Paperweight

      Голоса становятся всё громче.       Они преследуют его по ночам, прячась в уголках его сознания, куда, кажется, не может проникнуть свет.       Дазай лежит на диване, его тонкие пальцы сжимают тонкую аннотированную копию Хейчу Моногатари, в то время как другой рукой он гладит Хиёко. Кот мурлычет от его прикосновений, подставляя ему голову, чтобы он почесал его между заострёнными ушами.       Навестив его, Йосано только подтвердила то, что все уже подозревали. Он переживает жестокий, незапланированный гон. Ура ему. «Мои гоны никогда не планируются, док», ответил Дазай фальшиво бодрым тоном, «и уж точно не нежные».       Невозмутимая, она выписала ему обезболивающее и предписала абсолютный покой.       Итак, он здесь: посреди своего гона, с синяком на лбу, любезно оставленным полом кофейни, и, похоже, он доживёт до следующего дня. По крайней мере сейчас, потому что он не может обещать, что переживёт этот гон.       Его мысли увязли в липкой, тёмной грязи, где каждый незначительный триггер воскрешает навязчивые воспоминания — это всегда одно и то же, всегда пытка, навязанная ему его разумом. Чем больше он пытается выбраться из этого, тем больше оказывается в ловушке. При каждом моргании призрак его родителей, свисающих с крыши, материализуется за его закрытыми глазами — образ, созданный его разумом, сфабрикованное воспоминание, предназначенное для того, чтобы мучать его.       Ты жив, кажется, говорит его инстинкт; кто сказал, что ты можешь остаться в живых? Ты злоупотребил гостеприимством в этом мире, мальчик.       Призрачные фигуры его родителей злобно смотрят на него, из их впалых ртов капает свежая кровь. И их шеи— их шеи. Сломанные, под забавным углом, с синяками от петли, навсегда запечатлевшимися на их гниющей коже. Человеческая плоть разлагается так же, как спелый фрукт: она пахнет сладко и едко, как гниющие цветы, забытые в воде.       Хиёко ёрзает под его ласками, мяукая и мурлыкая, но Дазай едва замечает это.       Костлявые руки снова тянутся к нему, приглашая приблизиться, и он крепче сжимает книгу. Всё, что он слышит, это скрип, который существует только в его голове. И он начинает уставать от этого безжалостного искушения. Это изматывает его. Это убивает его с каждым прожитым днём, с каждым разом, когда он стоит в пустой ванной, смотрит на ванну и мечтает о том, чтобы покончить с этим.       Его мама была в туфлях, когда они нашли её. Она была в комнате с татами. Она даже не потрудилась оставить мир чистым, проявив злобу к дому, который привёл её к такому неизбежному несчастью, что выбраться оттуда казалось невозможным. Когда вы не можете сохранить свой разум, вы подавляете его, как взбесившееся животное. Вот что говорит его гон: убей себя, предлагает он. Чёрт, это звучит правдоподобно. Даже легко. И голоса шипят, как песня сирены, маня его, зовя его—       — ‘Саму?       —домой.       Дазай вздрагивает.       Встречаясь взглядом с Чуей, он пытается вспомнить, когда рыжеволосый вошёл в гостиную. Разве он не должен быть на работе? Сейчас пять часов дня. Как? Минуту назад было три часа вечера.       Хиёко тоже отошёл, запрыгивая на кофейный столик.       …Когда это случилось?       — Я поздоровался, — предлагает Чуя, заходя в комнату. — Ты уже десять минут пялишься на одну и ту же страницу. И я сомневаюсь, что вака о дереве и прочей ерунде так увлекательна.       «Вака о дереве и прочей ерунде».       Это, безусловно, подходящее описание сборника стихов, и оно почти вызывает улыбку у альфы. Почти, потому что его губы словно приклеены к дёснам.       — Я… — Начинает Дазай, с трудом сглатывая. «Я снова ушёл в свои мысли», вертится у него на языке. Он танцевал с призраками, и они заставляли его кружится, пока он не потерял связь с реальностью. — Я отвлёкся.       Чуя хмурится. Его пристальный взгляд блуждает по его лицу, пытаясь разглядеть, что скрывает Дазай — решая, является ли это просто незначительным отвлечением или его гоном. Пытаясь докопаться до правды, и насколько он должен быть обеспокоен. Затем он прищуривает глава.       — Ты в порядке? — Спрашивает он подчёркнуто спокойным голосом. Дазай пожимает плечами.       — Это просто… голоса. Снова.       — Ты хочешь поговорить об этом?       — Не совсем, нет.       Чуя задумчиво хмыкает, пересекая комнату и приближаясь к альфе. Он стоит перед Дазаем, лёгкая морщинка прорезает его лоб, брови почти соприкасаются над переносицей. Даже отводя взгляд, Дазай может представить созвездие веснушек на щеках мужчины. — Ладно, отложи книгу на время.       Дазай моргает, застигнутый врасплох.       — Что…?       — Я собираюсь заставить тебя танцевать, — объясняет Чуя, протягивая Дазаю руку. Он протягивает пальцы в немом приглашении. — Итак, вставай.       Дазай снова моргает, давая своему разуму мгновение, чтобы обработать вопрос. Танец. Должно быть, он ослышался.       Поэтому он инстинктивно зарывается глубже в диван, в защитном жесте прижимая книгу к коленям, как будто этот предмет мог его защитить.       — Чуя сошёл с ума? Ни за что. — Он морщится. — Я не умею танцевать, особенно трезвый.       Чуя ухмыляется в ответ — это озорная ухмылка, которая заставляет его глаза блестеть, как сапфиры. — Я тоже не умею.       Если у Дазая было какое-либо намерение отказаться, оно испарилось с беззаботным признанием Чуи в своей собственное неадекватности. Это придаёт всему предложению ощущение безопасности, потому что, если у них обоих что-то не получается, то всё в порядке. Они могут посмеяться над этим. На лице Чуи нет и намёка на стыд, только весёлый блеск, который, кажется, говорит: «Кого волнует, хороши мы в чём-то или нет? Мы одни. Никто другой не имеет значение за пределами этих стен».       Хотя Дазай уверен, что Хиёко судит их ежедневно.       Ага, твои отцы идиоты, размышляет он, обводя взглядом комнату в поисках рыжего кота. Однако Чуя, должно быть, истолковал взгляд Дазая как поиск пути к отступлению, потому что он игриво пошевелил пальцами.       — Давай, Бинтованный, — настаивает он. — Испугался?       Губы Дазая дёргаются вверх. — Танцевать? Конечно.       — Тогда вставай. Я обещаю, что не буду записывать или что-то в этом роде.       Честно говоря, секретная запись не нанесла бы больше вреда его и без того потрёпанному эго. Побеждённый, Дазай вздыхает. Он кладёт книгу на диван и принимают руку Чуи.       Он неуверенно встаёт на ноги и позволяет другому отвести его в центр гостиной, осторожно обвивая руками его за шею. Вся операция требует от Дазая лёгкого сгибания, а также того, чтобы Чуя приподнялся на цыпочки, но наградой является ухмылка, которая может осветить самую тёмную из ночей. Когда Чуя начинает напевать себе под нос, сердце Дазая может разорваться.       Следуя мелодии, шёпоту, состоящему из долгих пауз и пропущенных нот, его тело движется почти само по себе, ведомое знакомым желанием сократить дистанцию между ним и его парой. Он кладёт руки на бёдра Чуи, его сердце тает, когда рыжеволосый продолжает напевать.       Его разум смутно связывает этот звук со старым детским стишком, который он не может точно вспомнить или назвать, но, тем не менее, это успокаивает его. Он задаётся вопросом, пела ли его мать Чуи, когда он болел.       Ошеломлённый, Дазай понимает, что они сделали первые неуверенные шаги. У Чуи вырывается смешок, когда альфа наступает ему на ногу, но это не прерывает мелодию. Как свет фонаря, как тепло очага, пение рассеивает монстров в сознании Дазая.       На данный момент призраки прячутся в самых тёмных уголках его сознания. Они вернутся, Дазай не обманывает себя на этот счёт. Они всегда возвращаются. Но сейчас с ним всё в порядке, он зарылся носом в медные кудри, и запах снега, яблок и крови его парня наполняет его ноздри. Невидимая битва между его демонами и светом Чуи продолжается, пока они танцуют в медленном танце, прижавшись телами друг к другу, их ноги пытаются предугадать движения друг друга и спотыкаются о нигу друг друга.       — Могу я вести? — Спрашивает Дазай, уткнувшись в волосы Чуи. Он ничего не смыслит в танцах, но невозможность контролировать себя действует ему на нервы.       Чуя качает головой, пока они продолжают раскачиваться на месте.       — Хм-м. Этого не случится.       — Чуя не может петь и вести. Позволь мне сделать что-то.       Парню требуется мгновение, чтобы обдумать это предложение, погружаясь в неуверенное молчание, и Дазай удивляется тому, как отголоски тихого напева омеги всё ещё звучат в его голове.       — Ты… — Чуя мгновение взвешивает предложение, ища его глаза, пока они продолжают раскачиваться на месте. — Ты следуешь за мной. — Он прижимается лбом к груди Дазая. — Просто расслабься и следуй за мной.       После этого Дазая подчиняется.       Что ещё он может сделать? В конце концов, Чуя научил его жить, мечтать и надеяться. Не так уж неправдоподобно полагать, что он также научит его медленному танцу.       Следуя голосу Чуи, Дазай убирает руку с бедра мужчины, чтобы взять его за руку. Он переплетает их пальцы с бесконечной осторожностью, поднося их к своим губам. Его сухие губы легко, как пёрышко, касаются тыльной стороны ладони Чуи, задерживаясь прямо над костяшками пальцев.       Его губы скользят по коже Чуи, гладкой, как шёлк, и тёплой, как весна, прижимаясь к ней, пока они танцуют в пустой комнате. Его нос ударяется о пальцы Чуи. Они пахнут кофе, ветром, солью и едва уловимым запахом никотина — всё, что Дазай научился ассоциировать с бездумным счастьем.       Хотя они в основном раскачиваются, перемещаясь вперёд-назад и по кругу на одном и том же месте, важно то, что на этот раз Дазаю не нужно беспокоиться о том, куда он направляется.       В кои-то веки он не несёт на себе ответственность за весь мир на своих плечах. Это действительно глупо. Даже если миру наплевать на Дазая и его борьбу, иногда его гнетущая тяжесть ложится ему на спину и угрожает раздавить его.       До него доносятся звуки, которые Чуя напевает сквозь сомкнутые губы, очень тихие.       Спокойствие наполняет его.       Гоны — странное биологическое проклятие, а у Дазая оно ещё сильнее. Большинство из них сжигают альф изнутри, разрушая клетку их глубинных инстинктов: размножение, узел, отношения. Каждый гон, вызванный течкой или природным циклом, высвобождает первобытную свирепость альф, звериное чувство обладания, которое часто превращает омег в добычу, а бет — в сопутствующий ущерб.       Такие импульсы — опасные в современном обществе и сдерживаемые подавляющими веществами, если кто-то может себе их позволить — являются одной из причин, почему приказы являются незаконными. Альфы во время гона не всегда заботятся о согласии.       В школе, когда им показывали презентации, описывающее, чего ожидать во время гона и течки, их учителя повторяли, что альфа всегда сделает что-то, о чём потом пожалеет во время гона. В списке, в котором были отмечены все фазы гона, последний всегда был разновидностью «контроля ущерба».       Возможны несчастные случаи.       В какой-то степени они ожидаемы.       Это может быть узел, приказ или половой акт— в альфе не осталось рациональности, и это не всегда означает согласие. Это не всегда безопасно. Социально функционирующему альфе с медицинской точки зрения необходимо контролировать свой гон, но также научиться не ненавидеть себя за ошибки, которые он может совершить за это время.       Но первобытный инстинкт Дазая, более сильный, чем секс — это саморазрушение. Каждый гон это окно в пустоту его души, высвобождающее чувство опустошённости, которое скрывается под его бинтами. Его призрачные шрамы кровоточат. Его разум выходит из-под контроля. Его тело сломанный механизм с перегрузкой. Он жаждет секса, но вряд ли это доставляет удовольствие. Когда он использует узел, перепрыгивая с кровати на кровать в поисках минутной передышки, это делается для того, чтобы убедить себя, что ему не нужно то, что он когда-нибудь потеряет.       Единственное, чего он по-настоящему жаждет — это покой, искупление и тьма.       — Теперь ты меньше нервничаешь? — Спрашивает Чуя.       Вопрос возращает Дазая в настоящее — это напоминает ему, что он делает неловкие шаги в объятиях своей второй половинки, босиком в доме, который Чуя превратил в родной. Поэтому он вздыхает и, в порыве веры, охотно тянется за помощью.       — Это гон, — признаётся он. — Я едва это контролирую.       — Ага. Я догадался.       — В моём мозгу полный бардак, и я чувствую себя так, словно кто-то окунул мои кости в воду, и— Я слышу всякую чушь. Чушь, которая продолжает звать меня, как только действие подавляющих заканчивается.       Чуя поднимает руки с плеч Дазая к его волосам, погружая пальцы в пряди, чтобы помассировать кожу головы. — Прости.       — Здесь так много шума, — мурлычет он, прислоняясь ко лбу Чуи.       — Ты принимал свои подавители?       — Да, этим утром. Они всё ещё действуют, вот почему я не нападаю на тебя прямо сейчас.       Руки Чуи на мгновение замирают, ошеломлённый, прежде чем он прижимается ещё ближе, почти несмотря на признание Дазая.       Подавляющие и абсолютный самоконтроль единственное, что удерживает Дазая от поиска сексуального подхода, хочет он того или нет. Это неприятно, но это правда. Нет покоя в том, чтобы следовать за инстинктом альфы.       Вот почему Дазай хочет только отдыхать и выспаться во время своего гона.       Но Чуя всё ещё тихо напевает ему на ухо, вибрации его упрямого голоса борется с тишиной в голове Дазая. Руки Чуи, погружающиеся в его волосы и массирующие кожу головы, успокаивают его, побуждая альфу не двигаться и наслаждаться массажем, даже если его шею начало покалывать.       — Почему это так сложно? — Бормочет Дазай почти про себя.       — Я не знаю, любовь моя. Хотел бы я знать. — Чуя делает паузу, зарываясь руками в кудри Дазая, выводя пальцами узоры на его коже. Дазай тихо мурлычет. — Иногда в наших головах нет никакого смысла. Это отстой, но ты сильнее этого. Я знаю, что ты такой.       Есть сотня самоуничижительных способов игнорировать то, как Чуя смотрит на него, как будто там есть что-то стоящее внимания, притворяясь, что его слова не попадают близко к дому. Дело в том, что Дазаю надоело притворяться. Он перестал преуменьшать свои чувства, теперь, когда рядом есть кто-то, кто может разгадать его ложь.       Он тяжело вздыхает, наклоняясь навстречу прикосновению Чуи. — Спасибо, — говорит он.       — Я люблю тебя, — отвечает Чуя.       Он говорит это с тем спокойствием, которое рождается из силы, из веры. Дазаю даже не нужно отвечать, чтобы знать, что Чуя осознаёт, что он в ответ любит его так.       Задыхаясь от слов благодарности, которые он не может выразить, он притягивает Чую ближе за бёдра и целует. Восторженный отклик побуждает его наклониться ниже, открывая рот, когда омега покусывает его нижнюю губу.       Руки Чуи скользят вниз, накрывая затылок Дазая, в то время как другая скользит под край его свитера, зависая над подолом спортивных штанов. Его холодные пальцы заставляют Дазая дрожать даже сквозь марлю.       — Ты можешь сказать это снова? — Спрашивает он, касаясь губами губ Чуи. — Что ты любишь меня.       Он дрожит, когда Чуя повторяет это — «Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, ” — пока звуки не сливаются друг с другом, переходя в приглушённый шёпот, пока он гладит живот альфы, проводя ногтями по бинтам. Это звучит как, «Я спасу тебя».       Ты заслуживаешь спасения.       Ты этого достоин.       Руки Чуи неторопливо ощупывают тело Дазая, в то время как его рот ищет губы альфы и прикусывает его нижнюю губу в поцелуе, столь же страстном, как грех. Каждый жест обжигает, как раскалённое железо. Это запирает его страдания внутри него, не давая им вырваться наружу.       Близость Чуи ослабляет и без того ослабленную нить его контроля над своим гоном, шепча одну из тек безмолвных команд, от которых Дазай не может сбежать.       — Пошли. — Приглашение Чуи выходит хриплым, как мурчание из горла.       Дазай издаёт низкое мурлыканье из глубины его горла, наполовину удовлетворённое рычание, наполовину ворчливый, рокочущий стон. Он хочет, и хочет, и хочет, и Чуя отстраняется, чтобы посмотреть на него — без страха, с дерзким блеском в глазах.       Это та улыбка, которая перестраивает органы Дазая, которая ломает его и строит заново.       Он сжимает в кулаке прядь рыжих волос и бесцеремонно дёргает, притягивая Чую так, чтобы омега мог показать больше своей шеи, наклоняясь ещё ниже, чтобы провести языком по яремной вене мужчины, задерживаясь на точке пульса — пробуя кровь, кожу и жизнь у него во рту.       Чуя дрожит под ним, из-за него. Каждый дюйм омеги молит о более грубых прикосновениях и обжигающих поцелуях.       Инстинкт Дазая, пробуждённый контактом, резонирует с этой реакцией. Каждая клеточка его тела расцветает от удовольствия и гордости. Всё его существо молит о большем, выпуклость в его штанах твердеет с каждым прикосновением.       Ободряющая, игривая улыбка появляется на губах Чуи, когда он позволяет Дазаю прижать его к стене, возвышаясь над ним. Когда он позволяет Дазаю просунуть одно дразнящее колено между его ног, поддерживая себя одной рукой, прижатой к стене прямо над ухом Чуи, он всё ещё улыбается.       Боже, думает Дазай, это улыбка.       Это побуждает его сдаться, довериться своей будущей паре. Он всё ещё новичок в этом доверительном бизнесе, но Чуя собрал его осколки и превратил его в верующего.       И, возможно, Дазай трещит по швам, но присутствие Чуи — тянущего его в низ, целующего, обхватывающего его ногами и прижимающегося к нему — убеждает его, что с ним всё будет в порядке. Он пока не будет ломаться.       Обнаружение того, что его парень становится твёрже так же быстро, как и он сам, а брюки быстро становятся тесными для них обоих, становится последней каплей.       Всё, что может сделать Дазай, это потеряться в голодных, всепоглощающих поцелуях, когда их одежда падает на пол.       Именно тогда Чуя меняет свою позицию, борясь за каждую унцию доминирования, которую Дазай отказывается предоставлять ему так скоро. Вскоре поцелуи почти переросли в драку.       Похожий на животный, ведомый этим первобытным инстинктом доминирования и спаривания. Они спотыкаются на ковре в гостинной в одном нижнем белье, ища рты друг друга, отчаянно нуждаясь в присутствии друг друга. Это превращается в борьбу, в объятия, в месиво из поцелуев, пока Чуя победоносно не ложится на живот Дазая. Трение между их телами, смазка, которая стекает с бёдер Чуи и пропитывает их боксёры — всё это заставляет Дазая вибрировать от плохо сдерживаемого предвкушения.       — Итак, — Чуя улыбается, выпячивая грудь. — Я победил.       — Я позволил тебе победить, — поддразнивает он сквозь улыбку. Его клыки жаждут укусить железы омеги, когда он дрожит под указательным пальцем Чуи, обводящим контуры его ключицы.       — Хм, конечно. Продолжай убеждать себя в этом.       — Это интересно. Ты ухаживаешь за мной или борешься, Чуя?       Имеет ли это значение? Он находится под весом Чуи, именно там, где он хочет быть.       — Есть ли разница? — Спрашивает Чуя, почти вторя его мыслям. Нуждающийся огонёк сияет в его голубых радужках.       Его раскрытые ладони медленно касаются живота и пупка Дазая, его прикосновения натыкаются на бинты. Он выглядит почти опасным. От этого видения у Дазая внутри всё переворачивается, и он отнюдь не завидует титулу самого опасного человека в доме.       Он знает, что Чуя может угнаться за ним, к чёрту второй пол и воспитание.       — Нет, я так не думаю, — соглашается он хриплым голосом, смешанным между уступчивостью и возбуждением. Он знает, что Чуя потребует свой приз. Он заберёт его.       — Ты хочешь—       — Пожалуйста, — умоляет он, выгибая спину, чтобы позволить Чуе снять с него нижнее бельё. Затем рыжеволосый тоже освобождается от своих чёрных боксёров.       Тот факт, что ни один из них не намерен действовать постепенно, является слабым утешением.       Член Чуи покрыт сладкой смазкой и предэякулятом, и омеге нужно только провести пальцами по члену, чтобы они были достаточно смазаны, чтобы сначала просунуть один палец в отверстие Дазая, всё ещё сидя на нём верхом.       Он добавляет ещё один палец, быстро двигая им, открывая его так красиво, и изо рта Дазая вырывается вздох, когда глаза Чуи обжигают его кожу. Он вздрагивает от вторжения, но его тело быстро приспосабливается к этому — желая большего, принимая это как благословление.       Он лежит на спине на бежевом ковре, раздвинув ноги по обе стороны от тела Чуи, когда омега проталкивает в него третий палец, растягивая его на манер ножниц. Жёстко, в бешеном темпе, который становится более яростным с каждым толчком.       Запрокинув голову, Дазай издаёт сдавленный стон. Он выгибает талию, чтобы прикосновения Чуи проникли глубже в него, умоляя о большем, в то время как другой поворачивает запястье как раз так, чтобы ударить по его простате.       Член Чуи, естественно, может быть не таким большим, как у альфы, но он может использовать его. Чуя дарит ему ту умопомрачительную жестокость, которую жаждет Дазай, заставляя его съёживаться от удовольствия.       Это странно возбуждает — обнаружить, что Чуя может трахнуть его до головокружительного блаженства, когда внутренний альфа Дазая жаждет доминирования.       Он знает, что его родословная густая и сильная, благодаря крови Портовой Мафии, но он никогда не думал, что его можно прижать к полу и наслаждаться этим. Каким-то образом Чуя заставил его внутреннего альфу признать, что он встретил равного.       Чуя трахает его так, словно ненавидит, и Дазаю нравится это.       Он двигается так, словно хочет сломать его, и милосердие или жалость — последнее, что нужно Дазаю прямо сейчас.       — Чуя, — умоляет Дазай.       Единственное слово, произнесённое шёпотом, как молитва, цепляясь за этот звук, как за спасательный круг.       Запах смазки и секса опьяняет разум Дазая. Пальцы Чуи разжигают огонь за его закрытыми глазами, и его имя наполняет сердце, его одержимый гоном разум и лёгкие.       Чуя; Чуя.       Чуя.       Однако, когда он занимается любовью с Чуей, мысли Дазая всё ещё блуждают к другой любовнице.       Смерть — собственническая поклонница.       На самом деле, она может быть даже более упрямой, чем сам Чуя — потому что омега владеет его сердцем и занимается любовью с его телом, но она завладела разумом Дазая.       С ней он тонет в желаниях, которые всегда лелеял глубоко внутри: желание покоя, любви и чувства принадлежности. Семьи. Он тоскует по этому, как потерявшийся ребёнок, ищущий утешительных объятий родителя.       Её жуткие крики отражаются от стенок его черепа, когда действие подавляющих выходит из его организма.       Призраки снова находят его — его мать, отец. Их трупы.       Несмотря на принадлежность к мафии, всё, чего он жаждет — это причины. Его отец был сумасшедшим; он оставил после себя наследие из грехов и умер из-за болезни своего разума, но что насчёт его матери? Мори сказал, что она назвала его так. Почему она бросила его?       Почему она умерла?       Застряв в царстве полусознания, доведённый до предела гоном, он ищет один ответ, который всё это время носил за спиной: был ли он настолько нелюбимым? Всегда ли ему было суждено быть сыном своего отца — наследником Мори, рычагом давления Мори?       И если это так, может ли он любить Чую — или кого-либо другого, по-настоящему — так, как они этого заслуживают?       Но призраки шепчут, что, когда любовь в конце концов подведёт Дазая, смерть протянет свою сострадательную руку, чтобы отвести его домой.       Смерть будет любить его вечно. Смерть предоставит ему возможность разгадать тайны того, почему он никогда не стоил и грамма родительской любви. Он был ребёнком, но никогда не был невинным.       Он где-то читал, что любовь побеждает всё. Amor vincit omnia или что-то подобное. Иногда любовь достаточно сильна, чтобы привязать измученные души к миру живых — якорь, который удерживает их в безопасности во время шторма.       Иногда любви достаточно.       Но в других случаях это не так.

_______

      По-видимому, Дазаю давно пора подстричь свою отросшую чёлку. Доверить своё выживание заколкам и ободкам на всю оставшуюся жизнь не было бы проблемой, по крайней мере, он так клянётся, но Чуя перестал потакать ему после того, как он вошло в привычку воровать разноцветные пластиковые заколки и пушистые повязки для волос (последняя — жёлтая с милой мордочкой утёнка), чтобы убрать растрёпанные пряди с лица.       С тех пор Дазай оказывает вялое сопротивление.       Он слишком глубоко увяз в безжалостном перетягивании каната между оцепенелым безразличием и угрюмым раздражением, вызванным его непрекращающимся гоном, чтобы обращать внимание на такую глупость, как стрижка. То есть, к большому разочарованию Чуи, ему было плевать на всё, что не было простым выживанием. Хуже того, мысль о том, что его могут заметить, прикоснуться и подвергнуть жестокому обращению, вызывает тревожную дрожь по всему телу.       Но, как это часто бывает, он оказывается в меньшинстве.       Конечно, он тайком повзаимствовал, а затем безвозвратно потерял все заколки Чуи. И, да, он забыл пополнить их истощающийся запас. Хуже того, да, его поле зрения закрывается завесой его собственных неукротимых волнистых локонов (спойлер: он действительно наткнулся прямо на стол, потому что не мог видеть, в этом Чуя не ошибается).       Нет, он не может заставить себя особенно беспокоиться ни о чём из вышеперечисленного.       Хотя Чуя клянётся, что ему нравится идея Дазая с крошечным хвостиком и вьющимися пучками волос, обрамляющими его скулы и шею, ему, похоже, не нравится перспектива того, что Дазай будет натыкаться на стены, потому что он не может видеть.       Также следует добавить, что Дазая легко убедить, а Чуя знает, как разыграть свои карты перед своим парнем. То есть: он спрашивает, в то время как Дазай как раз собирается толкнуть его на кровать, уже вкушая предвкушение оргазма, слишком увлечённый, чтобы думать или сопротивляться. «Кстати, я тут подумал…» Чуя всегда начинает, позволяя вести себя в спальную.       Quod erat demonstrandum, Дазай всегда соглашается.       Подлый ублюдок знает, какую власть он имеет над ним. На самом деле, он знает его так хорошо, что рот Дазая растягивается в глупой, влюблённой ухмылке каждый раз, когда он вспоминает об этом.       Итак, когда рыжеволосый пообещал ему, что ему не нужно будет выходить из святилища их дома и что парикмахер будет приемлемым вариантом, но не необходимостью, Дазай согласился подстричься.       Я знаю подходящего человека для этой работы, сказал Чуя, просто доверься мне. Это было решено таким образом.       Вот так Ацуши получает звонок, а Акутагава присоединяется к ним для поддержки. Теперь Дазай не уверен, что кто-то должен доверять стрижку Накаджиме Ацуши. То есть, просто основываясь на внешности.       Но Чуя клянётся, что нетрадиционная стрижка Ацуши — это скорее выбор, чем ошибка, и Дазай перестал бороться с этим утверждением.       Что приводит к текущему затруднительному положению: все они воссоединились в ванной, едва вписываясь в пространство. Дазай, с мокрыми волосами и каплями холодной воды на свитере, ждёт, неловко примостившись на краю ванны. Он сидит неподвижно, как и просили, с полотенцем, наброшенным на плечи, пока Ацуши ходит вокруг него.       — Попытайся сидеть смирно, — говорит Ацуши, размахивая парой острых на вид ножниц. Только тогда он понимает, что его нога дрыгается.       — А, — говорит он, пытаясь отмахнуться. — Прости. Старая привычка.       — Просто я не хочу порезать тебе лицо.       Периферийным зрением Дазай может заметить, как Чуя кивает. Он прислонился к раковине, скрестив руки на груди, с видом человека, который получил то, что хотел, без лишней суеты. — Да, это было бы здорово. Мне нравится это лицо.       — Я буду стараться изо всех сил, — Ацуши наносит ответный удар.       Это не то, что Дазай хотел бы услышать от полузнакомого человека, который ходит вокруг него с чем-то острым, но это всё, что он получит.       Удивительно, но Ацуши оказывается профессионалом в обращении с ножницами — его прикосновения нежны, неинвазивны, а шаги легки, когда он передвигается, изучая различные ракурсы.       Когда ему говорят закрыть глава, Дазай повинуется, не сопротивляясь. Его настороженный разум успокаивается, когда он доверяет то, что он больше не может контролировать, в чьи-то руки. Темнота окутывает его, когда он сосредотачивается на успокаивающем присутствии Чуи, вспоминая, что его парень стоит на страже всего в нескольких шагах от него.       Он альфа, которым командует группа омег. Мори был бы в ужасе.       — Ты уже делал это раньше, — замечает Дазай, приоткрывая глаз. — Я имею в виду стрижку волос.       Ацуши колеблется, хмуря брови. — Ха, я делал это, да. Ты приобретаешь немало навыков, когда растёшь в приюте.       Приют. Это слово неожиданно поражает его, заставляя желудок сжаться, а ресницы распахнуться, чтобы посмотреть на лицо Ацуши.       — Прости, — говорит он.       Всё ещё находясь в поле зрения Дазая, омега улыбается извинению.       — Всё в порядке. Я не рассказываю это всем, и ты не знал. Я просто иногда стриг волосы другим детям, и так я научился. — Он останавливается, чтобы отрезать кончик локона, держа его двумя пальцами; в его движениях есть непринуждённая уверенность, которая подсказывает Дазаю, что скромное «иногда» Ацуши, вероятно означает «всегда». — Мы были многодетным приютом, и персонал на самом деле не заботился о чём-то большем, чем самый минимум, поэтому я быстро научился и старался быть полезным. Это было до того, как меня усыновили. До встречи—       Рюноске.       Дазаю не нужно поворачиваться, чтобы посмотреть на другого парня, который прислонился к дверному косяку, спрятав руки в карманах чёрных брюк, чтобы понять, что взгляд Ацуши переместился на своего парня. Он всё ещё пытается мельком взглянуть на Ацуши, но вынужден отвести взгляд, когда омега направляет его подбородок, чтобы наклонить голову набок.       — Это было давно?       — Я учился в начальной школе, — говорит Ацуши бесцветным голосом. — Гин-чан и Рю жили по соседству, и меня перевели в класс Рю.       Дазай хихикает. — Держу пари, что окончание учёбы с Маленьким Вампиром было восхитительным.       — Раньше я думал, что всё было лучше, чем приют, — отвечает Ацуши. Это нейтральное утверждение, но его голос становится глубже. Чуя тоже напрягается, намёк на кровь в его запахе усиливается, когда настроение меняется с расслабленного на обеспокоенное. Реакция заставляет Дазая задуматься — и молча ужаснуться — чему ещё Ацуши пришлось научиться в этом заведении, кроме стрижки волос. — Директор был строгим, но мы нашли способы выжить.       — Он был мудаком, — шипит Рюноске. Защитная нотка в его голосе напоминает Дазаю об Одасаку каждый раз, когда он упоминает Мори.       — Рю.       — Это правда, — настаивает Рюноске. Ацуши не отвечает.       Не сильно отличается от Дазая, его прошлое сформировало его из жизнерадостного взрослого человека с несколькими шрамами и множеством демонов. Смерть даёт, и смерть забирает: они сыновья своих родителей, и они унаследовали грехи людей, которые бросили их в этот мир, а затем оставили позади. Они несут в себе их кровь, их неудачи и их грехи.       В конце концов, Дазай считает, что Ацуши может быть таким же сломанным, как и он сам — он был достаточно сильным и удачливым, чтобы перерасти это.       — Я не знаю своих родителей, поэтому я никогда не узнаю себя полностью, — шепчет Дазай. Он знает, что Ацуши поймёт. — Раньше я так и думал.       Ацуши хмыкает, горловой звук, почти заглушаемый работой ножниц. — Ты вырос с опекуном, верно?       Воспоминание о одетых в чёрное подчинённых, преклонивших колени при его появлении, вызывает дрожь у Дазая; когда он закрывает глаза и сосредотачивается на пальцах Ацуши, его ноздри раздуваются от запаха листьев матчи в старой чайной комнате его матери.       — Мори-сан усыновил меня, но никогда не воспитывал. По крайней мере, не так, как поступил бы родитель.       — Мне жаль.       — Всё в порядке. Честно говоря, я бы предпочёл, чтобы меня игнорировали, чем быть частью такой жизни.       — Моя приёмная семья любит меня, — бормочет Ацуши. — Они стареют, и нужно было кому-то помогать по дому, поэтому они усыновили меня, но они любят меня. Я тоже люблю их. Но я всё ещё удивляюсь, почему? Если со мной было что-то не так. Что-то, что увидели мои родители и что им не понравилось. Что-то, что было— непривлекательным, полагаю. И, может, однажды Рю и остальные…       — …Люди, которые любят тебя, увидят ту непривлекательную сторону, которую видели твои родители, и они тоже уйдут, — говорит Дазай. Боже, он знает. — Да. Я тоже.       Жестом, который не нуждается в объяснении, Акутагава отталкивается от стены в своём углу, чтобы дотянуться до своей пары. Он целует Ацуши в макушку с нежным покровительством, которое растапливает сердце Дазая.       Несправедливо жить, постоянно ожидая, что люди подведут тебя — своего рода исполняющегося пророчества — но именно это делает с человеком заброшенность. Вот почему, когда Чуя тянется к его руке, Дазай позволяет рыжеволосому переплести их пальцы вместе и слабо улыбается ему.       — Всё правда в порядке, — говорит Ацуши.       — Хорошо, — бормочет Акутагава в волосы омеги. — Ты отлично справляешься, ладно?       Инстинктивно, сжимая их сцепленные руки, Дазай смотрит на Чую. Он смотрит на него и видит его звёзды, луны и все галактики — его огонь и океан. Если бы он должен был найти в мире что-то, что хотя бы близко подходит к описанию Чуи, это был бы огненный закат над морем: красный, и синий, и оранжевый, и яркий фиолетовый.       Озабоченное выражение лица Чуи сменяется улыбкой, когда их взгляды встречаются, и он качает головой. — Я не уйду, — он обещает. Дазай кивает в ответ.       — Верно, мне жаль, — говорит Ацуши. Он вздыхает, на секунду прислоняясь к груди Акутагавы, когда их щёки соприкасаются. — Я бы предпочёл не говорить о приюте, если вы, ребята, не возражаете.       Хрипотцу его голоса, как будто ему приходится выдавливать слова изо рта, пока Акутагава тянет его к себе, чтобы незаметно, но явно понюхать, ни с чем не спутаешь.       — Всё в порядке, — говорит Дазай. Он уважает силу омеги и боль, которую они с Ацуши разделяют. Как ни странно, вместо этого он ловит себя на мысли, что это почти странно — не чувствовать, как руки Ацуши возятся с его волосами.       Прикосновения парня успокаивают его.       — Рю?       — Хм…?       — Могу я, пожалуйста, продолжать?       Как по команде, Акутагава делает шаг назад. — Конечно, — говорит он, хотя стоит ближе, чем раньше — тёмная тень от его чёрных брюк, водолазки и причёски создаёт резкий контраст с бледной фигурой Ацуши и белоснежными волосами. — Кстати, что эта за штука со стрижкой волос? Я думал, мы приносим Дазая в жертву Арахабаки.       — Я сомневаюсь, что понравлюсь Арахабаки, — говорит Дазай. Кажется, это поднимает настроение.       Чуя издаёт смешок. — Может быть позже.       — Чиби?! Ты бы пожертвовал другим родителем своего кота?       — Хиёко любит меня больше, потому что я готовлю ему получше, чем то, что ты покупаешь, — напоминает ему Чуя. Что, к сожалению, правда. Дазай работает над этим.       — Пока что.       Акутагава хмурится. — Это разочаровывает. Чуя сказал, что мы его порежем.       — Я сказал, что мы подстригаем ему волосы.       — Одно и то же.       — …Эй, это всё таки как-то по-другому?       Ацуши посмеивается, его движения ровные, когда он берёт пряди поменьше и подравнивает отросшие кончики. — Мы не будем резать Дазай-сана, — заявляет он таким тоном, который звучит достаточно категорично, чтобы заставить Акутагаву прислониться к стене в расстроенном молчании.       Пожалуйста, во что бы то ни стало, продолжай и случайно целься мне в горло, думает про себя Дазай, молча следя за разговором, не вслушиваясь в него полностью. Он доходит до него далёкими волнами, искажёнными звуками. Дай мне ножницы и освободи меня уже. Хотя это ленивая инстинктивная мысль: он бы никогда не сделал ничего такого, только не с Чуей.       — Я не знаю, — бормочет Акутагава. — Несчастные случаи случаются.       — Я думал, что, будучи Маленьким Вампиром и всё такое, ты предпочтёшь полакомиться моей кровью, — отвечает Дазай, бросая косой взгляд на омегу. Этого едва хватает, чтобы заметить, как сужаются его серые глаза, бледные губы изгибаются в легчайшем подобии недовольства.       — Я не пью мусор.       — Конечно, это очень подло с… — начинает он, и на его лице появляется улыбка, когда он пытается повернуться к Акутагаве. Это не самый умный ход, поскольку он чувствует кончик холодной стали ножниц у своего лба.       Ацуши издаёт тихое «ууф», замирая.       — ‘Саму, если ты не прекратишь двигаться, Ацуши по-настоящему причинит тебе боль, — говорит Чуя — наполовину раздражённый, наполовину обеспокоенный. — Пожалуйста, не заставляй меня хоронить тебя преждевременно. Я не могу позволить себе снимать квартиру самостоятельно, и я слишком красив, чтобы быть вдовцом.       — Хотя ты бы отлично смотрелся в образе вдовца. И я мог бы подарить тебе наследство.       — Да, может нет.       — Верно, — говорит Дазай. — Если подумать, то получить удар обрезными ножницами — не самый лучший способ умереть.       Грудь Чуи, кажется, сдувается. — Классно. Спасибо.       Пожалуйста, не заставляй меня хоронить тебя.       Это наглядный, зловещий выбор слов, который заставляет Дазая задуматься, всерьёз ли Чуя рассматривал идею похоронить его. Возможно, в какой-то момент омега вообразил, что оплакивает его.       Прогоняя прочь эту мысль, Дазай позволяет себе снова расслабиться. Он становится податливым в руках Ацуши, наслаждаясь тем, как большой палец Чуи продолжает тереться о его запястье и массировать его запаховую железу.       Каждый дюйм этого нерушимого контакта кричит о том, что рыжеволосый не намерен покидать его.       — Как это выглядит? — Слышит он вопрос Ацуши. Звук, кажется, доносится издалека, и через мгновение он понимает, что вопрос адресован не ему.       — Я думаю, этого достаточно? — Говорит Чуя, вытягивая шею, чтобы посмотреть на законченную работу. — В любом случае, ему нравятся немного длинные волосы.       Дазай ухмыляется. — Чуя любит дёргать меня за волосы.       — Вообще-то да.       Из своего угла, Акутагава морщит нос. — Угх. Слишком много информации.       — О, и ему нравится быть сверху, и когда он всхлипывает из-за—       В его глазах загорается веселье — васильково-голубые, такие глубокие, что Дазай боится, что утонет в яркости его радужек — Чуя расплывается в ухмылке, которая повторяет ухмылку самого Дазая. — ‘Саму, не на глазах у нашего сына.       — Ему нужно знать, что его родители занимаются сексом.       — Мы действительно занимается сексом. Его много.       — Повсюду.       — Особенно у стены, где сейчас стоит Рю, — соглашается Чуя, торжественно кивая.       Последняя часть не соответствует действительности, но отвращение Акутагавы кажется искренним.       В глубине души часть Дазая наслаждается тем фактом, что Чуя рассматривает их близость как секс, не умаления значения. Да, проникновение обычно не является частью этого. Иногда они пытаются. По большей части им это не нужно, и Дазай не скучает по этому. Ему не нужно знать Чую, чтобы нормально относиться к их близости.       Всё, чего он хочет, это Чуя — прикосновение, поцелуй, проникновение или что-то среднее.       Так что он заберёт эту победу (разве Чуя не красив с волчьей ухмылкой на губах и словом «секс» на губах?) и сбежит с ней.       — О Боже мой, я так сильно ненавижу этот дом и вас, извращенцев, — бормочет Акутагава, для пущей убедительности отрываясь от стены.       Когда в ответ Чуя издаёт смешок, он низкий и честный. Звук, который исходит из живота, от необузданных эмоций. Это почти заставляет Дазай надеяться, что Акутагава простил его за прошлые оплошности; это заставляет его задуматься о том, что Акутагава, возможно, привыкает к его присутствию, несмотря на всё, что произошло. Однажды они смогут стать друзьями ради Чуи.       Может, не завтра, но когда-нибудь.       — Как мило, — бормочет Ацуши почти себе под нос, поправляя кудри Дазая. — Все поладили.       Только Дазай слышит его, но этого достаточно. Он согласен.       Ацуши не объясняет и не повторяет комментарий для остальной части группы, но альфа может догадаться об истинном значении слов: приятно видеть, что всё возвращается к тому, что было до беспорядков с Мисимой.       Бесконечно приятно видеть, что они с Чуей всё ещё могут смеяться и притворяться, что они всё ещё любящие родители Акутагавы, в то время как омега угрожает убить их из-за наследства.       Приятно осознавать, что ему рады в жизни друзей его пары — знать, что Одасаку тоже рады. И на этот раз, если он правильно разыграет свои карты, Дазай смеет надеяться, что его прошлое, наследие и фамилия его родителей не лишат его этого райского уголка.       — Это приятно, да, — отвечает Дазай тем же мягким тоном. На его губах появляется отстранённая улыбка. — Спасибо, Ацуши. Я чувствую себя легче.       Потому что Ацуши прав: его голова определённо стала легче, как и его сердце.       — Теперь у нас всё хорошо, — говорит Чуя.       Ацуши кивает. — Ты красивый.       — Ну, это преувеличение, — говорит Акутагава, хмурясь.       Ацуши с улыбкой подходит к другому омеге. Каждый дюйм Акутагавы, кажется, отвечает, наклоняясь ближе, когда другой подходит к нему — но вместо того, чтобы обнять его, как ожидал Акутагава, Ацуши игриво пихает его локтём в рёбра.       — Веди себя хорошо, — говорит он.       Когда Чуя фыркает, Ацуши одаривает их ухмылкой, прежде чем положить ножницы в безопасное место рядом с раковиной.       — Ну~ интересно, сколько красавиц будут очарованы, если я реально буду так хорошо выглядеть, — говорит Дазай, его голос смягчается от беззаботной беседы.       Дерзкий комментарий обращает на него три пары глаз. Золотистые глаза расширились от удивления. Серые, кровожадные. И голубые, красивые.       Дазай оглядывается назад, наслаждаясь тем, как комментарий превратил цвет радужек мужчины в более глубокий, грозовой оттенок лазури. Как он любит видеть небо в глазах Чуи, затуманенное оттенком собственничества, свирепого гнева.       Чуя надувает губы. — Что, прости?       Лёгкое рычание в его тоне пробуждает сотню бабочек в животе Дазая.       — Я сказал: интересно, сколько красавиц—       — Я, блять, услышал тебя, — прерывает его Чуя.       Удовлетворённый, Дазай встаёт; не бросив ни единого взгляда на зеркало, он подходит к своему парню. Он берёт его за руку, и Чуя позволяет ему, всё ещё хмурясь, вздрагивая, когда губы Дазая касаются его безымянного пальца.       Он спрашивает с натянутой улыбкой и низким голосом: — Привет, Чиби. Ты очарован?       Дазай почти слышит момент, когда щёлкает его комментарий.       Он может быть беспомощным бабником, кокетливым, бедным сломленным ублюдком, но есть только одна красотка, которая ему небезразлична.       Чуя моргает. Он приоткрывает губы, но ничего не произносит. Дазай ухмыляется в ответ, позволяя своей фразе дойти до сознания. Его губы остаются прижатыми к пальцу Чуи, даже когда мужчина напрягается, и румянец покрывает его шею, подползая к ушам омеги.       Чуя открывает рот. Затем снова закрывает его, громко сглатывая. Он догадывается, что Дазай смеётся над ним, хотя на самом деле альфа имеет в виду каждое слово.       — Ха?! Совсем нет?! — В конце концов, Чуя рявкает, вырывая руку из хватки Дазая. — И кто, блять, такая красавица?! Вернись к тому, чтобы быть похожим на Тибетского терьера, посмотри, волнует ли меня это! Тупой идиот!       Ах, жить с цундере, думает Дазай. Довольная улыбка играет на его губах.       Жить.

_______

      В итоге Ацуши и Акутагава остаются на ужин. Хотя он никогда бы в это не признался, Чуя проводит остаток дня, нежно играя со свежесрезанными кудрями Дазая.       Благослови Ацуши, он сделал их пушистее, чем когда-либо.       Он наклоняется, чтобы насладиться обволакивающим ароматом мыла и шампуня, пока сушит волосы Дазая, нежно расчёсывая пальцами спутанные пряди, и наслаждается ленивым, мягким мурлыканьем, исходящим от мужчины.       Дазай дремлет под присмотром, и Чуя улыбается.

_______

      — Можно тебя на пару слов?       Дазай останавливается на полпути из своей спальни, его глаза останавливаются на Акутагаве.       После обеда — Дазай попытался приготовить омлет, и, ожидаемо, они заказали пиццу — он извинился и пошёл за своими подавляющими. Он пытался не назвать себя любителем таблеток, когда проглатывал две таблетки без воды, но вся последовательность жестов отнимала слишком много сил.       Не смотри в зеркало.       Не сосредотачивайся на запахе ненависти к себе, который ты источаешь.       Не проглатывай за один приём пять таблеток, которые Одасаку разрешил держать тебе в доме. Он доверял тебе; не предавай это.       Не ненавидь себя за то, что нуждаешься в подавляющих.       Не надо ненавидеть себя, точка.       Череда, казалось бы, несущественных действий — одно мучительное упражнение в самоконтроле за другим — заставляет Дазая тосковать по объятиям своего парня. По прикосновениям его возлюбленного к нему. Поэтому Дазай не совсем в восторге от того, что Маленький вампир устроил ему засаду прямо возле его комнаты.       В Акутагаве есть уникальное сочетание деталей — его хмурый вид с плотно сжатыми губами, тонкие брови, бледный цвет лица — которые придают парню угрожающую ауру. Это нетрадиционно, но эффектно. Он может и не быть громоздким или мускулистым, но всё равно может причинить боль.       Если Чуя воплощает дух «Я пну тебя в голень и это будет чертовски больно», Акутагава больше склоняется к категории «У меня есть красный список имён, и им приготовлена участь».       Дазай пристально смотрит на омегу, взвешивая варианты. Он уходит в свою комнату, и Акутагава следует за ним.       В последнее время, хотя он больше не спит в своей спальне, комната превратилась в пространство организованного хаоса. Большую часть времени Хиёко спит на его кровати, свернувшись калачиком между подушками. Стены унылые, а стопки книг покачиваются на шаткой деревянной полке. Свет проникает сквозь полузакрытые шторы, отбрасывая тёплый отблеск на разномастную мебель. Его не волнует, что Акутагава подумает об этой комнате, но он не может не задаться вопросом, заметит ли он в ней слабый запах гона и отчаяния.       — Конечно. Всё в порядке? — Спрашивает он, закрывая за ними дверь.       Акутагава ступает так, словно выходит на поле боя.       — Это ты скажи мне, — говорит он. — Чуя и ‘Суши могут страдать от кратковременной потери памяти, но я не идиот. Я слежу.       Улыбка исчезает с лица Дазая. Он перебирает свои маски, стараясь ничего не показывать.       Как оказывается, он ошибается: ничего не было прощено и забыто.       — Смотри, Акутагава-кун, — начинает он, потирая глаза рукой. Не Маленький Вампир; время для прозвища и шуток исчезает, оставляя место для разговора, которого ждал Дазай. Возможно, он ожидал этого с тех пор, как произошёл несчастный случай с Одасаку и плюшевым цыплёнком. — Если есть что-то, что я могу прояснить…       Пара серых глаз блуждает по его лицу — он что-то ищет, и Дазай хотел бы знать, что он надеется найти. — Думаю, я видел достаточно.       — Ты ничего не знаешь.       — Я знаю, что ты продолжаешь переплетать правду, и что тебя чуть не убили. Лжецы не могут измениться в одночасье.       — Нет, — соглашается Дазай резким голосом. — Я полагаю, что они этого не делают.       — И ты Портовая Мафия.       Я Портовая Мафия, думает Дазай.       Однако он проглатывает комментарий, и от этой мысли у него по копчику пробегает ледяная дрожь. Если он доверит это Мори, однажды он станет лидером крупнейшей преступной организации на континенте.       — Мне нечем делиться со своей семьёй, и я объяснил это Чуе. — Он знает это, потому что уже слишком поздно скрывать больше секретов — но где в данном случае грань между защитой и ложью? — Я гражданский человек во всём, кроме моей фамилии.       — Ты сын безумного босса.       — И, как я уже сказал, Чуя знает об этом.       — Как будто он знает все тонкости твоей связи с кем-то другим?       Дазай вздрагивает. — Чуя не против этого.       — Он? Ты солгал ему о своём имени и о существующей связи. Не стой здесь с таким видом, будто ты сказал бы хоть слово о Мисиме, если бы твой четырёхглазый друг не раскрыл своё прикрытие.       Дазай прикусывает нижнюю губу.       Он не может спорить с этим, потому что у него были все намерения действовать за спиной Чуи. Он думал, что защищает свои отношения, убеждая себя, что выигрывает время, чтобы всё было идеально, но в устах Акутагавы это звучит как какой-то злонамеренный план. Мори делает то же самое.       Мори, который думает, что предпринимает шаги, чтобы получить контроль над организацией, и который смотрит на Дазая другими глазами со времён Мисимы. Хищные глаза, тёмные, мёртвые и полные алчности.       Едва заметное движение, когда Дазай раскачивается на пятках, первым побуждением Дазая является приказать Акутагаве замолчать. Заткнись, мог бы сказать он, и всё было бы кончено. Он может командовать чем угодно, кем угодно; это было бы легко, и это было бы естественным ходом боя, который не касается омеги. Его ладони готовы с шипением отвесить пощёчину Акутагаве, заставляя его вернуться на своё место.       Вместо этого он сжимает губы в тонкую линию.       Он уверен, что наполовину порядочный альфа разорвал бы Акутагаву на части после таких смелых обвинений в адрес его отношений — отношений, которые являются хорошими, святыми. Однако, у Дазая не осталось гордости, которую он мог бы защищать. Слова Акутагавы исходят из дружеских побуждений, и, если потрудиться присмотреться, парень прав.       Он ухмыляется. — Я точно не приставлял пистолет к голове Чуи, когда он согласился стать моей парой.       — Парой, — вторит Акутагава с затаённой горечью человека, который никогда не станет парой человека, которого любит. Он не может. И как, должно быть, несправедливо быть свидетелем того, как Дазай говорит о связи с Чуей, несмотря на то, что у них уже есть связь — не важно, насколько платоническая, не важно, насколько чистая. — Ты продолжаешь разбрасываться этим словом, но у вас, к счастью, уже есть связь. — Его лицо искажается, обвинения кажутся кислыми. — Кто запасной вариант между двумя твоими парами, ублюдок? Не определился?       Челюсть Дазая сжимается. — Осторожнее.       — Я ошибаюсь?       — Это разные связи.       Говоря это, Дазай так сильно стискивает зубы, что один из клыков, заострённых во время гона, оставляет колющий порез на нежной коже внутренней стороны щеки. Это больно, но это ничто по сравнению с теми инсинуациями, которые поселяются у него под кожей. Акутагава скрещивает руки на груди, его тёмная футболка контрастирует с прозрачной бледностью его кожи и голубыми реками вен.       — Так говорит Чуя. И всё же ты отдаёшь ключи от своей квартиры другому омеге и забываешь сказать своему парню.       Сердце Дазая замирает. — Чуя рассказал тебе об этом, — говорит он. Он не знает почему, но он надеялся, что Чуя никому не расскажет об этом; возможно, ему было стыдно за такое суждение.       — Он сделал это.       Учитывая тон Акутагавы, разговор был не из приятных.       — В последний раз говорю, Чуя знает об этом всё, — говорит он. — Он знает, что я люблю его.       — Он просто облегчает тебе задачу, — рычит Акутагава. Не сам тон заставляет Дазая вздрогнуть, а тот факт, что обычно Акутагава не кричит. Это то, что у них есть общего, то, что Дазай всегда считал само собой разумеющимся в их пассивно-агрессивных перепалках: гнев Акутагавы обжигает холодом. Это ослепляющая белая ярость, подобная лаве, пойманной в ловушку под землёй. Но гнев, с которым он сталкивается сейчас, совсем не тихий. — Ты что, совсем его не знаешь, или ты на столько эгоистичен? Он скорее исправит тебя, чем признает, что твои манипуляции и ложь убедили его, что им можно пожертвовать.       Губы Дазая приоткрываются, и он пытается заговорить, но не может.       Неужели это то, что должен делать настоящий альфа, чтобы заботиться о своём омеге? В конце концов, Чуя заботится о нём.       Он заставляет его танцевать медленный танец в гостиной, он дарит Дазаю больше плёнки, чтобы тот мог сделать больше снимков, когда его переполняют эмоции, как сломанную раковину, переполняясь дурным предчувствием, которое он не может выразить словами. Но что он делает для Чуи?       — Я поговорю с ним, — бормочет он.       Взгляд Акутагавы ожесточается. Он кашляет в кулак, как будто повышение голоса разрушает его лёгкие, издавая короткий смешок, чтобы прочистить голос. — Он сказал, что может поделиться тобой, и этого будет достаточно. Но должен ли он делиться?       — Нет, — соглашается он, стараясь говорить это ровным голосом. Это причиняет боль, потому что это правда. — И я никогда не просил его делиться.       — Я не уверен насчёт этого.       — Если это об Одасаку—       — Речь идёт о том, как ты организовал всё это дело, — Акутагава прерывает его. — Это было преднамеренно. Что я вижу, так это то, что у тебя есть приоритет, и это не Чуя. Итак, мне интересно… Почему ты так зациклился на нём? Оставь его уже в покое. Он бы избавился от тебя. Почему ты вообще вернулся? Зачем он тебе был нужен, если ты всё равно собираешься уйти, как только появится твой драгоценный лучший друг? Потому что мы оба знаем, что именно это и произойдёт.       Губы Дазая сжимаются в тонкую линию, во рту ощущается острый вкус железа, и он отказывается отвечать. Его захлёстывает раздражение, подпитываемое неумолимым всплеском уго бурлящего гона.       Он отказывается вступать в бесполезную битву о том, кого он любит больше всего, между своим парнем и лучшим другом. Может ли он выбирать?       Должен ли он выбирать?       Он не станет принимать решение или-или между лучшим другом и своим парнем, если только один из них прямо не попросит его об этом. Даже тогда он нашёл бы способ выполнить эту просьбу — потому что правда в том, что он не хочет отказываться ни от одной из них.       Глубоко вздохнув, он проводит рукой по лицу и зажмуривает глаза. За его веками вспыхивают белые звёзды, и он фиксируется на них, удивляясь, почему он, кажется, не может двигаться дальше, несмотря на все свои усилия. Первые слова с трудом вырываются из его горла, но говорить становится легче по мере того, как он продолжает.       — Я ценю предупреждение, — начинает он. Тяжело благодарить того, кто нападает на него, но это необходимо — диалектическая необходимость донести свою точку зрения. — И я знаю, что это может сбить с толку, но я не понимаю, почему на тебя так давят мои отношения.       — Он мой лучший друг, — шипит Акутагава.       — А подробности моих отношений с моей парой тебя не касаются. Честно говоря, мне всё равно, согласен ты или нет. Ты не имеешь права голоса.       — Так и будет, если им манипулируют.       — Я люблю Чую, — настаивает он, его собственный голос эхом отдаётся в черепе — как клятва в резонансе. — Этот разговор на этом заканчивается.       — Я очень на это надеюсь.       На секунду, когда он кивает, Акутагава кажется менее конфронтационным —или, возможно, размышляет Дазай, это просто действие подавляющих искажает его восприятие. Возможно он накачен наркотиками из-за подавителей, и ему мерещится всякое.       Но затем, после минуты настороженного молчания, омега вздыхает. Его грудь сдувается, опустошаясь при выдохе. — Если я неправ, докажи, что я неправ, — говорит он. —Просто сделай что-нибудь.       — Чуя рассказал тебе что-нибудь из этого?       — Ему не нужно было этого делать. Он заслуживает лучшего, чем быть обманутым и брошенным.       Дазай осторожно кивает. По крайней мере, в этом они согласны — это немного, но это начало. Вызывающие поведение Акутагавы, его постоянная забота о благополучии Чуи и его насмешки по поводу того, что он клоун, начинают казаться фамильярными. Это неприятно, но он принимает эту часть своей жизни.       Маленький Вампир друг Чуи, а Чуя дом Дазая. Они гавань друг для друга, место друг для друга, одна душа в двух телах.       Ему не нужно доказывать свою преданность никому, кроме Чуи.       Внутренний альфа Дазая, разбуженный и подталкиваемый разговором, шепчет ему, что это сигнал прекратить дискуссию и искать утешения и любви у своей пары. Найти свой дом в объятиях своего парня и свернуться в нём калачиком.       Вместо этого он решает испытать свою удачу с последним вопросом.       — Я тебе не нравлюсь, — замечает он, переходя грань между поддразниванием и провокацией.       Акутагава уставился на него, радужки глаз сузились, превратившись в осколки глубокого дымчато-серого цвета. В них та же холодность, что и в камнях, омытых зимним дождём. — Нет, не нравишься.       — Есть какая-то конкретная причина?       — Что ты когда-либо сделал, чтобы кто-нибудь из нас полюбил тебя? — Под своей мастой самообладания Дазай заставляет себя не дрогнуть. Верно, думает он, это хороший вопрос. Но Акутагава проводит рукой по своим тёмным волосам, и в этом жесте сквозит едва уловимый знак капитуляции. — И всё же, по какой-то причине, Чуя продолжает прощать тебя. Он думает, что ты его пара, потому что, думаю, видит своё будущее в цирке, и он не слушает. Ни меня, ни 'Суши.       Улыбка против его воли расплывается на его лице, смягчаясь от признания. — Чуя это и моё будущее.       — Ты можешь делать всё, что угодно. Но я никогда не видел, чтобы он хотел с кем-то остепениться.       Дазай хихикает — звук, лишённый всякой радости, но полный надежды. — Ага. Расскажи мне об этом.       — Просто не разбивай сердце моего лучшего друга снова, — говорит Акутагава почти неохотно, запах меняется от яростного гнева к лёгкому раздражению. — Если ты сделаешь это, ты покойник. Но… просто не делай этого. Я даже скажу пожалуйста, только в этот раз.       Это странное благословение, признание, наполненное двусмысленной искренностью. Только в этот раз.       И Дазай может пока что смериться с тем фактом, что он не нравится Акутагаве. Он признаёт, что упрямый молодой человек перед ним будет молча обижаться на него какое-то время; пока ему не станет лучше, пока он не докажет свои чувства к Чуе.       Некоторые ошибки можно похоронить, но не забыть.       Потому что Акутагава Рюноске — упрямый, раздражающий, верный друг. Он глубоко заботится о своей семье, сражаясь во имя этой слепой любви с неистовой жестокостью. Он импульсивен, прямолинеен и всегда готов с головой окунуться в драку, и Дазай не может не наслаждаться тем фактом, что у Чуи есть такой человек в его окружении.       К счастью, Дазай планирует остаться поблизости. У него впереди целая жизнь, чтобы заслужить одобрение Акутагавы.       Тем не менее, их разговор не остался без последствий.       Позже той же ночью, когда свет полной луны разливает своё серебристое сияние по кухне, Дазай решает заняться проблемой и присоединяется к Чуе, когда тот готовит ужин.       Аромат специй наполняет воздух, смешиваясь с лаконичной мелодией старой рок-баллады, играющей из телефона рыжеволосого. Плейлист с мелодиями 70-х, стонами о наркотиках и о любви, и о любви, которая ощущается как наркотик. Комната, кажется, светится обещанием спокойного совместного вечера. Если бы только.       Сделав глубокий вдох, Дазай подходит к плите, где стоит Чуя, помешивая в кастрюле домашнее карри.       Он наблюдает за игрой света и теней, танцующих на чертах лица Чуи, за тонким изгибом его губ, когда тот сосредотачивается на приготовлении пищи, и задаётся вопросом, как возможно влюбляться в одного и того же человека каждый божий день.       Это кажется мазохистским — даже высокомерным — противостоять Чуе после такого хорошего дня. Как будто он по собственной воле врезается в стену, направляясь прямиком к катастрофе только потому, что может. Зачем беспокоить дремлющее животное, если не из чистого идиотизма? Да, другого объяснения нет. Должно быть, он был идиотом.       Тем не менее, после того, как Акутагава открыл ему глаза, он не может продолжать, не проверив пульс своих отношений с Чуей; ему нужно убедиться, что то, что он считает живым и процветающим, на самом деле не мертво и не остыло.       — Хэй, — начинает он, и в его голосе слышатся нотки неуверенности. Продвижение вперёд бессмысленное упражнение в силе, когда всё, чего он хочет, это вырыть себе яму и спрятаться там. — Мы в порядке?       — А?       — Ты счастлив?       Этого достаточно, чтобы привлечь внимание Чуи. Его голубые глаза отрываются от кастрюли, на губах мужчины появляется хмурая гримаса. — Что-то случилось?       Это не да, кричит его разум. Следующая мысль призывает его быть рациональным.       Если бы только всё было так просто.       — Просто ответь мне.       — Почему ты такой странный? На самом деле, тебя не было весь день, это обычное дело… — Его глаза встречаются с глазами Дазая, и его голос затихает в бессильном осознании. А, кажется, говорит он, да. Это. Неуверенная, едва заметная улыбка тронула уголки его губ. — Я понимаю. Это был Рю?       — У нас был разговор, — признаёт Дазай, и Чуя начинает сутулиться.       — Смотри, я был расстроен, и мы больше не были вместе и я— вроде как напился и сорвался. Это ничто.       — Это не ничто.       — Что ты хочешь, чтобы я сказал? Я был сбит с толку и зол на всю ту ложь, которую ты всем говорил. Я справляюсь с этим.       Несмотря на слова Чуи, сомнения всё ещё гложат сердце Дазая. Его паре не нужно ничего преодолевать; это не то, чего хотел Дазай. Это несправедливо по отношению к Чуе.       Это мучает его, как будто призрачные руки обернули его трахею пластиком — медленно затягивая, пока он не начинает хватать ртом воздух. Он смотрит вниз, его пальцы слегка водят по краю кухонной стойки, чтобы чем-то себя занять. Это мелочи, которые сдерживают его бушующий гон — ёрзание, игра с стрессовыми мячами, медленное дыхание через нос. Вдыхание кислорода, питьё воды. Повседневные жесты вынужденной нормальности.       — И я понимаю, что ты можешь разозлиться, а я хотел бы что-нибудь сделать, — признаётся Дазай, его голос едва громче шёпота. — Я просто волнуюсь о том, достаточно ли меня для тебя.       — Осаму, — Чуя произносит его имя в равной доле раздражения и обожания. Затем он останавливается и вздыхает — глубокий звук, наполняющий лёгкие, который неприятно отдаётся в костях Дазая. — Ты знаешь, что тебя достаточно.       — Если у тебя были проблемы с тем, что у Одасаку были ключи, ты должен был сказать мне. Мы могли бы что-нибудь придумать.       — Это не так. Мне нравится Одасаку. Если уж на то пошло, у меня была проблема с тем, что ты не сказал.       — Я забыл, — отвечает Дазай. Это так слабо и просто: он забыл и, как и любая другая вещь, которая выскальзывает из его контроля, вернулась, чтобы укусить его за задницу. Когда Чуя вздыхает, у него щемит сердце.       — Видишь? Именно поэтому я разозлился.       — Я не—       — Блять, Бинтованный. Ты бы на моём месте взбесился, и мы оба это знаем.       Верно. Побеждённый, Дазай опускает голову в знак согласия. — Я обещаю, что этого больше не случится. — Это звучит сухо, но в этом есть доля честности. Теперь каждый день, при любой возможности, он рассказывает Чуе об Одасаку — пытаясь спасти дружбу, которую он, возможно, убил до того, как она родилась.       Это, по крайней мере, кажется достаточным, чтобы Чуя кивнул.       — Теперь всё в порядке. Ты объяснил, и у нас всё в порядке, и я в порядке — и Одасаку всегда желанный гость, потому что он готовит убийственное карри и его выбор вин не так уж плох.       Хотя это звучит так, будто ты отгораживаешься от меня.       Мысль проскальзывает в голове Дазая и сворачивается там, тяжёлая и невысказанная. Не важно, на сколько твёрдо он говорит себе быть реалистом, давать паре пространство, когда Чуя нуждается в этом, это всё, о чём он может думать; тревожное, затаённое подозрение, что незначительное недоразумение может перерасти в очередную ссору.       — Чуя, — бормочет он срывающимся голосом. — Мы в порядке? Серьёзно.       Должно быть, что-то было в его тоне. Дазай не понимает, что именно, и совершенно не желает этого, но этого было достаточно, чтобы Чуя опустил ложку в пузырящуюся кастрюлю с карри и повернулся к нему лицом.       Он нежно кладёт тёплую ладонь на щеку альфы, обхватывая её, заглушая его неуверенность. Таким простым жестом возвращая его дыхание к спокойному ритму вместо стремительной гонки.       — Мы можем просто забыть об этом? — Говорит он, ища глазами Дазая. Альфа видит любовь в глубине этого взгляда, такую, которая не обманывает; такую, которая исцеляет и прощает. — Рю или Оде не нужно понимать, и это нормально. Я в порядке. Но у меня недостаточно сил, чтобы поддерживать этот разговор вечно.       Дазай кивает, заставляя себя уважать границы своего парня, и превращает выражение лица в маску растерянной уверенности.       — Хорошо, — соглашается он.       Ответ прост, хотя его чувства, это всё, но.       Он хотел бы, чтобы Чуя мог открыть его и увидеть, что его имя вырезано на сердце Дазая. Мышца, которая, совершенно одурманенная, бьётся в ритме существования Чуи.       Вместо этого Дазай наклоняется, нежно целуя сначала ладонь Чуи, а затем губы мужчины.       Когда о берёт лицо рыжеволосого в свои руки, баюкая его, как драгоценное произведение искусства, он клянётся беречь их любовь и обещания, которые они разделяют.       Пока они стояли на кухне, Дазай пытается уцепиться за это чувство абсолютности — за непоколебимую преданность, которая наполняет его грудь и избавляет от страхов. Когда Чуя возвращается к своему карри, Дазай вытаскивает телефон.       Кому: Анго       > Мы должны поговорить.       > Это насчёт преемственности Портовой Мафии.

_______

      Чуя верит в Дазая.       Он верит в его жизнеспособность, в эту жажду жизни, погребённую под постоянной болью, в его разум и сердце.       Больше всего он верит в чувства своего парня к нему.       Но, когда дело доходит до обмена ошибками и указания пальцами на того, кто толкнул Дазая Осаму далеко за точку невозврата, несколько человек разделяют вину. С таким же успехом список можно начать с Дазая.       Уже позже, думая о том первом гоне, Чуя оглянётся назад и вспомнит, что всё началось с холодной постели, ночи и моста.       Вот так Чуя чуть не потерял его.       Всё началось с телефона.       На телефонный звонок не— ответили, и ещё один звонок был пропущен.