Paperweight

      — Молодой господин.       Дазай бросает взгляд на мужчину, склонившегося в поклоне у двери. Он оценивает широкие плечи и величественный тон, переводя взгляд с седых волос на чёрный костюм с галстуком.       Золотая пуговица, приколотая к лацкану его пиджака, сияет под послеполуденным солнцем тем же бледно-золотым цветом, что и журавлики, запечатлённые на обоях сёдзи, которая выходит в частный сад, расположенный в глубине главного дома. Исторически Цушима был золотого цвета, но Дазай всегда был голубым.       — Хироцу. — Он останавливается перед дверью, наклоняя голову. — Ты хорошо выглядишь.       — Прошло много времени с тех пор, как вы вернулись домой, молодой господин, — отвечает мужчина. Это не обвинение, но звучит именно так. Хироцу всегда надеялся, что он дорастёт до своей роли, от преданного бо-чана — волчонка в море крови — до настоящего первого председателя. Что за глупое занятие — надеяться. Он был рождён, чтобы пренебрегать ожиданиями.       — Меня вызвали, — объясняет он, проходя мимо Хироцу. Подбородок высоко поднят, плечи напряжены. Его чёрное хаори развевается у него за спиной, накинутое на плечи. — Не то чтобы я хотел быть здесь.       Проходя мимо, он встречает ещё больше мужчин. Все они преклоняют колени при его появлении — строго одетые, верхняя губа дрожит от страха, лица скрыты за тёмными очками.       Мужчины стоят на коленях и ползают по полу, как тараканы, прижимая руки к неудобному гравию, которые соединяет внутренний сад поместья Цушима с частной зоной, предназначенной для Босса.       Дазай игнорирует их.       Он разговаривает только с Хироцу; в конце концов, Хироцу — единственное лицо, которое не является незнакомым. Человек, которого он называл дядей, который дарил ему копии исторических полей сражений и который дарил ему конфеты; названый брат его отца.       Он никогда не понимал, почему Хироцу не занял позицию лидера мафии после того, как старый сумасшедший ублюдок повесился. "Мои таланты, хотя и немногочисленны и скромны, лучше использовать к услугам способного босса", всегда говорил этот человек приглушённым голосом, который не оставлял места для его истинных чувств. Из всего, чему кьёдай его отца научил молодого Шуджи, осмотрительность была первым и самым важным уроком. Терпение и верности привели бы его к успешной жизни. И это то, что имеет значение, верно?       Чего-то добиться.       Добраться куда угодно.       Возможно, куда-нибудь далеко-далеко.       Но в тот день, когда Мори стал очевидным Боссом, Дазай перестал называть Хироцу "дядей".       И он задаётся вопросом, узнал бы Чуя его сейчас, в чёрном хаори и серых хакама, с волосами, заколотыми за правым ухом в подобии собранного авторитета. Лицом к лицу со своим прошлым. Лицом к лицу со своим опекуном.       К настоящему времени Чуя, вероятно, закончил работу, мысленно проклиная какого-нибудь клиента, который появился за пять минут до закрытия. Если он закроет глаза, Дазай сможет увидеть всё это: Чуя, направляющийся к своему мотоциклу. Заводит двигатель. Едет домой. Он заедет в магазин дальше по дороге, чтобы купить угощение для Хиёко и торт для Дазая. Он возьмёт бутылку красного вина для себя, напевая, что может побаловать себя.       Жизнь Чуи нормальная, и он понятия не имеет, на что готов пойти Дазай, чтобы защитить его, их обещания и дом, который они строят. Он бы сжёг мир ради него.       Он заходит в зал чайной церемонии и пересекает его, проходя мимо множества мужчин, сгибающих спины, и женщины в красном фурисодэ, прижимающихся лбом к татами. Его мать любила эту комнату, по крайней мере, так ему рассказали. Она разливала чай для гостей и демонстрировала своё мастерство в составлении икебаны.       Но Мори, ожидающий в своём кабинете, не любит цветы или чай.       Запах книг поражает первым, когда он переступает порог тяжёлой двери из красного дерева, удар швыряет его прямо в прошлое. Он резко констатирует с остальной частью дома, как будто попадаешь в кошмар. Полированный деревянный пол, унылая комната и Мори, сидящий за своим обычным столом, заваленным высокими стопками бумаг. Он такой же строгий, как и дом, воплощение организованности.       Тем не менее, он делает шаг вперёд. Он ненавидит эту комнату. Он сглатывает и движется, и каждый шаг — это упражнение в глупой храбрости. — Какого чёрта ты хочешь на этот раз?       — Я тоже рад тебя видеть, Дазай-кун.       Далее ничего не следует, только подчёркнутое молчание, истощающее терпение Дазая. Он смотрит на Мори и видит Мисиму. Его разбитая нижняя губа под ногой Дазая; его разбитая гордость и опухшее лицо.       — Итак, Мори-сан? Ты продолжаешь звонить. Моё терпение на исходе.       — А моё закончилось в тот момент, когда ты перестал отвечать на мои звонки, завёл себе кота и решил игнорировать свои обязанности. — В голосе мужчины есть резкость, которая заставляет Дазая вздрагивать, но его улыбка уступчива. — Тебе нужно время от времени показываться дома.       Его с Чуей дом.       Это всего лишь дом, который он унаследовал, кишащий призраками аквариума с акулами в доме, который его не интересует, но было бы неосторожно привлекать внимание к существованию Чуи. Есть много вещей, который Дазай отказывается перенять от своего опекуна, но он действительно научился осторожности. — Я здесь. Этого достаточно?       — Не совсем. — Глаза Мори сужаются. — Мы обсудим твою жизненную ситуацию. Твоего партнёра и твой так называемый дом.       — Оставь Чую в покое.       — Или что, Дазай-кун?       Всё ещё отказываясь подходить ближе, Дазай цепляется за лацканы своего хаори. У него нет власти над Мори; интеллект — ничто, когда ему не хватает средств превратить это в оружие.       Он лёгкая добыча, его мозг горит от запаха цветов, благовоний и трав.       — Садись, Дазай-кун.       — Боюсь, я не остаюсь, — бормочет он, под его вежливой улыбкой скрывается враждебность. — И я отказываюсь обсуждать Чую или мою личную жизнь с тобой. Это не касается Портовой Мафии.       — И всё же ты зависишь от денег, которые мы тебе даём, — напоминает ему Мори.       Голова Дазая наклоняется, чтобы избежать конфронтации.       Однажды он научился смотреть Мори в глаза. В любом случае, за надежду. На данный момент он прерывисто дышит, проглатывает свою гордость и сжимает кулаки так сильно, что у него трясутся плечи.       Он чувствует, как колючий взгляд мужчины разрывает его намерения на части.       — Что ты имеешь в виду, обсудить? Почему тебя это вообще волнует?       — Гильдия в действии. Мы, как организация, расширяемся на Запад. Как ты думаешь защитить своего омегу, если что-то случится?       — Я перейду этот мост, когда придёт время, — бормочет он.       Мори откидывается на спинку стула, лениво бормоча "это так?" себе под нос. Это оставляет Дазая висеть, сбитого с толку относительно того, куда движется разговор.       Его никогда не было легко воспитать — чтобы полюбить.       Одасаку и Анго спасли его из многих рек и похоронили его скандалы, когда он закатывал истерики в закрытых аптеках, колотя кулаками по железным ставням. Он обычно кричал в этих местах, напившись до бесчувствия, выпрашивая бутылку успокоительного, как сумасшедший.       Закрытые магазины уставились на него, молчаливые гиганты, размахивающие ключами к его спасению перед его беспомощным лицом.       Затем он наткнулся на бары, полные иностранцев, заплатив своим телом за горсть таблеток. Он согласился бы на такую смерть, подумал он, с болью в горле и затуманенным зрением. Воспоминание о том, как его кулаки громыхали по железу, взорвалось в его голове, усилив головную боль, беспокойство распространялось с каждым мгновением тишины, заставляя его чувствовать себя сумасшедшим. Вне досягаемости. Вне себя.       Просто клочок бумаги во время шторма, уносимый ветром.       Он помнит время до появления Чуи, как человек помнит кошмар: в беспорядочных воспоминаниях и всплесках тревоги, которые скручивают его желудок.       Мори всегда заботился о своих неприятностях, уничтожая их.       "Ты такой же сумасшедший, как твой отец, — говорил он, — но у тебя красота твоей матери".       Дазай всегда отмахивался от этого, отвечая, что не знал своих родителей, следовательно, не знал и себя. У других людей нормальные семьи, и они принимают такую чудесную удачу как должное. Семья и дяди Чуи нормальные, со своими святынями, традициями и обычным безумием.       Что у него есть?       Дазай ёрзает в ожидании, задыхаясь в тишине. — Послушай, давай просто будем откровенны. Я думал, что у Гильдии всё под контролем, — подсказывает он. — Я думал, что всё ещё на скамейке запасных, несмотря на то, что случилось с Мисимой. Что для меня было нормально—       — На данный момент, — Мори перебивает его. — Я думал, что ясно выразился; всё может измениться в любой момент. И ты сделал первый шаг с Мисимой. Какого это — впервые показать зубы? Тебе понравился прилив энергии?       Так и было. Да поможет ему Бог, он так и сделал.       Месть была сладкой на вкус, непорочной ко всему ужасному.       Дазай хихикает, но это безрадостно. — Ты к чему? Я регулярно посещаю занятия. Моя жизнь нормальная. Я выполняю свою часть сделки.       — Ты собираешь объедки с улицы, Дазай-кун. Это нормально, пока ты понимаешь последствия своих собственных действий и последствия для организации. Как иронично, что именно сейчас, из всего имеющегося времени, ты решил продемонстрировать намёк на потенциал. — Мужчина хмыкает, сканируя глазами Дазая. Он сухо сглатывает. Он знает, что стал выше, теперь, когда ему есть что защищать. — Я сам был удивлён. Я думал, ты бесполезен.       О, дерьмо. Его тело напрягается. Чёрт возьми.       — Я бесполезен, — говорит он, пытаясь отмахнуться от инсинуации усмешки.       — Кто ты есть, Дазай-кун, так это великолепный лжец. На самом деле, лучший из них.       Чувствуя себя неловко, он покачивается на носках и отказывается отвечать на удар. Всё будет хорошо, он пытается думать, Мори оставит его в покое. Он во всех отношениях гражданское лицо, Мори просто нравится видеть, как он пресмыкается.       Замученные и повреждённые гении — его любимая форма развлечения.       — Говоря об этом, я получил известие из твоего университета. Твои результаты тестов снизились?       Дазай сжимается от ужаса. — Нет, конечно, — немедленно говорит он. Мысль о том, чтобы опуститься ниже тройки лучших в рейтинге университетов, заставляет его дрожать. — Присутствие Чуи рядом помогает. Знаешь, он полная противоположность отвлечению. Он наставляет меня, он подталкивает меня к лучшему, так что тебе не нужно нянчится со мной. Это не твоё дело.       Может показаться, что это не так, но беспокойство и гордость кажутся Дазаю одинаковыми, когда дело доходит до достижений.       — Не нужно звучать так конфронтационно, Осаму, — голос его опекуна смягчается. Это мёд, но он разлагается, и его имя, окутанное этим тошнотворным звуком, заставляет Дазая вздрогнуть. — Как твой отец, я вижу, ты, наконец, становишься взрослым. Как редко и вдохновляюще в наши дни наблюдать за амбициозным молодым человеком. Возможно, лидером?       — Я не лидер, — умоляет он срывающимся голосом. Он никогда им не станет. Никогда. Никогда. — Меня не интересует Портовая Мафия, а дела с Мисимой были сугубо личными. Ты можешь оставаться на своём месте и быть спокойным; последнее, что я планирую — это революция.       — Это то, что я хочу услышать, — говорит Мори. "По крайней мере, пока ты так говоришь. Однажды ты станешь моим преемником".       От этой перспективы Дазаю хочется блевать. Но он политическая пешка и попрошайка, цепляющаяся за несовершенный баланс дипломатии и компромисса — и все знают, что нищим выбирать не приходится. Даже не осознавая этого, он отдал Мори победный ход. Поставь мат и иди нахуй.       Дазай поджимает губы. Он проиграл, но он не удивлён. — Допустим, я хочу, чтобы меня оставили в покое… что тебе нужно от меня, чтобы это произошло?       Потому что дело в том, что большую часть времени сделки Портовой Мафии — это скучные, почти нормальные, на-первый-взгляд-не-такие-странные дела.       Легко сойти за гражданского, потому что очень немногие люди укажут на него пальцем и скажут “О, да, твоя семья сфальсифицировала тот матч по сумо в 2021.”       Портовая Мафия не означает грандиозных трюков и экшена, достойного фильма — это значит жить с повседневными нарушениями закона. Это означает закрывать глаза на грязные деньги.       — Подпись, — тихо объясняет Мори.       Он подсовывает ему стопку бумаг, исписанных крошечными словами, лист за листом. Дазай делает шаг вперёд и принимает их, прочитав первые заголовки, смутно впитывая слова "строительная площадка", "оплата" и "полная свобода эксплуатации". На первой странице сшитого досье изображено растение из парка развлечений с видом на океан. Минато Мираи 21.       Его брови хмурятся. — Что это?       — Только разрешение на строительство в нынешнем районе Минато Мираи, — объясняет Мори. Дазай ни на секунду не купился на кроткую пренебрежительность его тона, он слишком привык к сделкам, в которых участвует Портовая Мафия, чтобы понимать, что документы не будут подписаны кровью. — Mori Corp спонсирует новое здание в этом районе с несколькими удобствами, которые нуждаются… в особом присмотре. Кто-то должен закрыть на это глаза. Тебе не о чем беспокоиться.       Нахмурившись, Дазай изучает документы.       Портовая Мафия его отца была пропитана кровью, убийствами, вовлечена в этот нескончаемый спектакль ужасной власти; мафия, которую Мори сформировал, работает с помощью обмена информацией, покровительства, контрабанды производителей искусства, поддельных книг и сомнительных разрешений на строительство. Ему неприятно признавать, что он предпочитает это. — Зачем я тебе нужен?       — Земля официально принадлежит тебе, Дазай-кун. То есть согласно завещанию твоего отца. — Мори с лёгкой усмешкой указывает на бумаги. — Правительство настаивает на том, чтобы выслушать твоё мнение.       — Я не собираюсь вовлекаться больше, чем уже.       — Я знаю. — Впервые на лице мужчины появляется зубастая улыбка. Он выглядит раздражённым — расстроенным своим отношением и плохим сотрудничеством, разочарован тем, что его способности растрачены в пустую, в то время как он мог руководить организацией. Не то чтобы кто-то, включая Мори, действительно хотел этого. Он слишком неуравновешен для этого. — Поверь мне, Дазай-кун, ты очень ясно изложил свою позицию. — Его взгляд блуждает снаружи: сад, преклонённые мужчины в чёрным костюмах и солнцезащитных очках. — Знаешь, есть люди, которые всё ещё ждут твоего возвращения, как только ты закончишь учёбу. Они называют тебя законным наследником.       Дазай усмехается. — Они могут подождать.       — Тогда позволь мне напомнить тебе, что ты можешь позволить себе говорить, потому что я защищаю твою свободу, — напоминает ему Мори. — Я плачу за твою так называемую нормальность, и ты, конечно, понимаешь, что убийства — просто детское развлечение. Если бы я хотел добиться твоего возвращения, я мог бы. Правительство оказывает давление в этом направлении. Что говорит Анго-кун?       — Он управляет ожиданиями со своей стороны.       — Хорошо. Я не жду благодарности, но минимальное сотрудничество было бы оценено.       — Ты перестанешь доставлять мне неприятности? Я здесь.       Мори улыбается — но в его улыбке есть подлая, горькая нотка. Его улыбки проникают под кожу. — Лучше поздно, чем никогда.       Дазай улыбается в ответ. О, пошёл ты, думает он. — Верно, — сказал он.       — Удостаиваешь нас своим присутствием, когда не слишком занят игрой в дом со своим парнем, — напоминает ему Мори, его глаза безмятежны, когда они изучают, как Дазай поправляет хаори на руках, притворяясь незаинтересованным, даже если он хорошо знает этот тон. Это тембр, которым он собирается появиться на похоронах, отдавая дань уважения как глава семьи. — Есть ещё кое-что.       — Что-то случилось на этот раз?       — Мураками-кун умер, — говорит Мори нейтральным голосом.       Как будто он не убивал человека, как будто подчинённый не грыз бордюр из-за приказа, который он отдал; и Дазай знает, что в глубине души эта кровь пачкает и его руки. Он знал, что Мураками создавал проблемы Исполнительному Комитету из-за каких-то сомнительных сделок, и ничего не предпринял. Фактически его словами были: действуй так, как считаешь нужным.       Может ли он нести ответственность за казнь человека, которого он не знает? Возможно ли, что, не занимая определённой позиции, поворачиваясь в другую сторону, он всё ещё принимает решения?       Тем не менее, он кивает. — Соболезную, — говорит он бесцветным голосом в попытке избежать чувства вины, скользящего в животе.       — Если ты хочешь сохранить своего кота, приди на похороны. Дети Мураками-сана учатся в начальной школе. Им не помешал бы кто-нибудь, чтобы подбодрить их. — Затем Мори улыбается — почти по-отечески, наклоняя голову набок. — Сделай это, и я оставлю тебя в покое на некоторое время. Кто знает, может быть, ты даже обнаружишь, что я увеличил твои карманные расходы, теперь, когда у тебя есть два питомца, с которыми ты можешь развлекаться.       И на этом разговор заканчивается, оставляя Дазая гадать, мученик он или просто дурак. На самом деле, он, вероятно, и то, и другое. Вдобавок ко всему, он марионетка, зависящая от пособия Мори, потому что работа на неполный рабочий день во время учёбы довела бы его до безумия. Ему нужно освободиться, ему нужно разорвать связи.       Быть самодостаточным никогда раньше не казалось стоящим многого, и он никогда не хотел полагаться на собственные деньги. Но у него также никогда раньше не было Чуи и Хиёко.       А, так он идиот. Но, поскольку он заканчивает тем, что сидит с Мори за ужином и ждёт, пока слуга нальёт ему чай, по крайней мере, он уверен, что делает всё это как Дазай Осаму.       Он сбросил кожу Цушимы Шуджи.       Он свободен.

_________

      Жизнь неожиданно хороша для Накахары Чуи.       У него есть всё: он любит свою работу; Фицджеральд позволил ему больше свободы в работе с кофейней, а это значит, что теперь это заведение практически принадлежит ему. Дазай вернулся в его жизнь, превращаясь из бывшего парня в парня, в… что-то вроде жениха, с оговоркой, что сначала Дазай поправится.       У него любящая семья и два дяди, которые регулярно получают экспресс-посылки от L’Éclair de Génie в Париже. Благослови их господь.       У него есть кот с птичьим именем (Чуя постепенно привыкает к этому) и группа друзей, которых он обожает.       Всё вышеперечисленное звучит здорово, не так ли? Замечательно. Неправильно. Кажущееся спокойствие заставляет Чую беспокоиться и готовиться к худшему. Он не привык к совершенству, и жизнь научила его, что Долго и счастливо — это недолговечная ложь. Долго и счастливо — это обман.       По крайней мере, всякий раз, когда он просыпается посреди ночи, подскакивая с колотящимся в горле сердцем и липкими ладонями, он видит именно то, что хочет: Дазая.       Его парень в их гнезде, храпит, вцепившись в простыни. Дазай спит, засунув руку под подушку, грудь тихо вздымается, а густые ресницы трепещут, когда он гонится за мечтой. Длинные конечности, выглядывающие из-под простыней, кудри цвета красного дерева, чистые бинты.       Тёмная чёлка Дазая — она отросла слишком сильно, теперь регулярно убирается разноцветными пластиковыми заколками за ухом мужчины — скрывает его лоб, но мышцы лица расслаблены.       Это зрелище успокаивает бешено бьющееся сердце Чуи.       У него есть жених.       У него есть будущее.       И часть Чуи не может поверить, что они станут парой. Он никогда не думал, что кто-то захочет его.       Он никогда не думал, что дойдёт до того, что ему придётся звонить Йосано и попросить экстренную контрацепцию после того, как он понял, что у них с Дазаем был незащищённый секс, и беременность — последнее, что им обоим нужно. Йосано не стала совать нос в чужие дела и пообещала держать Коё подальше от этого, но Чуя услышал смешок в голосе врача. Чуя, ты всегда был ответственным, сказала она. Не начинай действовать опрометчиво сейчас.       Однако всякий раз, когда кто-то обвиняет его в безрассудстве, разум Чуи обращается к их секретам. Самым большим. Его совесть обращается к Портовой Мафии и к Мисиме: к тому плохому, что натворил этот человек, и к преступлениям, которые совершил Дазай. Он пытается сравнить их ошибки: разбитые сердца и сломанные кости.       Но с Мисимой всё будет в порядке, о чём его мать с нетерпением сообщила ему по телефону.       — О! Кстати, Мисима-кун вернулся в город за своим сыном! Он говорит, что на него напала мафия.       Вот что она сказала. Казалось, она была в восторге от возможности поругать соседей, но желудок Чуи сжался в тот момент, когда новость обрушилась на него, как удар.       Услышав это имя и мафию, волосы на его затылке встали дыбом.       Он едва расслышал, как его отец застонал, "Конечно, мафия. Это что-то новенькое" на заднем плане.       — Он в порядке? — Чуя спрашивает только из беспокойства за Дазая.       — Он не может заткнуться по этому поводу, так что я бы так не подумал. Он продолжает говорить, что на него напала Синяя Лягушка.       — Чёрная Ящерица, дорогая! — Отец Чуи кричал на заднем плане.       — Лягушки, ящерицы, это всё совершенно одно и то же! — Защебетала Фуку.       Этот обмен репликами вызвал улыбку у Чуи, зная, как глубоко его мать обожала сплетничать и как яростно его отец презирал это.       — Я никогда о них не слышал, — солгал он. Дазай рассказал ему всё.       — Как и никто здесь, любимый, но попробуй объяснить это Мисиме-куну. У мальчика всегда была склонность ко всему драматическому, благослови его сердце…       Чуя закатывает глаза. — Ага, расскажи мне об этом. Но я рад, что он не серьёзно ранен.       — О, он действительно провёл некоторое время в больнице в префектуре Хиого, что-то в этом роде? Но несколько сломанных рёбер и сильный испуг никогда никого не убивали, — отвечает Фуку, явно отметая этот вопрос как не пикантный, следовательно, недостойный её внимания. — Люди говорят, что он вероятно, был избит якудзой за то, что поднял руку на хозяина. Ты знаешь, какой он. К сожалению, его бедная мать слишком смущена, чтобы рассказывать об этом во всем подробностях.       Да, согласился Чуя. К сожалению.       В конце концов, по крайней мере, никто не верил, что в этом замешана Портовая Мафия. Дазай не сделал из сына Мисимы сироту. Всё было хорошо.       Когда он сообщил Дазаю о разговоре, глаза альфы потускнели — он снова извинился, хотя Чуе больше нечего было прощать. "У нас всё круто", сказал он. Дазай снова извинился.       И в этом взгляде Чуя ещё раз понял, как глубоко Дазай сожалел о том, что позволил гордости и ревности взять над ним верх. Как сильно он сожалел о том, что связался с Мори.       Но это не делало его монстром; просто человеком.       Но он отвлёкся.       По крайней мере, прямо сейчас всё кажется прекрасным. Он прислоняется к стене, делая пятиминутный перерыв. Утреннее солнце ласкает его щёки, когда он слоняется возле кофейни, засунув руки в карманы и согнув одну ногу, чтобы прижать ступню к стене. Он поднимает голову, встречая солнце. Сегодня хороший день, думает он.       Ленивое чувство наполненности окутывает его, когда в кармане вибрирует телефон.       От: Скумбрия 🐥🐟       // Я скучаю по тебе 🐥       Губы Чуи приподнимаются.       Глупый, думает он, хотя в том, как его разум немедленно работает над ответом, нет никакой резкости.       Для: Скумбрия 🐥🐟       // Мы вышли из дома два часа назад LMAO       От: Скумбрия 🐥🐟       // Я знаю, ты прав.       Проходит секунда, прежде чем новая продолжительная вибрация сигнализирует о другом тексте:       От: Скумбрия 🐥🐟       // Я видел Чиби несколько часов назад. Я *знаю* это. Я помню это.       // Тогда почему кажется, что прошла целая жизнь?       Чуя усмехается себе под нос.       Возможно, Дазаю просто скучно на уроке, но это не меняет нуждающегося подтекста.       Машинально его пальцы скользят по шее. Однажды Дазай оставит метку на гладкой коже, сейчас скрытой чокером.       Поцелуй на чокере будет заменён чем-то решительным, проникающим до костей.       Дазай разорвёт кожу и пустит кровь, и их сердца встретятся: его начало и конец Дазая, и наоборот; история завершена. Круг замкнулся. Альфа и омега вместе создают баланс.       Встреча с Дазаем была революцией; ураганом и разрушительными переменами.       Улыбка Чуи всё ещё пересекает его лицо от щеки до щеки, пока он печатает:       Для: Скумбрия 🐥🐟       // …заткнись 😒💕       Про себя он благодарит всех богов за то, что остался один. Если бы он был здесь, Рю никогда бы не позволил ему услышать конец этого.       — Чёрт, — бормочет он себе под нос, мягко ударяясь затылком о неровную поверхность стены. — Подожди меня ещё немного, да? Кто вообще теперь говорит эту глупую чушь? Тупая Скумбрия.       Что за глупая просьба.       Чуя ждал бы его вечно. Один день, год, четыре года, четыре жизни — он будет сидеть в углу Дазая и ждать, пока не придёт время.       Пока он знает причины Дазая и пока он знает его сердце, он будет ждать.       Когда он возвращается в кафе, всё, чего он действительно хочет, это обнять Дазая.       ...Он хочет задушить Дазая.       Перенесёмся на несколько часов вперёд: день из относительно спокойного превратился в чертовски напряжённый. После, казалось бы, нескончаемого парада титулованных придурков и белых воротничков, просящих сложных заказов, Чуя готов приползти домой, зарыться в диване и остаться там в полной тишине. Он не может дождаться окончания этой смены.       Он моет раковину, следит за порядком в зале, заполненном студентами, сидящими за ноутбуками, и офисными работниками, принимающими деловые звонки, или просматривающих научно-популярные книги, только доставленные из библиотеки (большинство из них — вариации Акции для чайников или Как быть Самоуверенным 101).       Он хочет умереть, и последнее, что ему нужно — это новые неприятности.       Как по маслу, Дазай заходит в кафе чуть позже четырёх пополудни.       Он машет Чуе, когда тот небрежно бросает свою кожаную сумку на пустой стол. Чуя ухмыляется, следуя за его движениями.       Он выглядит таким легкомысленным академиком, претенциозным мудаком, в круглых фальшивых очках, тёмно-коричневой водолазке и коричневом тренче, который ниспадает до щиколоток. Бежевый и латте ему идут.       Хотя он собирается прикусить язык, прежде чем признать это, Чуе втайне нравится всё в этом наряде. Никому нельзя позволять выглядеть так непринужденно, опрятно и делать это мило.       И он может чувствовать себя немного неуместно одетым в своём жёлтом фартуке и высоком хвосте, но лёгкий дискомфорт исчезает, когда Дазай проталкивается через кафе, чтобы поприветствовать его ошарашенным "привет" и поцелуем в губы. Ему не нравится, что в кафе есть места, куда Дазаю не разрешается ходить.       По санитарным соображениям, согласно политике компании. Если бы только политика компании знала, что Чуя сделал в комнате для персонала после закрытия — что Дазай сделал с ним.       Большинство клиентов игнорируют обмен репликами, когда он наклоняется над прилавком и встречает Дазая на полпути для невинного поцелуя, но он всё равно замечает несколько скрытых взглядов. Кто-то бормочет "о-о".       Чёрт возьми, да, ого, думает он со свирепой гордостью, на мгновение беря Дазая за щеку. Мой парень чертовски очарователен.       — Ты один? Где Маленький Вампир?       — Семейный праздник с Ацуши и Диабло, — шепчет Чуя, нависая слишком близко к губам Дазая — и отступает назад, когда понимает, что они не могут целоваться перед битком набитым кафе.       — О? — Ухмылка Дазая мерцает весельем. — Я надеюсь, что они не получат слишком большого удовольствия, иначе это может закончится тем, что малыш Накаджима-Акутагава будет бегать по дому.       — Они оба омеги, говнюк.       — Я никогда не говорил, что они не могут усыновить, — отвечает Дазай. Чуя вздыхает, позволяя знакомому запаху мужчины окутать его. Его прикосновение холодное — странное такое — даже если улыбка Дазая тёплая. — И это тоже может быть по прихоти. Они могут увлечься всей этой семейной историей. — Его улыбка растягивается. — Я надеюсь на это. Я готов быть крутым, забавным дядей.       — Ты был бы странным дядей.       — Верно. Чуя — самый классный.       — Тупица, никто из нас не крутой, — стонет Чуя. Затем он тычет большим пальцем в сторону сумки Дазая. — Как прошёл университет?       — На сегодня всё, — отвечает он. Но он всегда так говорит. — Можно мне, пожалуйста, ванильный латте? И очень горячий— он ледяной.       Чуя сердито смотрит на него, теребя манжету своей униформы. — Не так уж и холодно. Ты в порядке? — Спрашивает он, рассматривая его, когда тот засовывает руки в рукава своей водолазки и прислоняется к стеклу полупустой витрины с тортами. — Ты выглядишь напряжённым.       Удивительно, но Дазай коротко кивает. Его круглые фальшивые очки (опять же: претенциозные) немного съезжают на переносицу.       — На самом деле я плохо себя чувствую.       Чуя хмурится. — Ты поел?       Альфа колеблется. — Я вчера выпивал в Люпине. — Его голос звучит настороженно, когда он добавляет: — Как ты знаешь.       Ага, видите? В этом и проблема. Чуя уже знает это, и ему не нужно напрягать какие-либо умственные мышцы, чтобы признать, что виски — это не блюдо, и понять, что Дазай не может питаться только алкоголем и кофеином.       Кроме того, это было двадцать четыре часа назад.       Дазай вышел со своими друзьями. Как это часто бывает, он поцеловал Чую в лоб и исчез за дверью. Вместо этого Чуя зарылся в своё гнездо с котом, рано лёг спать перед началом работы в 5 утра и приготовился к ужасной двойной смене в одиночку, поскольку Рюноскэ и Ацуши проводят романтический отпуск на Хоккайдо, а у нового заместителя не было достаточно аванса, чтобы прийти и помочь.       Глупый Фитцджеральд и глупый капитализм.       Чуя не может злиться на Сигму — сказал заместитель — потому что они милые и до смешного трудолюбивые, и они красиво заплетают волосы Чуи, когда он даже не может собрать их в приличный хвост.       Однако кое-что он может делать просто отлично, так это орать на Дазая за то, что тот всё время забывает поесть. Мужчина практически напрашивается на раннюю смерть.       — Осаму, — протягивает он угрожающе сладко, в то время как берёт банку и наливает молоко для заказа Дазая. — Любовь всей моей жизни.       Дазай застывает на месте. — Да.       — Что ты сегодня ел?       На мгновение Дазай прикусывает внутреннюю сторону своей щеки. Его колебание само по себе является ответом. — Я был занят.       — Настолько занят, что забыл, блять, поесть?!       Дазай сияет, указывая на свою грудь. — Ваш покорный слуга, настоящий гений! Разве Чуе не повезло?       — Ты понимаешь, что быть так называемым грёбаным вундеркиндом — не лучшая причина голодать, верно?       — Я забыл!       — Ты заболеешь, потому что твой желудок взвывает о чём-то более питательном, чем молоко, кофе и виски.       — Я просто не голоден, — говорит Дазай.       Глаза Чуи сужаются. Раздражение сводит его челюсть, как это всегда бывает, когда Дазай ведёт себя так, будто он выше — или, на самом деле, ниже — основных человеческих потребностей. Это оседает у него в животе.       — Ты причиняешь себе боль. — Он останавливается, подставляя банку с молоком под паровую палочку, и тут же сожалеет о своём предложении; проблемы Дазая научили его обходить определённые границы на цыпочках.       Но Дазай, кажется, не обижен, только ужасно раздражает, когда он ухмыляется, как будто умоляет Чую ударить его по лицу. — Да, Мам, — протягивает он.       — Я серьёзно, ‘Саму. Держу пари, ты даже воды не пил.       Дазай сглатывает. — Я делал—       — А, — прерывает его Чуя, поднимая указательный палец. — Нет, вода, которую ты проглотил во время душа этим утром, не считается.       Всё тело альфы, кажется, сдувается. Его плечи сутулятся. Туше, говорит его поза, даже если Дазай пытается вести себя вызывающе по этому поводу. — Я же сказал, я был занят.       — Дазай, серьёзно, я не буду давать тебе больше кофеина, если у тебя в желудке больше ничего нет.       — Что это должно значить?       — Выбери что-нибудь поесть. — Ах, точно. Он зажимается. — Бесплатно, конечно.       — …Прекрасно. Ты можешь сделать половину бисквита к моему латте?       — Ты съешь полноценный бисквит и сэндвич. И немного чёртовой воды.       Дазай надувается. — Это издевательство.       — Это жестокая любовь, — рычит Чуя, ставя чашку под кофеварку для приготовления эспрессо и начиная процесс, даже не взглянув на неё. Его пальцы нащупывают кнопки, как будто это вторая натура, и он даже не помнит времени, когда не знал каждую мельчайшую делать в заведении. Даже то, как булькает кипятильник, прежде чем густой кофе потечёт струйной вниз. Он знает об этом всё. — Чёрт возьми, Бог знает, что тебе нужно.       Даже при том, что он может видеть, как Дазай протестует — плаксивое "Чиби злой", без сомнения — альфа также проглатывает это, как только Чуя смотрит на него.       Он бормочет "отлично" себе под нос, и Чуя одерживает незначительную победу, где только может.       За последние несколько дней кожа Дазая приобрела тускло-серый оттенок, утратив розовое сияние, которое она приобрела благодаря гигантским усилиям Чуи по уходу за кожей. "У меня просто стресс из-за университета", говорил шатен, поскольку это хорошее оправдание. Назовите его глупым, но человеку кажется неправильным вот так унижать себя из-за оценки и дерьмового клочка бумаги.       — Саму?       — Хм?       — Ты в порядке? Ты практически зелёный.       — Я в порядке.       — Иди, присядь. Я принесу тебе еду и латте.       — Но я хочу посмотреть на Чую, — бормочет он, выпячивая нижнюю губу. Чуя надувает губу, уделяя мгновение, чтобы взглянуть на своего парня, хотя он всё ещё перемещается между кофеваркой и сиропами. Дазай улыбается ему в ответ, мягкий взгляд согревает его глаза, когда он опирается на стойку, подпирая ладонью щеку. — Я скучал по тебе.       Он вздыхает. — И я не хочу, чтобы ты уставал. Ты похудел?       Даже несмотря на то, что он занят и устал, Чуя всё равно хотел бы врезать Дазаю, когда тот хмурит брови. Это чёртовски смешно.       — Почему бы тебе не проверить это самому дома? Я бы хотел увидеть Чиби в костюме медсестры. — Несколько голов поворачиваются, сопровождаемые лёгким хихиканьем. Чуя хмурится.       Иииии это то, что другим клиентам не нужно было слышать.       — Я серьёзно. — Он не рычит, но это на грани. Дазай вздыхает в ответ, сдуваясь под напором агрессии.       — Нет, Чуя, я понятия не имею, похудел ли я.       — Тогда мы проверим. И мы также должны измерить тебе температуру — будет хреново, если у тебя поднимется температура.       Дазай отмахивается от предложения, зацепляя пальцем за ворот своей коричневой водолазки, чтобы поднять её выше рта — жест, который Чуя со временем научился распознавать. Дазай прячется. Он избегает любых попыток, чтобы о нём заботились.       На резком контрасте между водолазкой и золотой оправой фальшивых очков глаза Дазая кажутся налитыми кровью.       — В этом нет необходимости, — бормочет он, обращаясь к ткани. — У меня просто немного кружится голова.       Чуя прищуривается. — Ни хрена себе. Ты выглядишь и пахнешь как призрак.       — Неправда.       Он собирается огрызнуться и пригрозить Дазаю, что, если тот не займёт чёртово место, он вышвырнет его из заведения, когда их прерывает оживлённый звонок в дверь. Входит группа старшеклассников, гогочущих между собой.       По крайней мере, Чуя предполагает, что это, наконец, убедит Дазая занять место и позволить ему допить этот дурацкий латте.       — Пожалуйста, иди сядь, — повторяет он, немного стесняясь умолять. На этот раз голова Дазая опускается в пробном кивке.       — Знаешь что? Думаю, я так и сделаю.       Чуя открывает рот, чтобы согласиться, но у него никогда не бывает случая отругать мужчину и пригрозить ему весёлым, но неизбежным "Я принесу еду к твоему столу, и тебе лучше поесть, иначе!". Он даже не может повернуться, чтобы поприветствовать новых клиентов обычной, радостной, но пустой улыбкой.       Он не может. У него нет времени.       Потому что Дазай разворачивается на пятках и делает один шаг, всего один, но он изо всех сил пытается удержаться на ногах. Он ищет стойку, чтобы удержаться, пальцы скользят по гладкой деревянной поверхности. Он промахивается. Его запах пронзительный, странный и мускусный. Запах гона.       Вся его фигура, все гибкие конечности и девственно белые бинты, колышется, как будто он сделан из желе.       Затем Дазай падает.       Он падает лицом вперёд, как труп, как будто гравитация внезапно взяла над ним верх. Глаза Чуи расширяются. Его парень, блять, теряет сознание. Осознание опускается медленно, время внезапно движется в замедленном темпе. Дазай. Падает. Двигайся. ДВИГАЙСЯ.       Волосы на затылке встают дыбом, когда он бросается, чтобы схватить шатена, уже зная, что не дотянется вовремя.       Очки Дазая падают на пол первыми, с мягким звуком тонкого металла об пол. Остальное его тело следует за ними, падая лицом вниз.       Этого достаточно, чтобы в кафе воцарилась ошеломлённая тишина — ужас, смешанный с беспокойством. Именно тогда Чуя слышит свой голос, надломленный паникой, выкрикивающий имя Дазая. "Дазай?!" Сердце застряло у него в горле. "Эй, Дазай!"       Мир снова начинает вращаться с сумасшедшей скоростью, в ту секунду, когда он хватает Дазая за плечи. Его пальцы дрожат, когда он трясёт мужчину.       Комната смотрит на него, и Чуя говорит себе, что он должен был это предвидеть.

_________

      Дазай просыпается в свободной спальне, которая пахнет странно знакомо.       Стены голубого цвета, мягкая подушка под его головой, обволакивающий запах свежескошенной травы, хлопка и солнечного света — всё это указывает на мужчину, друга.       Это первое имя, которое вспыхивает в голове Дазая, когда он медленно просыпается, такое успокаивающее; имя того же мужчины, который сидит у его кровати и гладит его по волосам.       — Одасаку?       — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает мужчина, проводя рукой по потной щеке Дазая. Рядом с ним его фигура кажется такой большой, глубокие лазурные глаза изучают его лицо с заметной опаской. Близость заставляет тонкий мурлыкающий звук слететь с губ Дазая. Он в безопасности. С ним всё в порядке.       Тыльной стороной ладони Ода нежно касается лба Дазая, чтобы оценить температуру, задерживаясь там на мгновение, прежде чем он двигается, чтобы взять другого за запястье. Его большой палец находит запаховую железу, рисуя на ней успокаивающие круги. Пока он спал, Ода отодвинул бинты и отрезал лишнюю марлю, освобождая кожу.       Теперь нет никакой защиты, только костлявые конечности, заключённые в большие руки.       Знакомая ласка позволяет ему раствориться в матрасе, освобождая узлы напряжения, которые он раньше даже не замечал.       Несмотря на лёгкое чувство тошноты, когда он выравнивает дыхание, Дазай пытается понять, почему он в кровати, отличающейся от гнезда Чуи. Почему настойчивый звон пронзает его череп? Вдалеке тоже что-то визжит. Затем, одно за другим, к нему возвращается вихрь разрозненных воспоминаний.       Мори вывел его из себя, и он сдерживал это в течение нескольких дней.       Весь день у него кружилась голова.       Он пришёл повидаться с Чуей.       Затем его кровь стынет в жилах, хотя это не имеет никакого отношения к прохладным пальцам Одасаку, скользящим по его пылающей коже. Воспоминания о том дне возвращаются к нему волнами.       Он беспокоил Чую. Как? Как это...       А, думает он, и это щёлкает. А. Точно. Он потерял сознание. Он потерял сознание перед целой кофейней, из-за чего ему хочется вырыть яму и спрятаться в ней навсегда, только он и его жгучий стыд. Чуя видел, как он поцеловал чёртов пол. Фантастика.       — Чуя? — выпаливает он, его рука дёргается в хватке Оды, когда он переплетает их пальцы вместе и сжимает. — Где Чуя?       Губы Оды приподнимаются. Он сжимает в ответ. — Внизу с детьми, ждёт — и я цитирую — "некую дерьмовую Белоснежку, которая присоединится к нам".       Иррациональный прилив раскаяния сжимает его грудь. Чувство вины за то, что он находится в свободной спальне Оды, а Одасаку чувствует его запах, когда Чуя внизу.       — С ним всё в порядке?       Ода приподнимает бровь, ирония сочится из его слов. — Дазай... ты тот, кто потерял сознание, помнишь?       — Буу~ Ты знаешь, что я имею в виду, — говорит Дазай.       — Осаму, успокойся. Чуя — это тот, кто позвонил мне — он не мог отвезти тебя сюда на своём мотоцикле, поэтому я приехал, чтобы забрать тебя.       — О.       — Но он действительно нёс тебя вверх по лестнице, в свадебном стиле и всё такое. У меня есть фотографии.       Глаза Дазая расширяются.       Он немедленно сожалеет об этом, так как малейшее движение, кажется, раскалывает его череп надвое. Это больно. Он сожалеет, что вообще проснулся в этот момент, потому что у него болит горло, а глаза кажутся суше, чем пустыня.       — Он злится на меня?       Ода качает головой, подпирая подбородок свободной ладонью. — Он играет рыцаря в "самурае и принцессе" с Анго и пятью детьми. Анго — принцесса. В прошлый раз, когда я проверял, он был обложен подушками и позволял Сакуре рисовать сердечки у себя на лице, так что да, я думаю, он мог быть немного раздражён. — Его губы скривились. — Но ты в порядке.       Дазай тоже улыбается.       Мысленный образ Чуи, нянчащегося с пятью энергичными сиротами, которых приютил Одасаку, согревает его сердце.       — Это звучит болезненно, — говорит он с ноткой веселья в комментарии.       — Именно. Так что, возможно, ты захочешь сделать ему подарок.       Я обязательно это сделаю, думает Дазай, я подарю ему цветы. Прошло много времени с тех пор, как я удивлял его чем-то приятным.       Но снаружи он только напевает, разглаживая складки простыни свободной рукой. Переезжать — плохая идея. Ему хочется чувствовать себя больным. Однако его ни к чему не обязывающий звук выходит глубоким, случайным мурлыканьем. Ода прищуривается, ошибочно принимая отсутствие ответа за боль.       — Как ты себя чувствуешь? Ты ударился головой.       Дазай морщится. Это объяснило бы, почему у него пульсирует голова и странно покалывает место на лбу. — В любом случае, там пусто.       Ода бросает на него неодобрительный взгляд. — Ну, ты достаточно хорош, чтобы шутить, не так ли?       — Вся эта штука — шутка, вот и всё.       — У тебя может быть сотрясение мозга.       — Думаю, мы узнаем, если я умру.       — Прекрати это. Чуя-кун позвонил супруге своей сестры, чтобы проведать тебя, она скоро будет здесь; она в пути.       Дазай хмурится. Очевидно, кто-то ненавидит его на небесах. Его снова унизят, и из всех людей она супруга Коё — Коё, которая ненавидит его до глубины души. Фантастика.       Он не думал, что встретит знаменитую девушку Коё, потому что упал в обморок, как неудачник, в общественном месте и ударился головой.       Что вообще может пойти не так? Он не видел Коё с тех пор, как расстался с Чуей, так что она определённо наложила на него молчаливое проклятье.       Он готов поспорить, что Маленький Вампир помогает ей.       Поскуливая себе под нос, он приспосабливается к прикосновениям Оды и задаётся вопросом, достаточно ли у него времени, чтобы собрать сумку и убежать. — Не лучший способ представиться сестре моего будущего мужа, да?       — Честно говоря, она казалась воодушевлённой встречей с тобой.       — Она придёт сюда?       Голова Оды наклоняется, и его большой палец на секунду зависает над запястьем Дазая — затем он, кажется, раздумывает, не прикоснуться ли к шее Дазая, как он всегда делал, чтобы успокоиться. Он этого не делает, и Дазай не может понять, почему его сердце замирает. — Да. Тебе не разрешается никуда ходить, пока она не навестит тебя.       — Прощу прошения за беспокойство, Одасаку.       — Не будь смешным. Мой дом — это твой дом.       Дазай улыбается. — Ага. И мой дом — твой.       Часть его задаётся вопросом, что Чуя чувствует по этому поводу — голос шепчет, что он причиняет ему боль вещами, которые он не может объяснить, и Чуя просто должен доверять. Он задаётся вопросом, не слишком ли это много; не кормит ли он его объедками со стола.       — Я схожу за Чуей-куном, — объявляет Ода, хотя тот не двигается. Его запах наполняет Дазая, тёплая кожа на его холодной плоти.       — Спасибо, — бормочет он, одаривая своего лучшего друга быстрой, застенчивой улыбкой. — Мне нужно с ним поговорить.       — Ты скучаешь по нему, да?       — Неужели это так очевидно? — Говорит он. Боже, его голос превращается в кашицу каждый раз, когда он думает о Чуе; его голубых глазах, его доброте, его дерзкой жизнерадостности. Это как смотреть на солнце — а Дазай — грозовая туча, он — зима, изголодавшаяся по солнечному свету. — Но мне также действительно нужно поговорить с ним и объяснить.       В последнее время он был не совсем в себе; Чуя был прав, он выглядел усталым. Он списал это на стресс и экзамены, возможно, вызванные недавним расставанием, но то, что произошло в кафе, изменило всё.       — Осаму. — Ода останавливается, на его лице появляется хмурое выражение. — Это началось, не так ли?       — Я... — он заикается. Затем он останавливается, покусывает губы, сутулит плечи, сосредотачиваясь на прикосновениях Оды, а не на вопросах, на которые он не хочет отвечать. Он продолжает молчать, мысленно ненавидя свою трусость. Может быть, если он не скажет этого, это будет ненастоящим.       — На данный момент Чуя-кун думает, что это простуда, но прежде чем ты сможешь подумать о том, чтобы отрицать это, я чувствую гон на тебе.       Он усмехается. — Верно, — говорит он. — У меня было предчувствие, что это начинается.       Усталости недостаточно, чтобы он упал в обморок, обычно нет. Встреча с Мори напрягает его, но не так, как это. И если Одасаку почувствовал это, пройдёт совсем немного времени, и Чуя тоже почувствует.       Возможно, он уже это сделал       — Как ты себя чувствуешь? Тебе что-нибудь нужно?       Как он себя чувствует? Дазай на мгновение задумывается об этом, покусывая нижнюю губу, наслаждаясь тем, как близость его лучшего друга успокаивает его. Тогда как он себя чувствует?       — Я просто устал, — в конце концов говорит он. — И я хочу увидеть свою пару. Я хочу заползти в наше гнездо, обниматься и спать до следующего года. — Слава богу, он увидит Чую достаточно скоро. Дазай щёлкает языком, переходя к более насущным вопросам: — Но нет необходимости сообщать Мори. Я пока чувствую себя не так уж плохо, а у тебя всё ещё остались подавители с прошлого раза.       С тех пор, как он был подростком, Ода и Анго хранили его лекарства. Они всё ещё хранят, даже если мужчина определил бы себя (пусть пока и ориентировочно) как полноценного взрослого. Он передвигается лучше, чем раньше, но никто в здравом уме не доверил бы ему подавители в шкафчике в ванной.       Поэтому они договорились, что Ода и Анго оставят лекарства Дазая для него — Анго возьмёт на себя ответственность за антигистаминные препараты и снотворное, Одасаку — за лекарства, подавляющие гон. Они равномерно распределяют их, часто заменяют и всегда прячут.       — Ты не можешь принимать просроченные лекарства, Дазай.       Он морщит нос. — Да ладно, это было не так давно—       — Твой последний гон был больше года назад, — поправляет его Ода. Его жесты могут быть успокаивающими, но выражение лица серьёзное.       Желудок Дазая опускается. Он лежит на кровати с твёрдым матрасом под задницей, и всё же он падает в пустоту. Это почти как будто часть его выплыла из его тела, указывая на него и смеясь снаружи.       — О, — бормочет он. — Уже? Я не заметил.       Не удивительно, что его боль так усилилась. Неудивительно, что он всё время уставший, нервный и полумёртвый.       Означает ли это, что этот гон будет сильней, или он оставит его относительно невредимым? Неуверенность скручивается под ложечкой, давя.       Его последний гон оставил его в синяках и полуживым. Он пропускал экзамены, изображал человека-призрака и встречал множество случайных сексуальных партнёров, но ни один из них ему не понравился.       В конце концов он сфотографировал партнёров по гону, с которыми познакомился в барах, связывающих незнакомцев в липких ботинках клубов, куда он приходил одурманенный наркотиками и уже пьяный. Он фотографировал незнакомцев, которых тошнило, и они трахались с ним, и их трахали им самим. Большинство из них вызывали у него тошноту. Он раздражал их до чёртиков, пока они либо трахали его до засыпания, либо сжимали его шею так крепко, что оставляли синяки под бинтами. Синяки, похожие на петли. Его рвало в ванных комнатах, принадлежащих людям, которых он не знал.       Каждое утро Ода и Анго проверяли, жив ли он.       Каждый день он жаждал смерти. Ты слишком большой трус, чтобы покончить с собой — сбитый с толку, его демоны дразнили его.       По крайней мере, на этот раз у него есть Чуя.       Ему не нужно искать секса, но перспектива того, что он может попросить у своего парня больше, чем омега может ему дать, приводит его в оцепенение. Он не хочет причинять Чуе боль.       Более того, он не хочет причинять боль себе на глазах у Чуи. А причинять себе боль сейчас чертовски заманчиво.       Это слабый голос, который преследует его всё время, но с течением времени он будет становиться всё сильнее. Он перерастёт в крещендо. Он будет кричать. Возможно, ему стоит съехать и временно пожить у Одасаку.       Пока он обдумывает такую возможность, большой палец Оды поглаживает запястье Дазая. Каждое прикосновение щёлкает переключателем, как зажигание свечи в тёсной комнате.       — Я позвоню Мори-сану и выпишу новый рецепт.       — Я видел Мори на днях, — рычит Дазай. — Я должен присутствовать на похоронах через два дня. Ты будешь…?       — Я пойду с тобой, — обещает Ода. — Ты скажешь Чуе?       Может быть, мне следует. Я обещал, что никогда не пойду туда, куда он не сможет последовать, думает Дазай. Но не в этот раз. — Я не хочу, чтобы он приближался к Портовой Мафии.       — Позволь мне поговорить с Боссом, — отвечает Ода, на этот раз сжимая руку Дазая.       — Хм-м.       — Оставь это Анго и мне. Тебе больше не нужно с ним разговаривать, просто сосредоточься на учёбе и Чуе.       — Я должен пойти на эти похороны.       — Я знаю, — бормочет Ода.       — Просто… дай мне обычные подавляющие, пожалуйста, Одасаку. — Дазай вздыхает, откидывая голову в сторону, ища облегчения на холодной стороне подушки. Огонь, бушующий у него под кожей, леденит.       Его желудок урчит, напоминая ему, что ему нужно поесть. Он игнорирует это. Голодание, возможно, вредно для здоровья, но он никогда не был силён в здоровом питании.       Он опустошён.       После инцидента с Мисимой он просто хотел избегать Мори — и своей совести — как чумы.       — На этот раз у меня есть Чуя, — бормочет он, в основном самому себе; его голос звучит тонко, как бумага, зловеще. — Я доверяю ему; он не позволит этому гону уничтожить меня. Я не позволю этому уничтожить меня, ты увидишь. — Он съёживается. — Ты увидишь.

_________

      В тот момент, когда Чуя врывается в комнату, он бросается на кровать и обвивает руками шею Дазая. У него едва хватает времени выпрямиться и раскрыть объятия, как он уже оказывается заключённым в крепкие, сокрушающие кости объятия.       Огненный шар чиби с конфетти, запутавшийся в рыжих волосах, и звездой с сердечком, нарисованными красным маркетом на левой щеке. Это восхитительно.       — Ты напугал меня, тупая Скумбрия, — говорит Чуя приглушённым голосом из-за того, как его голова опускается на изгиб шеи Дазая.       Он трётся щекой о железы на шее альфы, почти завладевая его запахом — и Дазай не уверен, что другой осознаёт это, но это сжимает его сердце. Чуя, без сомнения, почувствовал след Одасаку.       Он кладёт руку на спину омеги, прослеживая линию его позвоночника. Вверх. Вниз. Снова вверх. Такой реальный; такой обнадеживающий.       — Мне жаль. Я в порядке.       — Ты только что отключился, и это чертовски напугало меня— ты в порядке?       Он вздыхает и обнимает Чую, вдыхая его. — Прости. Это вызвало у тебя проблемы на работе?       — Боже мой, ‘Саму, кого волнует дерьмовая работа. Я всё равно здесь заправляю. Как ты себя чувствуешь?       В своей голове Дазай стонет.       Почему все спрашивают его об этом, как будто он должен знать ответ? И почему указанный ответ не становится легче с каждым разом, когда ему задают один и тот же ужасный вопрос?       Если он честен, то он чувствует себя так, словно его переехал поезд.       — Я в порядке. — Дазай колеблется, зарываясь носом в волосы Чуи. — Ну, на самом деле, я устал и немного обеспокоен. У меня начинается гон.       Чуя застывает в его объятиях.       Регулярные гоны могут быть либо циклом — альфа-аналогом течек — и поражать два раза в год, либо начинаться во время течки омеги.       Феромоны могут привести к преждевременному началу гона, и Дазай всегда верил, что течка Чуи положила бы начало его гона, если бы только его циклы были немного более нормальными. Но течка Чуи была давно, и Дазай всегда верил, что его гоны проявляются непредсказуемым образом.       Его глаза широко раскрыты, такие большие, голубые и серьёзные, когда он медленно поднимает голову, ища взглядом Дазая, прежде чем спросить: — Дерьмо. Ох. Неужели всё настолько плохо?       Он проводит большим пальцем по щеке Чуи, прямо по звёздочке, нарисованной на его щеке. — Я пока не знаю.       — Что я могу сделать? — Чуя наклоняется навстречу прикосновению, касаясь своим носом носа Дазая. — Помогает ли запах? Одасаку объяснил, и я...       Дазай дрожит, напрягаясь от этого вопроса. От него пахнет Одасаку, и лоб Чуи теперь пересекает глубокая морщинка. — Ничего страшного, если ты злишься.       — Я не злюсь, Осаму. Я волнуюсь. Чем я могу помочь?       — Чиби…       — Я здесь ради тебя, — говорит Чуя. — Конечно, если ты предпочитаешь, чтобы Ода позаботился о некоторых частях этого, как ты делал в прошлом, я отойду в сторону. Я доверяю вам, ребята. Я доверяю тебе. И ты сказал, что твои гоны сложные, так что, если присутствие Одасаку рядом позволит тебе быть в безопасности, я—       Я хочу сделать тебя счастливым.       Точно так же, как Чуя только хотел убедиться, что Дазай в безопасности, позвонив Одасаку и Йосано. Господи Иисусе, думает Дазай. Ему хочется кричать.       Каждый раз, когда он думает, что не может любить Чую больше, чем уже любит, его парень удивляет его.       — Чуя, — перебивает его Дазай строгим голосом, прежде чем рыжеволосый успевает начать свои обычные, полные тревоги разглагольствования. Он руками обхватывает лицо Чуи. — Даже не думай об этом ни на секунду. Мы же команда, верно? У нас с тобой всё под контролем.       — Я просто говорю, что если этого недостаточно—       — Так и есть, — говорит Дазай.       Чуя сглатывает, вздыхая, прежде чем уткнуться лицом в шею Дазая.       Он знает, что ему лучше заботиться о себе или, по крайней мере, пытаться, но гон означает грубый инстинкт, а инстинкты Дазая не из приятных. Это либо дикий секс, либо сокрушительная, бездонная пустота.       Голоса в его голове жестоки во всех неправильных мыслях.       Возможность позволить инстинкту взять верх и завязать Чую преследует Дазая, но секс — не единственная проблема, поскольку его инстинкты кричат покончить с собой, выпустив на волю монстров, которые скрываются в глубинах его головы. Узел — это только половина проблемы. Он будет находится под наблюдением за самоубийствами. Он собирается постепенно вводить новые лекарства, надеясь, что ухудшение состояния не приведёт его к необратимому ухудшению. Его здравомыслие будет зависеть от подавляющих средств и умственных ограничений.       Руки Чуи сжимаются вокруг футболки Дазая, цепляясь за него сквозь хлопок — только тогда альфа понимает, что на нём старая вещь, которую он оставил в доме Одасаку.       — Обещай мне, что попросишь о помощи, если тебе это понадобится, — бормочет Чуя.       — Я клянусь. Но... — Голос Дазая затихает, он прижимает Чую к своей груди. Он хочет его. Ему всё равно, из-за гона ли это или просто потому, что его парень сводит его с ума. — Но ты мой партнёр. И тебя всегда будет достаточно.       Чуя колеблется. Он открывает рот, как будто для ответа, чтобы оспорить слова Дазая, но затем он просто тает в объятиях.       Их сердцебиение синхронизируется, и тело в его руках кажется таким хрупким в объятиях Дазая, с водопадом ярко-рыжих волос, падающих на плечи, и детскими каракулями, нарисованными на лице.       Но, в отличие от серебряной нити, которая привязывает Дазая к жизни, Чуя совсем не слаб.       Он сила Дазая.       Он — другая половина сердца Дазая, функционирующая.       — Ладно, — бормочет омега, пряча лицо обратно в шею Дазая. — Я держу тебя.       Дазай хмыкает, слишком отвлечённый тем, как губы Чуи вырисовывают сухие узоры на его шее — нежные, горячие и сухие над запаховыми железами. Сладкий запах феромонов заставляет ноздри Дазая раздуваться, его пальцы проникают под одежду Чуи.       Ткань всё ещё пахнет кофе, запах остаётся на коже Чуи после рабочего дня, но естественный запах его феромонов действует сильнее, пропитывая чувствительные железы Дазая.       Его штаны становятся теснее, когда он обнимает Чую, запуская пальцы в рыжие волосы, не уверенный, реагирует ли он так быстро из-за своего гона или потому, что Чуя помечает его.       Каждое действие действует как безмолвная команда. Каждый поцелуй выбивает все остальные запахи из организма Дазая. И какой милый Чуя, ведёт себя заботливо и властно одновременно. Крошечные клыки омеги покусывают кожу, почти собственнически, когда он впитывает запах Дазая.       То, как Чуя шепчет его имя между поцелуями, тепло его языка, его пальцы, зацепившиеся за ткань футболки альфы, всё опьяняет Дазая до головокружения. Он может снова упасть в обморок по совершенно другим причинам.       Если запах Одасаку — это мерцающая свеча, робкая и контролируемая, то Чуи — летний огонь; свободный, яростный. Это жидкий свет. И, в отличие от запаха Одасаку, это всё, что угодно, но не платоническое.       Его запах — лесной пожар, распространяющийся по Дазаю, потрясающий его до глубины души. Соблазняя его искать большего — больше кожи, больше контакта.       Запах карамелизированных яблок, хрустящего снега пронимает в его кости, струится по венам. Капля крови делает его менее сладким, почти ржавым. Дикая нотка доводит потребность Дазая до предела, мрачно-чувствительная, отмечая Чую как его предназначенную пару; того, кто не будет осуждать его, когда он всё глубже погружается в наследие своей семьи.       Он обнимает Чую, зарываясь носом в его волосы, прижимая его к своего груди, пока тёплое дыхание Чуи овевает его кожу.       Что действительно удивляет Дазая, так это то, что на этот раз именно Чуя — всегда такой преданный и израненный сердцеедами, которые были до Дазая — осмеливается прошептать: "мой".       Дыхание Дазая застревает в трахее. Боже.       — Боже, Слизняк, — насмехается он, запуская руки в рыжеватые кудри и притягивая другого для поцелуя. Это небрежно и так чертовски приятно, сплошные зубы, язык и невысказанное стремление к близости. — Ты ревнуешь?       Он стонет, когда Чуя прикусывает его нижнюю губу, слегда усмехаясь. Мурлыкает. Одно действие перетекает в другое, вызывающе свирепое. — Это проблема?       Даже несмотря на то, что он вытягивает шею, чтобы позволить Чуи прикусить нежное, атласное местечко под его подбородком, то самое, которое всегда заставляет тело таять, как масло, Дазай прикусывает собственную нижнюю губу до крови и не двигается. — Нет, — бормочет он. — На самом деле нет; ревнуй меня. Ревнуй меня ещё больше. — Дрожащий вздох сотрясает его голос, когда Чуя облизывает его шею, его шершавый язык увлажняет кожу, прежде чем запечатлеть поцелуй на запаховых железах. — Стань таким ревнивым, что мне больше никогда не позволят покинуть тебя.       — Чудак, — Чуя хмыкает, но в этом нет никакой злобы.       Вместо ответа он дёргает за ещё одну прядь рыжих волос, чтобы привлечь внимание, сжимая губы. Вдохи сливаются в один.       Пьянящее напряжение обескураживает, поскольку его гон бурлит под поверхностью. Его самые доминирующие инстинкты сейчас в основном подавлены, но ему интересно, как долго это будет продолжаться, пока Чуя прикасается к нему вот так.       Это, конечно, отвлекает, но совсем не успокаивает.       Что ещё хуже, они начинают распускать руки в чужом доме. Снова. Робкое чувство вины скручивается у него в животе, когда он вспоминает, что они находятся в доме Одасаку, и Анго может войти в любое время. То же самое с Одой с подавляющим; конечно, его лучший друг заслуживает лучшего, чем попасть в засаду, которую он предпочёл бы не видеть.       Дазай не связывается со своими лучшими друзьями, он лоялен. По крайней мере, он пытается таким быть.       Кроме того, внизу есть дети, которые могут ворваться с визгом и искать своего нового товарища по играм.       Первым отступает Чуя, отрываясь от него с блестящими от поцелуев губами, вспыхивающими свирепым красным. С огромным неудовольствием, но зная, что с этим ничего не поделаешь, Дазай позволяет ему отстранится.       Он расправляет плечи, устраиваясь поудобнее на кровати, переплетая свои пальцы с пальцами Чуи. Они оставляют ровно столько места, чтобы они могли поговорить, не отвлекаясь, но пробивающий до мозга костей озноб всё ещё сотрясает Дазая изнутри.       Это онемевшее жало, словно засыпаешь в леднике — то есть, если кто-нибудь когда-нибудь сделал бы что-то настолько глупое.       Дазай прочищает горло, всё ещё странно сбитый столку. — Хм. Должны ли мы придерживаться этой мысли?       — Хм, да. Верно. Акико скоро придёт, — шепчет Чуя вместо объяснения — а ещё лучше, оправдания, потому что, видит бог, они оба умирают от желания запустить руки под одежду. — Нам, вероятно, не следует увлекаться сейчас.       Дазай рассеянно наклоняется и заправляет прядь волос за ухо своего парня. Ему определённо нужен ледяной душ, чтобы тереть себя, пока его кожа не зашелушится и не покроется сыпью.       — Верно. Так было бы лучше, — напевает он. Не то чтобы он в это верит. В ушах звенит. Что-то болтается в соседней комнате — что-то тяжёлое. Может быть, Одасаку повесил боксёрскую грушу для детишек. — У тебя была экскурсия по дому?       Чуя хмыкает. — Так и было.       — Тогда ты знаешь, что это за шум?       — Какой шум?       О. О. Тогда он, должно быть, всё ещё в полусне. Он стряхивает с себя это. — Ничего, — говорит он. — Этот шум, как будто что-то скрипит? Старые деревянные доски, что-то в этом роде. Хотя, возможно, это просто дети.       — Я ничего не слышу. Ты уверен, что с тобой всё в порядке?       Дазай пожимает плечами. — Наверное, я просто устал.       — Осаму—       — Спасибо, что позвонил Йосано-сенсей, — он обрывает Чую, уклоняясь от взволнованных тирад рыжеволосого. К счастью, Чуя пожимает плечами.       — Не то чтобы я рисковал или что-то в этом роде. Я просто попросил её проверить, что ты не поранился, а она член семьи.       — Мне не больно, — настаивает он. — Единственное, что здесь задето — это моё эго.       Он не только упал лицом вниз в общественном месте, он также уничтожил свои красивые, совершенно новые поддельные очки. Жаль; Чуя любил эти очки.       Не то чтобы король чиби земли цундере когда-либо признавал это прямо, конечно. То, что он произнёс умоляющим голосом, пряча румянец за тыльной стороной ладони, было: "'Саму, не снимай очки? Пожалуйста?". Эта просьба говорила о многом.       Действительно, жаль, что очков больше нет.       У него было гораздо больше планов на них.       — Мне всё равно. Она всё равно собирается навестить тебя, — говорит Чуя.       Дазай наклоняет голову, напевая. Легко согласиться, поскольку он всё ещё слишком занят мыслями о том, что ему нужно как можно быстрее приобрести новую пару очков. — Я просто расстроен, что вот так познакомлюсь с подругой моего будущего мужа. Я произведу ужасное впечатление.       Щёки Чуи вспыхивают, когда Дазай называет Коё сестрой мужа. — О— эй, не говори такого дерьма, как это, — он заикается, краснея до кончиков ушей. — И не будь глупым. Ты выглядишь великолепно.       Дазай склоняет голову набок, одаривая собеседника ослепительной улыбкой. — Хм, правда?       — Как у Очаровательного грёбаного Принца, ямочки на щеках и всё такое, — подтверждает Чуя, наклоняясь вперёд, чтобы взъерошить свои длинные, неухоженные кудри. — Хотя тебе всё равно нужно подстричь эти волосы, да?       — Может ли Чиби помочь мне~?       Чуя улыбается, поднимаясь с кровати после последнего поцелуя в губы. — Конечно. А теперь давай заварим тебе чай, хорошо? — Тоненький голосок внутри Дазая кричит, что Чуя не должен уходить, но альфа не уверен, что он будет делать, если его парень останется. Ему действительно не нужно, чтобы Йосано стала свидетелем чего-то странного, иначе Коё отрежет ему член. — Напиши мне, если тебе что-нибудь понадобится, хорошо? Я оправлю Анго наверх и скоро вернусь.       Дазай дуется, но ничего не говорит.       Он предпочёл бы не слышать, как Анго ругает его, как сердитая бабушка, но он в любой день предпочтёт компанию своих друзей одиночеству со своей головой во время гона.       — После того, как Йосано-сенсей увидит меня, мы можем пойти домой? — Вместо этого спрашивает он.       Их дом.       Поскольку Дазай не уверен, получит ли он когда-нибудь одобрение Коё или Йосано сочтёт его достойным Чуи, он даже не уверен, что проживёт достаточно долго, чтобы произвести впечатление на людей в семье Чуи, но одно он знает — это то, где он хочет быть.       Через несколько мгновений голубые глаза Чуя смягчаются.       — Конечно, — обещает он. — После этого мы сможем пойти домой.       (Он всё ещё слышит это. Далёкий, пронзительный скрип верёвки, свисающей с потолка. Свисает. Свисает.)