существует исключительно как огромное напоминание о том, что он никогда не знал своих родителей и никогда не узнает. Впоследствии он никогда полностью не узнает себя.       — Я унаследовал грехи своих родителей, — тихо говорит он. Вкус виски свежий и роскошный, взрывающийся на его вкусовых рецепторах. — Мори платит за моё пьянство и пороки взамен. Он заключил неплохую сделку.       Джазовая музыка заполняет тишину. Дазай занят своим напитком — допивает первый и быстро наливает себе второй полный бокал, всё ещё стоя за стойкой. Надув губы, Чуя обдумывает разговор.       Дазай тихо обходит стойку со бокалом в руке. Он падает на пустой табурет рядом с другим.       В ту же секунду, когда он садится, Чуя кладёт голову на его руку.       — Ты можешь быть кем угодно, пока ты счастлив, — в конце концов говорит Чуя. — Это то, что важно для меня.       — Я не заинтересован в том, чтобы возглавлять Портовую Мафию. Я тебе это говорил.       — Ты также говорил, что станешь боссом для меня.       Верно, размышляет Дазай, его плечи слегка ссутулились. Он складывает одну руку, опустив взгляд вниз, пытаясь точно определить эмоции, бурлящие под поверхностью разговора. Он действительно так сказал.       — Я бы сделал это, чтобы обезопасить тебя, — исправляется он. — Хотя, как уже было сказано... в тот день, когда я скажу, что хочу быть связанным с мафией по любой причине, Чуя может с уверенностью предположить, что меня похитили.       Чуя слегка игриво толкает руку Дазая головой. Он также делает первый глоток вина, почти застенчиво касаясь губами края своего бокала. Они оба не комментируют тот факт, что Дазай уже допил свой второй бокал — хотя он готов поспорить, что Чуя заметил, как быстро он проглотил алкоголь.       — Приятно это знать, — говорит Чуя. — Я тоже этого не хочу.       — Я не хочу Портовую Мафию, Чуя. Мне не нужно ни семейного наследия, ни империи. И я не хочу никого другого — если это то, о чём ты всё ещё беспокоишься. Я хочу тебя.       — Я... — Чуя вздыхает, его поза опускается, когда он опустошает лёгкие. — Да. Признаю, что беспокоился о твоём Одасаку. Но он классный.       Это признание вызывает ухмылку у Дазая. — Я же тебе говорил.       — Он готовит хороший карри.       — Ему потребовалось некоторое время, чтобы усовершенствовать рецепт, но мы с Анго были хорошими лабораторными крысами, — говорит он. — В первых попытках было что улучшить. Определённо.       Чуя усмехается. — Но он добрался сюда.       — В конце концов. — Дазай тихо смеётся. — Я никуда не собираюсь, Чуя. Не к Одасаку, и уж точно не в Портовую Мафию. Я же сказал тебе: ты — моя конечная цель.       Чтобы подчеркнуть свои слова, и потому что что-то подсказывает ему, что его парню нужен физический контакт после всех проблем, через которые прошли их отношения, Дазай наклоняется, чтобы поцеловать другого в голову. Его губы скользят по гладким волосам, касаясь шелковистой мягкой чёлки, обрамляющей лицо его парня.       Он чувствует, как Чуя вздрагивает под ним.       — Ты сказал это в доме моих родителей.       Дазай кивает. — Ты помнишь.       — Конечно, я помню. Но с тех пор столько всего произошло, и мы оба были говнюками. — Голос Чуи дрожит, когда он крепче сжимает бокал. Бледные пальцы, красное вино. Дазай чувствует, как он напрягается под его рукой, под его губами. — Мы так много ссорились, ‘Саму. И речь шла не о делах по дому или прочем дерьме— речь шла о серьёзных вещах.       Дазай опускает голову, зарываясь носом в волосы Чуи, вдыхая запах их шампуня, когда рыжеволосый ставит бокал обратно на стойку.       Сладкий аромат кокоса и ванили вызывает у Дазая головокружение. Он напоминает ему о лете, о далёких каникулах. Несмотря на то, что его тело бунтует, запах пробивает его до самых внутренностей с неестественным чувством тошноты. Он сглатывает, облизывая губы.       — Мы также помирились — шепчет он.       Нет необходимости говорить тихо, но момент кажется слишком священным, чтобы делать что-либо, кроме шёпота. Чуя трётся щекой о руку Дазая, мурлыканье вырывается из его рта.       — Да, мы так и сделали. Но ты больше не говорил о долгосрочных планах.       — Потому что я хотел дать тебе немного пространства, — говорит Дазай. — После того, как ты узнал об Одасаку, мне и Мори.       — Ты волновался?       — Конечно, я это делал. Потому что я всё ещё хочу, чтобы ты был моей парой, но я понимаю, что моя естественная связь с Одасаку могла разрушить мои шансы с тобой. — И это отстой, потому что он не хочет ничего, кроме связи с Чуей. То есть романтическом плане. Это отстой, но он не может заставить Чую быть с ним. — Поэтому я не хотел торопить события.       Чуя на мгновение замирает, прижимаясь к нему. — О.       Да, размышляет Дазай, бросая на него косой взгляд. О, действительно.       Чёрт знает, что он заставил другого парня подумать, своими дурацкими сигналами и, честное слово, ужасом от того, что он растратил то, что только что заработал обратно.       Но недавно он кое-чему научился, и это тому, что общение может иметь решающее значение.       — А ты думал, что я делал, любимый? — Он подталкивает его локтём, прежде чем сделать новый глоток виски. Это немного заглушает беспокойство, разглаживая тугую паутину напряжённых нервов.       — Я подумал, может быть, для тебя всё изменилось. Поскольку у тебя уже была естественная связь с Одасаку, я подумал—       Дазай тихо вздыхает, наслаждаясь запахом Чуи. — Это две разные вещи.       — Я знаю, — уверяет его Чуя. — Теперь я это знаю, и всё в порядке. Но связь — это слишком много для многих людей, и я не могу представить, на что могут быть похожи две связи.       — Я обещаю тебе, для меня ничего не изменилось.       — …Так ты всё ещё связал бы меня узами?       Сердце Дазая замирает.       И он ответил бы, если бы мог, но Чуя продолжает говорить — он разглагольствует, взволнованный и запинающийся в собственных словах. — Потому что меня бы это устроило, понимаешь? Думаю, я готов, и я никогда этого не боялся — да, я думал, что метки связи — это тупое дерьмо. Душа, разделённая на два тела? Укусить, как чёртовое животное? Дай мне передохнуть. Но потом появился ты и...с тобой? Думаю, даже укус был бы нормальным. Даже сейчас. То есть, если ты хочешь меня.       Дазаю требуется секунда, чтобы осознать значение слов. Чуя умолял пометить его; даже сейчас. И это не просьба, высказанная в пылу оргазма или ослеплённая потребностью в тепле.       В этом нет ничего иррационального.       И Дазай понимает, что ему следовало подождать, что это произойдёт, но просьба всё ещё ставит его в тупик. Потому что тонкая грань разделяет честность и жестокость, и иногда он не в состоянии распознать это.       — Я бы не стал делать это прямо сейчас.       Вишнёво-красный оттенок окрашивает щёки Чуи. Румянец поднимается до кончиков его ушей, когда он отстраняется. — Эй, я не имею в виду здесь-здесь.       — Ну, слава богу, — отвечает он, и в его словах слышится резкий сарказм.       Он замечает отточенность собственного голоса — ах, как жестоко это звучит — только тогда, когда видит, как на лице Чуи вспыхивает боль. Фактический вес его слов доходит до него секундной задержкой, когда он понимает, что голубые глаза, уставившиеся на него, широко раскрыты и удивлены.       — Ну, нет необходимости говорить это как мудак, понимаешь? — Голос Чуи ломается на грани, когда он хихикает. Нервозность, сквозящая в его тоне, звучит так, будто гвозди скребут по классной доске. — Я понял. Мне не следовало спрашивать—       Голос Омеги, однако, затихает, превращаясь во вселенную раздражённых сомнений. И Дазаю хотелось бы удариться головой о стойку бара.       Идиот.       Он такой идиот.       — Подожди, нет, прости, — говорит он. Он с трудом подбирает слова и смелость, чтобы объясниться. — Я имел в виду, да, теоретически, я бы это сделал. Конечно, я сделал бы. Но не сейчас. Я имею в виду, не сегодня. Или завтра.       Прикусив нижнюю губу, Чуя смотрит на свой бокал, как будто он может найти утешение на дне напитка.       — Я не понимаю, — рычит он. Хмурое выражение его лица даёт Дазаю понять, что Чуя пробивает что-то у него в голове. Чёрт, может быть, рыжеволосый бьёт его, и у него были бы веские причины сделать это.       — Я хотел сказать, что сейчас я не могу быть для тебя достойной парой, — объясняет Дазай. — Я ещё не там— я даже не знаю, смогу ли я жить и как долго. И последнее, чего я хочу, это связать тебя узами и оставить.       — Ты бы не стал...       — Я не знаю этого. Я не могу этого знать.       Он ёрзает на своём табурете, поворачиваясь на стуле, чтобы лучше видеть рыжеволосого. Он надеется, что в его словах есть смысл, даже несмотря на то, что боится подобрать неправильные слова и упустить свои шансы раз и навсегда.       Каким смешным он, должно быть, кажется прямо сейчас. Мужчина, который никогда не чувствовал себя достаточно человечным, альфа, который ни во что не верил, умирающий внутри, когда пытается выбраться из гигантского эпического провала. Его сердце колотится в грудной клетке. Он сгибает пальцы, ладони становятся липкими от пота. Его нога выходит из-под контроля, и он не может остановить это.       Слава Богу, в нём всего два стакана виски, иначе он согласился бы перекусить из чистой паники и опьянения.       Чуя издаёт фырканье из глубины своего горла.       — Это не правда, — говорит он.       Глаза Дазая сужаются, и он наклоняется ближе к месту Чуи. Они сидят лицом друг к другу, на заднем плане плавно разворачивается джазовый плейлист Люпина. Дазай вздыхает. Чуя замирает, ожидая.       Хриплый крик саксофона наполняет тишину.       — Это правда, и ты это знаешь, — в конце концов говорит Дазай. Он взвешивает каждое слово. — Я хочу. Я ничего не хочу, кроме как провести с тобой остаток своей жизни — длинной или короткой, мне все равно. Но то, что произошло между нами, Мисимой, моим прошлым и расставанием, заставило меня понять, что я обязан рассказать тебе, кто я на самом деле, прежде чем мы будем связаны до конца нашего существования.       Пока он говорит, Дазай медленно закатывает рукав своей лёгкой кремово-бежевой рубашки. Он оттягивает хлопок в сторону ровно настолько, чтобы обнажить запястье.       Он видит, как Чуя вздыхает в тот момент, когда он снимает повязку, обматывающую его кожу, но продолжает: — Но я имел в виду то, что обещал, Чуя. Я имею в виду то, что я сказал твоей матери, когда мы были в доме твоих родителей. — Освобождённую часть его кожи покалывает, но он смотрит на Чую. — Я останусь рядом с тобой вот так, пока не стану тем, кого ты заслуживаешь. Полной личностью, которая хочет жить и которая способна это сделать. И тогда...       Он развязывает марлю, осторожно отрывая кусочек материала. Действие требует небольшого усилия и самых неловких трёх минут за всю жизнь Дазая, но он разорвал руками и зубами достаточно бинтов, чтобы знать, как оторвать зазубренный кусочек белой марли.       Кусок, который он отрывает, неровный и слишком большой для того, что он хочет сделать, но у него всё получится.       Когда он ищет глаза своего парня, у него опущены все стены и между пальцами только крошечная полоска марли. Здесь только он и его обнажённое, беззащитное сердце.       Он показывает свою ладонь, побуждая Чую положить в неё руку — и Чуя повинуется, понимая без слов. Его вытянутые пальцы дрожат, как крылья бабочки, такие нежные в объятиях Дазая.       — Накахара Чуя, ты лучший партнёр, о котором я мог мечтать.       Чуя кивает. — Ты тоже.       — И я был лжецом с эмоциональным запором на протяжении большей части наших отношений, но я делал всё, что мог, чтобы защитить тебя — и я был не прав. Но я обещаю, что однажды стану мужчиной, способным защитить тебя на твоих собственных условиях, — продолжает Дазай. Его голос звучит тяжело в пустом баре. Этого не могло произойти, но здесь, голос говорит ему; это должен был быть Люпин. — Я могу быть альфой для своего омеги. Твоей второй половиной. Сначала мне нужно помириться с некоторыми демонами, но я борюсь за это каждый день. Я стремлюсь к этому.       — Я вижу это, — обещает Чуя. Его голос звучит сдавленно, когда его глаза останавливаются на марле.       Дазай ободряюще сжимает его руку в ответ. Видит Бог, они оба нуждаются в ободрении. — Итак, я задаю вопрос своему лучшему другу и соучастнику преступления.       — Ты уверен?       Дазай нежно берёт Чую за руку.       — Да. Потому что, как ты, возможно, заметил мимоходом, я серьёзно люблю тебя.       Чуя хихикает. Оно мокрое, трещит по швам, но пропитано предвкушением, когда рыжеволосый бормочет, — я тоже.       Это признание придаёт Дазаю смелости продолжить. Оно придаёт ему смелости позволить своему сердце взять бразды правления в свои руки, позволяя словам вырваться на свободу.       — Ты знаешь меня до глубины души. Наши сердца тянутся друг к другу, и это по-прежнему поражает меня каждый день. Но мои падения очень низки, Чуя, — продолжает он. — Ты увидишь. Они пугающие, и они жестокие. Я планирую найти терапевтический путь, который подходит мне, и освободиться от призраков моего прошлого. На данный момент это незавершённая работа.       Чуя сглатывает.       — Ты делаешь всё, что в твоих силах, — шепчет он.       — Благодаря тебе я хочу жить, — уверяет он, его голос срывается. Он улыбается. — Думаю, я спрашиваю… в этом будущем, хотел бы ты быть моей парой и спутником моей жизни, даже если это может занять некоторое время? Если ты этого хочешь. — Его голос срывается. — Если ты возьмёшь меня.       Каждое слово кажется странно липким. Ему кажется, что он говорит под водой, мышцы его челюсти мутные и напряжённые — он застыл, но Чуя уже кивает. Он наклоняет голову и открывает рот, но ничего не выходит.       Но это нормально, потому что его глаза уже кричат да. Это всё, что Дазаю нужно знать.       — Ты спрашиваешь…?       — Выйди за меня замуж, — уточняет Дазай. — Однажды. Когда я почувствую себя лучше.       Губы Чуи приподнимаются. — Да, — бормочет он. — Да.       — Я прошу твоего терпения.       Чуя снова кивает. — Конечно.       — И я прошу твоей помощи, Чуя. Потому что я обещаю, что буду опираться на тебя. — Затем он сжимает руку Чуи и нежно берёт его безымянный палец между своими указательным и большим. — Всё, о чём я прошу, это чтобы ты тоже доверял мне свои слабости. Я обещаю, что не подведу тебя.       Итак, Дазай не планировал делать предложение.       Он ничего из этого не организовывал, но он чувствует каждое слово всем своим существом.       Серьёзность момента проникает в его кожу, каждая клеточка его тела тянется к его партнёру — его паре, его второй половинке. Что касается Дазая, то теперь они пара. Партнёры. Каждая клеточка его глубинного "я" умоляет богов позволить ему иметь это единственное хорошее, позволившее ему прожить достаточно долго, чтобы заслужить Чую.       Дрожащими движениями он завязывает материал в маленькое импровизированное кольцо, закрепляя его вокруг пальца Чуи. Это далеко не подходящее обручальное кольцо, но Дазай говорит себе, что это даже нельзя считать настоящим предложением. Это честное обещание, что однажды он сделает предложение.       Это обет вечной преданности, чего бы это ни стоило.       Так же, как и их отношения, это кольцо из марли перерастёт во что-то лучшее. Что-то красивое, что-то редкое.       Они будут пить остаток ночи, и смеяться, и они будут целоваться, потому что его парень-пьяница, Слизняк, не может удержать своё вино, и Дазай находит это восхитительным.       Они вызовут такси и заснут в своём гнезде, их ноги переплетены, а руки сплетены. Чуя размотает его бинты, снимая слой за слоем бесполезную марлю. Дазай позволит ему, потому что ему не нужны маски и щиты вокруг мужчины, которого он любит.       Но, на данный момент, он ищет только глаза Чуи. Когда его губы изгибаются в улыбке, Дазай видит все тёплые огоньки Люпина, отражающиеся в радужках глаз, которые он так хорошо знает.       Золото встречается с синим, и это так великолепно, что от торжественности момента у Дазая перехватывает дыхание.       — Всё в порядке, — бормочет Чуя, наклоняя голову в лёгком кивке. — Конечно, это так. Я верю в тебя, ‘Саму.       Дазай улыбается в ответ. — Это приятно слышать. — Его голос звучит мягко, когда он наклоняется ближе. — Тогда носи это обещание всегда с собой и подожди меня ещё немного.