Paperweight

      Чуя всегда оставляет свою спортивную сумку у входа в их дом.       Это стало своего рода привычкой, и красная сумка теперь является привычным зрелищем в нетронутой вселенной Дазая.       Изначально он задавался вопросом, какой смысл устанавливать границы дома и правила, если Чуя собирался разбросать свои вещи повсюду, как ракушки на пустынном берегу, чтобы засвидетельствовать своё прохождение.       Реликвии существования креветкоподобного.       Следы чиби.       Теперь сумка стала предметом домашнего обихода и свидетельством их совместной жизни.       Чуя всегда ходит в спортзал три раза в неделю. Он говорит: «Будет проще, если я оставлю сумку здесь, да?»       Дазай, честно говоря, никогда не соглашался на это. Чуя проницательно предположил, что он это сделал, когда он сказал «хм-м» и вернулся к своей книге по сравнительному литературоведению.       И Дазай любит своего парня, действительно любит, и именно поэтому он готов встретиться со своими демонами лицом к лицу.       Вот почему он примет сумку и беспорядок, и он откроет свою вселенную для всех изменений, которые придут с Чуей.       Именно поэтому они с Анго сидят лицом друг к другу в полупустом кафе, оглядывая зал в поисках какого-нибудь необычного посетителя, пока разговаривают за маленьким круглым столиком; он железный, холодный, с тонкой резьбой в виде листьев и цветов.       Между ними стоят две кружки пастельных тонов, хотя по большей части нетронутые.       Кофе Дазая приправлен специями. Виски из фляжки. Он плеснул его в кружку в первый раз, когда бариста отвернулся, а затем добавил ещё, желая заглушить свой шаткий гон.       Даже выползание из дома было упражнением в терапии. Он просто хочет вернуться как можно скорее — как только закончит.       — Итак, почему бы не в кафе Чуи? — Спрашивает Анго. Дазай предвидел этот вопрос с того самого момента, как попросил его о встрече. — Тебе, кажется, нравится это место, и ты предан ему, поэтому я думал, что ты попросил бы меня встретиться там. Почему здесь?       Дазай скрещивает ноги. Он не торопится. Угол его паузы резкий. — Потому что это бизнес.       Бизнес, подразумевающий Портовую Мафию, конечно. Наклонившись и обхватив изящными пальцами свою кружку, брови Анго хмурится.       — Верно. Ты упомянул о преемственности Портовой Мафии.       — Это верно, —бормочет он, и его голос срывается. На секунду он погружается в хор голосов в своей голове; все они говорят ему покончить с жизнью. Все они говорят ему, что свобода — это всего лишь акт глупой храбрости. — Недавно у меня состоялся поучительный разговор с другом Чуи. Он был довольно резок.       Челюсть Анго сжимается. За очками в круглой оправе Дазай уже может предсказать все вопросы, которые придут ему в голову — вопросы, которые он задаст, и те, которые слишком откровенные и личные, чтобы их затрагивать.       — В чём была его проблема?       — У него было своё мнение о моём воспитании, — Дазай растягивает слова. И об Одасаку тоже— но это секрет, которым он не желает делиться. Это слишком больно.       — Это не имеет смысла. Ты не решал родиться в семье Цусимы.       — Нет, это верно. Тем не менее, я решил приблизиться к Чуе.       — Ты любишь мальчика. Даже слепой мог бы увидеть это.       — И всё же я заставляю его идти на компромиссы.       — Что бы ни сказал тот парень, он не имеет права судить о твоей ситуации.       Ах, если бы всё было так просто, думает Дазай.       Уголки его губ дёргаются вверх, но неожиданные слова поддержки согревают его грудь. Несмотря на их глубокую преданность, Анго никогда не был нежен с ним. — Дело в том, что у меня нет намерения подниматься по служебной лестнице или возглавлять мафию. Это то, что я хочу прояснить сегодня — хотя я хочу прояснить, что сделаю всё, чтобы защитить Чую от вреда. Всё. Даже если это означает противостояние нынешней иерархии.       Поза Анго напрягается. — Чуя-кун не хотел бы этого для тебя.       — Это зависит не от него. Я хочу, чтобы он был в безопасности, чего бы это ни стоило.       — Борьба с Мори-саном означает пересечение черты.       Дазай криво улыбается ему.       Он знаком с рисками, связанными с обожествлением Мори: они заклеймили его кожу и исказили самоощущение. Совсем недавно он стал свидетелем того, как его так называемый отец угрожал его дому, его парню, даже его проклятому коту.       — Я танцевал на этой дорожке раньше, не так ли? — Бормочет он, поднимая кружку и касаясь её края. Виски и кофе обжигают его горло, жидкий огонь разливается по его воспалённым внутренностям. — Но это ради безопасности Чуи. Я не могу позволить ему расплачиваться за мою неадекватность.       Анго вздыхает, проводя руками по волосам; Дазай понимает, что он раздражён. — Неадекватность — это сильно сказано.       — Слово, которое, полагаю, отражает ситуацию на данном этапе.       — Итак, каков твой план?       — У меня его нет, но у меня есть предложение. Рекомендации, если хочешь.       — Расскажи мне о них, — говорит Анго, и его голос звучит головым.       — Очевидно, правительство ожидает, что я закончу учёбу и со временем стану боссом. Помогать им изнутри, становясь сотрудником; я не хочу делать этого. Мори всё равно, чем я занимаюсь, пока я жив — он знает, что я у него в долгу, хотя он предпочёл бы убрать меня с шахматной доски. — Проблема в том, что даже когда он убирает себя с шахматной доски, его продолжают втягивать обратно. — Но руководители это проблема. Я подписываю их сделки своим именем, и большая часть земель организации по-прежнему принадлежит мне, но они ненавидят меня до глубины души.       — Они боятся твоей силы.       Дазай делает ещё один глоток.       Алкоголь обжигает его язык, он прокладывает себе путь через пустой желудок, как песок, попадающий в чрево песочных часов. — Есть ли у них причина для этого?       — Ну, полагаю, все пришли к единому мнению, что ты проявил активный интерес к отдаче приказов. Это было впервые.       — Это было исключение, — отмечает он. Глупое, но, тем не менее, исключение. — Мне не нужна власть; мне просто нужно знать, если ты за моей спиной.       Обдумывая просьбу — настоящую, невысказанную — Анго сжимает губы в тонкую линию и пристально смотрит на Дазая с другого конца стола, за стёклами очков мелькает тень подозрения. — Я знаю, ты не хочешь становится боссом, если это то, на что ты намекаешь, — говорит он.       Дазай кивает. — Я не хочу умереть, как мой отец.       Анго наклоняется вперёд, сжимая кружку. Его ногти розовые и обгрызаны на фоне постельной керамики. — Но ты всё равно сказал Мисиме, что ты из Портовой Мафии. Такой голос распространяется быстро — особенно когда Чёрные Ящерицы вмешиваются по твоему прямому приказу.       — Мори приказал им.       — Потому что ты спросил.       — Это маленькое шоу было только ради Мисимы.       — Это маленькое шоу показало всем, что и есть организация, Дазай. В какую игру ты играешь?       Улыбка Дазай остаётся неизменной, хотя оттенок серьёзности смягчает его черты — потому что он был небрежен, но это была ошибка, порождённая любовью. Всё это было ради Чуи. Но он поскользнулся и платит десятки раз за это.       —Полагаю, мне нужны союзники, — наконец бормочет он. Медленно, дрожа. — И ты единственный, кто может избавить меня от правительства. Мне нужна эта свобода. Я умру, если меня заставят влезть в дела мафии и правительства— так что, полагаю, я также прошу подкрепления. Дай нам варианты, план B и C: найди мне новое имя, найди Чуе новую работу, если необходимо, и если что-то станет опасным.       — Это говорит гон. Ты параноик.       — Я не хочу рисковать им, Анго. Я не буду рисковать им.       Анго качает головой. — И позволь мне напомнить тебе, что я приставлен к тебе. Я твой друг, и я помогу, но я не работаю на тебя.       — Но, видишь, я всё ещё верю, что ты учитываешь мои интересы, — говорит Дазай, его голос ровный, с нотками раздражения. — Я умоляю. Мне нужно обеспечить защиту Чуи, чего бы это ни стоило. Не важно, здесь я или нет.       Он не уверен, что чувствует по поводу манипулирования одним из своих самых близких друзей, и всё же. Это всё ради Чуи. Он бы бросил весь город на съедение волкам ради Чуи.       — Дазай-кун. — Глаза Анго сканируют его. На мгновение Дазай уверен, что мужчина возьмёт его за руку; он этого не делает. — Ты в порядке?       Он не в порядке.       О, Боже, он не в порядке.       Но он усыпляет свою экзистенциальную боль, принимая одно трудное решение за другим — уйти из жизни без сожалений или раздавить монстров, гноящихся в его прошлом, он пока не знает. Он догадывается, что увидит.       Поэтому вместо этого он отмахивается от беспокойства Анго. Он становится маленьким, настолько маленьким, что жалость и дружба не найдут его.       — Это не имеет значения.       — Это не—       — Суть в том, чтобы сказать правительству, что Мори по-прежнему босс, что он остаётся боссом, а я ухожу. Я не хочу иметь ничего общего с этой жизнью, и я останусь союзником, если безопасность Чуи будет частью сделки. — Он ставит кружку. Он чувствует себя так, словно оставил весь кофе и надышался виски. У него кружится голова. — Скажи им, что Шуджи не заинтересован в этой работе. Насколько я понимаю, он мёртв.

_________

      — Я люблю тебя, ‘Саму.       Дазай поворачивает голову, чтобы посмотреть на Чую, который удобно устроился рядом с ним в их гнезде.       Он с благоговением смотрит на языки пламени в волосах своего парня, всегда растрёпанные после того, как они занимались любовью и превратили гнездо в кучу одеял и подушек. Он считает россыпь веснушек на его обнажённом теле и купается в нежном лунном свете его улыбки.       Он не первый раз слышит, как Чуя шепчет это признание, как тайну. Я. Люблю. Тебя.       Эти три слова — начало и конец существования Дазая.       Но слышать, как Чуя бормочет эти слова, уткнувшись лицом в подушку, как недавние оргазмы делают его улыбки легче и быстрее, всегда заставляет Дазая затаить дыхание.       С тех пор, как начался гон, Чуя регулярно напоминает Дазаю о том, как сильно он его любит — он говорит это первым делом утром и последним ночью.       Он говорит это после секса, когда уровень адреналина резко падает, и Дазай остаётся со странным чувством пустоты. От того, что он бесполезен.       Нет, не бесполезен: бессмысленен. Просто мешок с костями.       Так что Чуя напоминает ему, что он всегда любим.       Сонный, Дазай улыбается, когда омега устраивается, положив голову ему на плечо.       Их конечности переплетены, липкие от тонкой завесы пота, пахнущие друг другом.       После секса всё кажется замедленным и мягким. Дазаю нравится лень после занятия любовью.       На Чуе нет ничего, кроме простыни, пары боксёров и дерзкой улыбки. Дазай тоже натянул нижнее бельё, чтобы не заляпать чистые простыни гнезда, полностью удовлетворённый после того, как завязал рот своему парню.       Его конечности восхитительно онемели и болят после того, как он прижал Чую к стене, чтобы съесть задницу омеги, и его разум перезагружается.       — Я знаю, сладкий, — говорит Дазай в ответ на это «Я люблю тебя», которое сейчас достигает его, как далёкая мечта.       Странно не быть в состоянии сказать «я люблю тебя» в ответ.       Он любит Чую.       Он не в лучшей форме без Чуи.       Но он всё ещё не может сказать этого, его голос приглушён гоном. Это всё равно что стоять в душной комнате без дверей, словно хочется кричать, свернуться калачиком и плакать.       — Хорошо, — мурлычет Чуя, запечатлевая поцелуй на ключице Дазая.       Однажды, он надеется, что в ближайшем будущем, эта часть Дазая будет украшена следами в форме полумесяца от его брачных укусов. Его кожа будет отображать его статус, а имя Чуи будет написано по всей его коже.       Издав томный звук «хм-м», Дазай прижимает омегу к своему боку. — Я не могу дождаться, когда стану твоей парой, знаешь.       Чуя прижимается к нему носом — тонко вдыхая его запах, втираясь, как бальзам, в ноющую кожу Дазая и напряжённые пахучие железы. — Да. Я тоже.       — Скоро, — обещает он.       — Но если ты тем временем захочешь заняться другими делами, будь моим гостем       — Чиби ещё не устал? — Бормочет Дазай, проводя рукой по волосам Чуи и сам подавляя зевок. Ещё только день, но они действительно заслужили возможность вздремнуть.       — Немного, да — ты утомил меня.       — Вот что Чуя делает со мной.       Дазай мурлычет эти слова, все их грани и согласные округляются низкой вибрацией, рикошетом вырывающейся из его груди, и Чуя мурлычет в ответ из глубины горла.       — Так это я попросил тебя разорвать моё нижнее бельё и разбить тарелки?       Дазай отмахивается от насмешек.       Ранее в тот же день он разбил тарелки, поднимая Чую на стол; слишком занятый поцелуем со своим парнем, он не заметил, что в процессе опрокинул небольшую стопку тарелок на пол.       Это был несчастный случай.       Не то чтобы они прекратили то, что делали — а именно раздевали Чую, пока Чуя дрочил ему, нетерпеливые руки обхватывали член Дазая — даже когда керамика с грохотом упала на пол.       — Что я могу сказать? — Дазай нахально ухмыляется. — Ты приводишь меня в восторг.       — Хм. Я думал, это гон.       — Частично да, но Чуя всегда проверял мой самоконтроль ещё до гона.       — Ха, это так…?       А, думает Дазай. Значит, маленький Слизняк напрашивается на комплименты. Интересно.       — Я предложил тебе поцеловаться за чашку эспрессо, помнишь? Я был абсолютно серьёзен.       Чуя хихикает, но на середине предложения прикрывает зевок рукой.       Кажется, что с той первой встречи прошла целая жизнь.       Это изменило жизнь Дазая настолько радикально, что есть жизнь до Чуи и одна после него.       Тем не менее, в то утро он также чуть не погиб.       — Эй, ‘Саму?       Он придвигается ближе к Чуе. — Да?       — Как ты себя чувствуешь?       Дазай искоса бросает взгляд на своего парня, его внимание оживляется из-за внезапной смены тона.       Он с бесконечной нежностью прикасается губами к виску Чуи.       Омега пахнет тишиной, как утренняя роса.       И то, как Чуя шепчет его имя — то, как он стонет его и молится, как будто это имеет какую-то ценность — никогда не перестанет быть одновременно источником огромной боли и невыносимой радости Дазая.       Счастье, это трепещущая вещь — слишком хрупкая, чтобы доверить её в его неуклюжие руки. Особенно во время гона.       — Я не знаю, — отвечает он.       — Могу я что-нибудь сделать?       — Я не знаю.       — Где-нибудь болит?       Грудь. Голова. Везде. Нигде. Поэтому всё, что Дазай может сказать, опять же, это: — Я не знаю.       Он обещал Чуе, что никогда больше не будет ему лгать, но что он должен был сказать?       В последнее время этот голос изводит его, настаивая на том, что Чуя заслуживает большего. Он говорит тоном Акутагавы. Он наказывает его голосом Мори. Он следует за ним с глазами Мисимы.       И в этой буре импульсов, в самом её разгаре, его тело кричит о контакте, о конечностях, которые можно держать, ломать и размножать.       Его узел продолжает набухать, и он не может удовлетворить его во время секса, он не может потеряться в тепле своего партнёра.       Чуя великолепен со своим ртом, и он хочет, чтобы Дазай связал его орально и глубоко трахнул с греховным рвением, но этого никогда не бывает достаточно.       Дазай может прикоснуться к нему, но он никогда не будет ему принадлежать.       Обычно секс без проникновения и не связывание Чуи узлами не является проблемой, но его гон заставляет его сталкиваться с вещами, которые он не может сделать. Чего не может сделать Чуя.       Дёсны Дазая покалывает, а клыки болят, крошечные клыки заострились из-за гормональных изменений, и он даже не может вонзить их в мягкую кожу мужчины, которого уже считает своей парой.       Он представляет собой мешанину раздражителей, и он не может поддаться ни одному из них.       И всё же он никогда бы не пошёл куда-нибудь ещё.       — Осаму, — зовёт Чуя, мягко тыча его в рёбра, чтобы привлечь его внимание.       Резкий удар возвращает его в настоящее в жестокой неожиданностью выстрела из пистолета, когда он даже не должен был выстрелить.       Подушечка пальца омеги натыкается на новые бинты, потому что Дазай предпочитает не снимать их, в то время как его психическое здоровье так легко вывести из равновесия.       Дазай морщится. — Да?       — У тебя снова плохие мысли, — говорит Чуя. — Ты бродишь где-то, за чем я не могу уследить.       Дазай вздыхает. — Так и есть, — признаётся он.       — Куда ты идёшь, любимый?       — Это не хорошее место.       — Может я могу составить тебе компанию? Чтобы ты не был там один.       Боже, думает Дазай, где бы я был без этого мужчины? — Я бы действительно предпочёл бы этого не делать. Это не то место, которое я хотел бы показать Чуе.       — Ты хочешь, чтобы я поговорил? Отвлёк тебя?       Сглатывая, впиваясь зубами в сухие губы, он прижимает Чую ближе к своему телу. — Да, пожалуйста. Не мог бы ты ещё раз рассказать, почему легенда Арахабаки исторически неточна, и это ловушка для туристов? — Пытается он дрожащим голосом. — Отвлеки меня.       Сохрани мне жизнь.       Любой разговор вокруг Арахабаки наверняка воспламенит дух Чуи настолько, что он разразится тирадой, пока Дазай погружается в подобие спа.       Чуя быстро выпрямляется и жестом просит Дазая сделать то же самое.       Омега сидит, скрестив ноги, посреди гнезда, улыбаясь и нежно помогая Дазаю положить голову к нему на колени.       Вскоре нежные пальцы перебирают его волосы; бёдра Чуи служат мягкой, тёплой подушкой.       Крепкие мышцы приветствуют Дазая, когда он устраивается на коленях своего парня, в том месте, которое, кажется, предназначено для того, чтобы положить его настороженную голову.       На Чуе только нижнее бельё, и разум альфы расслабляется, когда его парень гладит его кудри, почти чёрные в тусклом свете.       Дазай бросает на него взгляд из-под ресниц. — Итак…? — Он приободряет.       — Итак, — говорит Чуя, — Арахабаки это чушь собачья.       Дазай тихо смеётся.       Он чувствует себя ребёнком — грустным, встревоженным ребёнком, которого успокаивают только объятия и сказки.       — Не могу дождаться, чтобы услышать всё об этом.       — Некогда божество путешественников, эта маленькая надоедливая штуковина стала символом предательства при первом императоре. Первоначально это было гостевое божество, но оно было объявлено символом ереси по политическим причинам, потому что мятежник, который поклонялся дорогому старине Баки, повёл себя как маленький засранец…       Пока Чуя разглагольствует о старых святынях и забытых днях, о боге путешественников и хаоса, о культах и мифах, Дазай позволяет голосу убаюкивать его, усыпляя.       Он тает под руками, играющими с его кудрями, и погружается в гостеприимную мягкость тела Чуя.       «Омега, которого ты губишь своим испорченным разумом.»       Дазай корчится от неожиданного удара ужасного голоса в его мозгу.       Чуя может быть его гаванью, но он всего лишь песок во власти штормовых волн.       Он пунктирная линия на песке.       И он исчезает.       И он исчезает. Унесённый, как лепесток в ручье — уходит, уходит, ушёл.

_________

      — Здравствуй, Дазай-кун.       Дазай крепче сжимает телефон, слишком озадаченный, чтобы придумать какое-нибудь приветствие, кроме мрачного «нет, нет, чёрт, нет».       Это всё, о чём кричит его разум, пока альфа всем весом опускается на скамейку возле библиотеки, греясь на утреннем солнце дня, который внезапно кажется ужасным: нет.       Его инстинктивной реакцией было бы схватить телефон, раздавить его и закричать.       Как правило, он никогда не отвечает на звонки Мори. Он ответил на этот раз, потому что на экране высветился неизвестный номер.       Он ответил, потому что Рампо любит звонить ему в последнюю секунде — парень постоянно забывает свой телефон, а «Гений всегда может попросить одолжить телефон», или так, по крайней мере, он говорит — и ему всегда нужны указания, как добраться до библиотеки.       Несуществующее чувство направление Рампо больше не кажется странным. Прошло два года и Дазай уже привык к этому.       — Новый телефон? — Дазай скрипит зубами, вежливая нотка скрывает кислоту в его голосе.       — Не совсем. — Пауза, затем Мори щёлкает языком. — Ты уклончив, если тебе что-то не нужно.       — Я научился уклончивости у тебя, отец.       — Тогда, я уверен, ты также узнал, как связаться с кем-то, кто не хочет, чтобы его нашли, — дружелюбно говорит Мори.       Если бы Дазай не знал его, он бы сказал, что Мори забавляется. Но он слышит тонкие оттенки в голосе своего опекуна: гнев, холодный и режущий, как лезвие, даже когда покрыт мёдом.       Он пользовался одноразовым телефоном.       Покачиваясь на носках, Дазай раздумывает, не повесить ли трубку прямо перед лицом опекуна и не быть ли наказанным, или остаться для неприятного разговора.       Их отношения казались обречёнными с самого начала, крещённые кровью и выросшие в тишине. Дазай встретил его, когда сидел на веранде своего дома, ожидая, когда его покойная мать проснётся и приготовит ужин.       Он ждал, когда всё вернётся на круги своя, достаточно молодой, чтобы верить, что нормальность правит смертью, а не наоборот.       Он был всего лишь ребёнком, когда Мори присел на корточки рядом с ним и спросил Дазая, понимает ли он, что происходит.       Дазай помнит, что в тот день он был озадачен, а не испуган. Он помнит ярко-белый халат доктора, обманчиво милую улыбку и лёгкую щетину, покрывающую щёки и подбородок мужчины.       Мори был первым человеком, который по-настоящему признал его: врач, разговаривающий с ребёнком в школьной форме, обращаясь к нему как к взрослому. Почему? Дазай тогда задумался в своём маленьком мозгу. Это казалось неправильным.       — Ты же знаешь, что твоя мама не проснётся, верно? — Начал Мори.       Из того разговора Дазай до сих пор помнит громкий треск своего разбитого сердца. Но ребёнок, которым он был, не позволил удивлению просочиться сквозь щели; он просто моргнул и ничего не сказал.       — Ты также знаешь, что пойти со мной — лучший исход для тебя, — сказал Мори.       Дазай не двигался, безмолвный, как ночь, и такой же тихий. Его глаза открылись, как раны на его лице, как луны, багрово-красные и бездонные. Возможно, у него текли слёзы, но раны оставались сухими. Невредимыми.       Внезапно его голоса стала слишком тяжёлой для его маленькой шеи.       — …Ладно.       — Ты голоден?       — Немного.       Мори улыбнулся. — Позволь мне разобраться с этим. Ты умный ребёнок.       В шесть лет Дазай обнаружил, что ему нравится, когда его называют умным.       Но о чём он узнал только позже, так это о том, что в тот день он выбрал свою сторону в совете Портовой Мафии ещё до того, как понял, что такое Портовая Мафия. После этого Мори подарил ему дом. Он наложил его первые бинты, когда ему было четырнадцать.       Он дал ему Одасаку.       Но эти двое всегда были слишком похожи, чтобы когда-либо испытывать настоящую привязанность, слишком резкие, беспощадные или отчуждённые, чтобы когда-либо принять их в семью. Как законный наследник, Дазай всегда учился слишком хорошо, слишком быстро.       Если бы он был идиотом, возможно, Мори бы относился к нему более тепло.       И, если он был чьим-либо другим сыном, а не наследником Безумного Босса, Дазай задаётся вопросом, нашёл бы Мори — если бы кто-нибудь — нашёл бы в нём того, кого можно было бы любить. Однако нет смысла зацикливаться на прошлом. В конце концов, он всего лишь наследник Цусимы, а Мори всего лишь хирург, который подчинил себе Портовую Мафию одним махом, приютив её отпрыска.       Качая головой, Дазай первым нарушает молчание. — Итак, Мори-сан. Чем я обязан такому неудовольствию?       — Я недвусмысленно сказал тебе прийти на похороны одного из наших лучших лейтенантов, мальчик. Где ты был?       Он прошипел себе под нос. — Я забыл. Мне было нехорошо.       — Ода-кун рассказал мне о твоём гоне, да.       Дазай молча проклинает усердие Одасаку. — У меня всё под контролем, — уверяет он.       — Правда? — Сердцебиение. — Ты не возражаешь, если мы спросим твоего парня?       У Дазая даже нет времени осмыслить вопрос, прежде чем он пронзает его насквозь, оставляя его глупым от беспокойства и с головокружением от паники.       На заднем фоне, под тихое дыхание Мори и отдалённые шаги, альфа слышит знакомый звон. Открывается дверь. Он замирает и пытается убедить себя, что это может быть любой другой звонок в любом кафе.       Но затем Дазай слышит знакомое «добро пожаловать» на заднем плане, лишь слегка смущённым или раздражённый.       Его кровь стынет в жилах, когда он улавливает пасивно-агрессивную интонацию Акутагавы — ту самую, которая выводила его из себя из-за того, что он был недостаточен для Чуи. Застыв на месте, он вспоминает, что Маленький Вампир и Чуя работали в двойную смену.       — Не надо, — шипит он. — Ты злишься на меня, прекрасно. Но не впутывай в это Чую.       — Ах, но, видишь ли, я не злюсь: мне любопытно. Должен признать, что в жизни он красивее. — Говорит Мори. — Но бариста, Дазай-кун? Мы ожидали от тебя лучшего. Твоя бедная мама была бы так разочарована твоим выбором.       Дазай сглатывает.       Кого это волнует: его мать мертва, а Чуя жив.       — Держись от него подальше.       — Или что? — Голос Мори звучит беззаботно. — Что ты можешь сделать, если ты даже не можешь следовать простым приказам?       Это спокойствие, от которого у Дазая обостряется запах, которое сводит его с ума от беспокойства.       Его клыки впиваются в его нижнюю губу от того, как он сжимает челюсти.       Он слышит шорох на заднем плане, затем, как будто Мори прикрыл рукой телефон, чтобы отдать заказ. Вот так просто Дазай отключается от разговора.       Но он слышит это: до него доносится просьба Мори о чёрном кофе, американо, а также любезности и приглушённое это голоса Чуи, принимающего заказ.       Он почти забывает дышать, когда Чуя хихикает над чем-то, чего он не совсем расслышал.       Каждое действие, которое Мори выстраивает в линию, точно выполняется, чтобы заставить его почувствовать себя беспомощным и бесполезным, и Дазай ненавидит это, потому что это, блять, сработало.       Затем, как ни в чём ни бывало, Мори снова выходит на связь. — Ты неравнодушен к рыжеволосым, Дазай-кун? — Говорит он. — Кстати, он в нескольких метрах от меня, он только что принял мой заказ.       — С ним всё в порядке? — Хрипит Дазай.       Он закипает, когда Мори имеет наглость посмеиваться, как будто это насилие — просто ещё один ход в их шахматной партии.       — Это зависит от тебя, Дазай-кун, и от того, как ты будешь вести себя с сегодняшнего дня. Ты хочешь поговорить с ним? Тщательно подбирай ответ.       — Нет, — шипит он, почти рыча. — Просто оставь его в покое, или, клянусь богом, я убью тебя.       Жестокость, звучащая в его голосе, грохочущая, как взрыв на расстоянии, также удивляет Дазая.       Он никогда раньше не осмеливался так разговаривать с Мори — опять же, он никогда не причинял боли мужчине до Мисимы и никогда не любил всем телом до Чуи.       — Интересно, — Мори растягивает слова. — Но сейчас ты просто слишком остро реагируешь. У меня нет намерения причинять вред Чуе-куну, хотя я уверен, что несколько руководителей не возражали бы поболтать с ним.       Дазай ухмыляется, его губы обнажаются до дёсен и клыков, хотя Мори его не видит. — Надеюсь, ты не будешь скучать по ним, когда я их убью.       Он разорвёт им глотки и вырежет их сердца голыми руками.       Мори хмыкает. — Знаешь, Дазай-кун, мы с Правительством всегда расходились во мнениях, потому что я никогда не думал, что ты будешь хорошим Боссом. Твой отец таковым не был, а тебе не доставало кровожадности и амбиций; твоя душа казалась слишком тусклой, чтобы руководить организацией. Но должен признать, что теперь ловлю себя на мысли, что, возможно, ошибался.       Его плечи напрягаются. — Меня не волнует организация.       — Ты нет?       Дазай вздыхает. — Нет.       — И всё же угрозы твоей так называемой паре достаточно, чтобы зажечь в тебе то пламя, которого всегда не доставало твоему отцу. Я увидел это, когда ты проходил мимо. Я слышу это сейчас. — Голос Мори затихает, давая Дазаю понять, что вмешиваться в дела мафии из-за этого паразита Мисимы и посвящать больше людей в своё настоящее имя и прошлое никогда не было хорошей идеей. Вероятно, это встревожило совет. — Итак, в свете недавних событий и твоего непослушания, мне интересно — ты не хочешь становиться Боссом, или тебе просто не хватает надлежащего поощрения?       — Я поговорил с Анго, и мне жаль, что я не пришёл на твоё дурацкое мероприятие. Почему это имеет значение?       — Побалуй меня, — напевает Мори. Это действительно означает, что ему нужны гарантии. Гон Дазая делает его безрассудным и опасным для самого себя, и он нужен Мори живым. Никто не может использовать мёртвую пешку.       — Очень хорошо: я не заинтересован в том, чтобы украсть твой трон и перерезать тебе горло, отец, если только ты не вынудишь меня, — говорит он, тщательно проговаривая каждое слово, чтобы дать Мори понять, что он мог бы сделать всё это, если бы захотел. Его невесёлая улыбка расползается от щеки к щеке. — Теперь. Оставь. Мою. Пару. В. Покое.       Мори издаёт тихий смешок — единственный ответ, который он может получить, когда Дазай понимает, что от только что сказал команду своему так называемому отцу.       Во всяком случае, он пытался.       Его гон углубляет связь с его инстинктами, и это пугает и ошеломляет, но он не винит в этом внезапный прилив ненависти и силы; он зол всей грудью, всей душой.       Оказывается, бояться за свою пару гораздо больнее, чем за собственную жизнь. Его жизнь стоит немногого, но жизнь Чуи? Боже. Он должен защитить Чую.       Что-то холодное и острое — разочарование — опускается у него в животе, когда команда не выполняется. Дазай знает, что его опекун не обижается только потому, что они оба знают, что это никогда бы не сработало.       Он также полностью зависит от Мори. Он никогда не делал ничего, чтобы перерезать эту жизненно важную нить, которая привязывает его к опекуну, потому что жить одному было бы слишком хлопотно.       Сейчас он ненавидит эту бесхребетность, но поднять палец на Мори означало бы наставить пистолет на Портовую Мафию: и Дазай сразился бы с богом за Чую, но он прирождённый стратег — тот, кто знает, что ему не выиграть эту битву.       — Я впечатлён, — Мори растягивает слова — звучащие как угодно, но не так.       — Я вежливо попросил. Этого больше не повториться.       — Ты знаешь, что не можешь командовать мной, Дазай-кун. Может быть, попробуешь через пару лет.       — Это вызов?       — Это предложение.       Почему бы нам не проверить это, рычит его внутренний альфа. Демон, медленно пробуждающийся, территориальный, жаждущий крови.       Зверь, которые не получает удовольствия от насилия, но который будет рычать, кусаться и убивать, чтобы защитить свою пару.       Дазай прислоняется к телефону, безрадостная ухмылка раскалывает его лицо надвое. — Но видишь ли, Мори-сан, это была не команда. Это было предупреждение, — напевает он. Не нужно быть гением, чтобы предвидеть, что Мори не оценит такого отношения.       — Только позволь мне напомнить тебе, что всё, что у тебя есть, это потому, что я уступаю это — включая безопасность твоего омеги. Взамен я требую только одного.       Повинуйся.       Живи для Портовой Мафии. Подпиши мои документы и будь моим зеркалом, моим актом законности, моим принцем в клетке.       Дазай морщится. — Оставь Чую в покое.       — Как ты выразился, это предупреждение. Как мы уже обсуждали, он является рычагом давления и слабостью. И ты знал это, не так ли?       Он знал.       Боже, помоги ему, он знал — он знает.       Портовая Мафия — тень, сидящая у него на плечах, неподвижный монстр, никогда не вполне реальный, но нависающий над ним.       Ему самому приходится нести это бремя, но любовь к кому-то делает его тяжелее.       — Чего ты на самом деле добиваешься?       — Я хотел поговорить с моим дорогим сыном, — отвечает Мори учтивым тоном человека, который знает, что ему нечего бояться.       Не потому, что он альфа, не потому, что совет поддерживает его, но потому, что он верит, что Дазай всё ещё слишком слаб, чтобы отказать ему — и он не ошибается.       — Мы поговорили. Счастлив? Что-то нужно? Я занят, а тебе нужно убраться нахуй подальше от Чуи.       Его стошнит, если его опекун приблизится к Чуе.       — Такой нетерпеливый; если ты можешь встретиться со своим другом из Правительства, не могу ли я встретимся, скажем, с парнем моего сына?       — Абсолютно нет.       Это режет, как лезвие, но Мори только вздыхает. — Нетерпеливый и неблагодарный. Полагаю, это моя вина.       — Это так, — соглашается Дазай, наклоняя голову набок, чтобы прижать телефон к уху. — Ты отстойный родитель.       — Я тебя избаловал.       Рот Дазая кривится в кислую тонкую линию. — Ты пользовался и манипулировал мной.       — На благо организации. Я подарил тебе империю.       — Ты подарил себе империю.       Мори тихо хмыкает.       Кажется, он делает глоток своего напитка, что бы он ни заказал. — Я действовал ради организации. Организации, которой ты должен служить своей жизнью— и всё же ты здесь, ничего не добившись.       Если бы только его собственному отцу было бы хоть немного наплевать на то, чего Дазай добился за последний год. Сколько он исцелил.       Если бы только он знал, как приятно не ненавидеть себя весь день, каждый день; если бы только он понял.       — Я учусь. Я добиваюсь своего.       — Ты отстаёшь. И я покрываю все твои счета в том баре в Гинзе, так что я в курсе, насколько сильно твои пристрастия к выпивке выходят из-под контроля.       — А.       — И твой гон—       — Я справляюсь с этим.       — Ты нет — ты не делаешь ничего из тех немногих разумных вещей, о которых я тебя просил, и ты разочаровываешь имя Цусима.       Это заставляет его останавливаться. Он? Бар стоит на полу, учитывая, что сделали его родители. И, в конце концов, что значит для него эта дурацкая фамилия?       — Может, я хочу тебя разочаровать.       — Это не то, что было запланировано для тебя, — говорит Мори.       Дазай хмурится. — Я сказал Анго, что ты Босс, и меня не интересует организация. Разве это не хорошая новость для тебя?       — Пока да. но ты остаёшься сыном своего отца; твоя жизнь — это ценность, и ты не можешь ею пренебрегать. Помни это.       — Я не хотел этого, — говорит он, и отчасти это правда.       Однако они оба знают, что обещание Дазая сохранить себя живым и невредимым имеет мало значения во время его гонов. Это кажется вероятной причиной звонка.       Даже если Мори, кажется, верит ему, Дазаю не нужно видеть, чтобы понять, что глаза Мори задерживаются на Чуе.       — Я попрошу Оду-куна проверить тебя. Но я бы посоветовал тебе помнить, что твоя ценность измеряется тем, насколько ты полезен, Дазай-кун; прямо сейчас ты вообще немногого стоишь.       Ах.       Губы альфы приподнимаются, когда он, наконец, понимает, что Мори играет в умную игру: угрожает Чуе и разрезает его карманы, чтобы загнать его в угол и заставить подчиниться.       — Так ты больше не будешь покрывать мои расходы?       — Нет, пока ты не начнёшь вести себя так, как должен.       — Что, если я откажусь?       — Тогда Чуя-кун заплатит за это.       Сердце Дазая замирает, сожалея о моменте бесплодного неповиновения. — Почему ты делаешь это сейчас?       — Потому что твой гон — это единственное время, когда ты по-настоящему прислушиваешься к голосу разума.       — Итак, мы возвращаемся к манипуляции. Как приятно.       Мужчина смачивает губы. — Просто немного пищи для размышлений и несколько инструкций.       — Угх. Конечно, у тебя есть приказы, — говорит Дазай, закатывая глаза.       Мори проигнорировал язвительный комментарий — он всегда так делает, когда у него есть цель.       — Не игнорируй мои звонки. Держи Анго-куна в курсе, я бы не хотел, чтобы правительство начало вмешиваться в наши дела, и помни о своих обязанностях; не ослушивайся меня снова. Не пытайся выкинуть что-нибудь смешное. Я бы не хотел, чтобы меня заставили отправлять собственного сына в психиатрическую больницу из-за того, что он стал негодяем и убил свою симпатичную пару. Возможно, способом Портовой Мафии? Или ты мог бы повесить его, как твоих бедных родителей до него.       Пауза, просто чтобы позволить ледяной дрожи пробежать по спине Дазая.       Вот как это было бы: кто-то из совета убил бы Чую и обвинил его в преступлении.       «Даже не пытайся» и «Если я не убью тебя первым, отец» заполняют его горло, но он не произносит ни слова. Он только молится, чтобы Мори оставил его в покое, бормоча: — …Что-нибудь ещё?       — Мой последний совет — учись лучше. Ты закончишь университет в течение года.       — Я пытаюсь, — говорит Дазай, надув губы.       — Я не просил тебя пытаться, и моё терпение на исходе. А пока, было приятно познакомиться с Чуей-куном. — Кажется, он на мгновение задумывается над этим. — Теперь я понимаю, почему ты отомстил этому Мисиме. Эти голубые глаза— они заставляют альфу хотеть сжечь мир дотла.       Дазай кипит.       Они определённо вызывают у него желание сжечь кого-нибудь заживо, но осознание того, что у него не будет времени добраться до Чуи до того, как Мори причинит ему боль, является пыткой.       — Пошёл нахуй.       — Полегче, Дазай-кун. Разве это не замечательно? Мы оба можем получить то, что хотим.       До тех пор, пока Дазай живёт по правилам, и его существование защищает Мори. До тех пор, пока он не ослабит своего отца или мафию.       И он вспоминает ту первую встречу с доктором, много лет назад:       «Я позабочусь о тебе, Шуджи. Ты хочешь семью, не так ли?»       «Я хочу мою маму. Я голодный.»       «Я могу приготовить тебе что-нибудь поесть, если ты пойдёшь со мной.»       «…Правда?»       «Да. Да, я могу. И ты будешь жить для Портовой Мафии как моя пешка, моя страховка и мой свидетель.»

________

      — ‘Саму, я верн— уфф.       Дазай бросается в объятия Чуи, как только рыжеволосый переступает порог.       С сердцем, бьющимся где-то в горле, и такой широкой улыбкой, что болят щёки, он заключает своего парня в объятия, похожие на объятия осьминога — долговязые забинтованные конечности почти скрывают Чую от мира. Защищая его от зла.       Он расхаживал по дому все оставшиеся часы смены Чуи, удерживая омегу на телефоне всякий раз, когда была такая возможность, но даже этого было недостаточно.       Теперь Чуя такой тёплый и настоящий под его руками — к счастью, невредимый, пахнущий кофе, кокосовым шампунем и ветром. Последнее, как он полагает, из-за его ужасного мотоцикла.       И нет другого запаха, которым альфа предпочёл бы наполнить свои лёгкие, нет другого груза, который он предпочёл бы нести.       Он зарывается носом в мягкие, взъерошенные рыжие волосы и прижимается губами ко лбу Чуи.       — Ты в порядке, — шепчет Дазай.       — ….Да? Почему?       — Я… — Дазай втягивает воздух, отступая ровно настолько, чтобы изучить лицо своего парня. Он расплывается в улыбке и молится, чтобы это было правдоподобно. — Я боялся, что водительские навыки Чиби сделают меня вдовцом~       — Ха?! Ты хочешь, чтобы тебя вышвырнули на Сатурн?       Он глубоко выдыхает, так глубоко, что вздрагивает, снова зарываясь носом в волосы Чуи. — Нет. Нет, прости, я просто скучал по тебе.       С мягкой усмешкой Чуя поднимает руки, чтобы обхватить Дазая за талию и обнять его в ответ. Он прижимается к нему, и это так прекрасно, этот пузырь, образованный их телами.       — Хэй, — бормочет Чуя. — Я тоже скучал по тебе. Я пошутил.       Дазай смеётся, но даже смешок выходит вялым и надломленным. Кажется, он вот-вот разлетится на сотню крошечных кусочков, и, возможно, так оно и есть.       — Я знаю. И у меня уже распланирован целый вечер, чтобы мы могли посмотреть фильмы Студии Ghibli и обниматься сегодня вечером, но сначала мне нужно тебе кое-что сказать.       На долю секунды руки Чуи цепляются за него, как будто альфа может исчезнуть — просто раствориться в воздухе, как будто его никогда и не было.       Как будто он всего лишь призрак. — Осаму, — спрашивает он. Его голос звучит так спокойно. — Всё в порядке?       Дазай делает вдох. Выдох.       — Да, — говорит он дрожащим голосом. Как он может говорить, когда дышит через комок? — Теперь, когда ты здесь, да. Просто— прежде чем я скажу, ты можешь обнять меня? Только на минутку.       Именно тогда хватка рыжеволосого превращается из ласковой в мягкую — та дополнительная забота, которую они оба обнаружили во время течки Чуи и гона Дазая.       — Конечно, — шепчет Чуя в объятия. — Но ты пугаешь меня до чёртиков.       Дазай дрожит.       Он уверен, что Чуя не имел в виду ничего плохого, и он не хотел пугать омегу, но это всё равно кажется последним из многих недостатков.       В очередной раз, находясь в объятиях своей пары, Дазай чувствует себя на грани срыва — таким маленьким и потерянным, ребёнком в темноте. Таким незаметным.       («Ты стоишь совсем немногого», говорит голос в его голове.)       Он знает, что позволил Мори забраться ему под кожу, поэтому он делает глубокий вдох и говорит.       — Мори звонил мне сегодня с одноразового телефона.       Чуя тут же поднимает голову, давая Дазаю время, чтобы отступить назад, прежде чем омега сможет ударить его головой в подбородок.       — Этот ублюдок?!       — Да. Он зол на меня за что-то и был на твоём рабочем месте, откуда позвонил мне, чтобы сообщить, что знает, как с тобой связаться.       — Ох, — вторит Чуя, немного мрачнея. Теперь беспокойство просачивается в это слово. — Ладно. Это проблема?       Дазай издаёт глухой смешок. — Осмелюсь предположить, что это может быть проблемой.       — Значит, мы сражаемся с ним? Потому что у меня есть мой лук и стрелы, и много гнева против капитализма, который я могу выплеснуть наружу, и—       — Чуя, — перебивает Дазай, обхватывая лицо омеги руками. — Нет, абсолютно нет. Тебе нужно быть в безопасности.       Всё ещё находясь в руках Дазая и выглядя на удивление разочарованным, другой парень кивает. — Чёрт возьми, я в безопасности. Я самый осторожный говнюк, которого ты когда-либо встречал.       — Да, конечно.       Чуя надувает губы, его глаза ярко сияют. По крайнем мере, в этом Мори прав: такие глаза заставляют мужчину хотеть сжечь мир дотла. — Я не идиот, Дазай. Это не значит, что я не собираюсь написать «пошёл нахуй, оставь нас в покое» возле дома Мори, если ты меня не попросишь.       Это… что-то, предполагает Дазай. Он определённо может держать свой глупый фейерверк подальше от Мори.       На данный момент он не знает в лицо нынешних руководителей, но он спросит Анго. Он также проинформирует Одасаку и позаботится о том, чтобы защита его лучшего друга распространялась и на любовь всей его жизни.       Даже если разговор подрывает и без того тонкую ниточку его психического здоровья, даже если он устал, напуган и едва справляется с гоном, первым инстинктом Дазая является защита.       Приятно знать, что Чуя в любом случае хотел бы попрактиковать свои навыки стрельбы из лука на Мори.       — Спасибо. — выдыхает Дазай. — Я покажу тебе фотографии Мори, чтобы ты был начеку, а я изучу как можно больше в кафе. Я попрошу Анго и Одасаку тоже прийти. Рампо может присоединиться ко мне там, и ты всегда будешь в безопасности. Звучит нормально?       Чуя наклоняет голову набок. На его лице яркая, ободряющая улыбка, от которой сердце Дазая обливается кровью. — Пока ты тоже в безопасности.       — Я стараюсь изо всех сил.       В этот момент руки Чуи тянут его вниз, дёргая за v-образный вырез светло-голубого свитера.       С мягкой, удивлённой усмешкой Дазай покорно подчиняется — уступчивый перед желаниями омеги.       Чуя осторожно вынимает вторую английскую булавку из бинта, прикрывающего кожу Дазая, распутывая марлю, прикрывающую нижнюю половину его шеи. Затем он стягивает свитер до ключицы и на долгий момент прижимается к ней губами.       Сердце Дазая на секунду замирает, прежде чем кровь начинает громко стучать в ушах.       Стучит в его барабанных перепонках, в его запаховых железах и внутренностях.       — Я в безопасности, — клянётся Чуя, уткнувшись в коже.       Запах его пары опьяняет его, беспокойство, душащее грудь Дазая, медленно расширяется и растворяется, освобождая место для похоти. Обжигающее возбуждение взрывается в нём в тот момент, когда крошечные клыки Чуи погружаются в его кожу, осторожно покусывая.       Лёгкие, потом тяжёлые, а затем ослепительно горячие.       Непроизвольный вздох срывается с его потрескавшихся губ, когда он притягивает Чую ближе.       Он послушно наклоняется ещё немного, чувствуя, как шершавый кончик языка омеги касается его кожи.       Клыки Чуи разрывают плоть — но недостаточно, чтобы пустить кровь, недостаточно, чтобы пометить. Он посасывает и покусывает, и внутренний альфа Дазая наслаждается поддразниванием, почти укусом.       Они всё делали наоборот: партнёры, которые не будут спариваться, пока не придёт время, омега, который не может принять узел, и альфа с суицидальными наклонностями.       Омега, заявляющий о себе, и альфа, который отказывается это делать до нужного дня.       Они считают друг друга связанными без всяких связей.       Они прекрасные и уникальные. Редкие. Именно это слово приходит Дазаю на ум, когда он дёргает Чую за волосы с нарастающей потребностью, кладя одну руку на поясницу омеги и другой запутываясь в рыжих волосах.       Они неуверенные и упрямые, и так отчаянно влюблены, что у Дазая болит грудь, когда Чуя дразнит его кожу.       Он любит то, что никто другой не похож на них, они два пазла головоломки, которые не сработали бы ни с кем другим.       К тому, что у них есть, не прилагается инструкция по эксплуатации — и бог свидетель, они сбивались с пути, подводили друг друга и испытывали пределы человеческого доверия, но они сделали это.       В Дазае нарастает похоть, и прикосновения Чуи пробивают себе дорогу до его разума, пока не остаётся места ни для чего другого, кроме его ласк и жадных губ.       В этот же момент Дазай опускает другую руку, чтобы обхватить Чую за талию, поднимая омегу.       Он сильнее благодаря адреналину и гону, но также глуп от желания.       Чуя обвивает ногами талию Дазая. Его губы на вкус как кофе и страсть, когда омега захватывает его рот в яростном, бесстрашном поцелуе.       Кровь Дазая поёт. Это тот поцелуй, который уносит его прочь, тот, который берёт его мир штурмом.       Поцелуи Чуи тоже могут быть нежными. Воскресные утренние поцелуи без зубов и тонны хрупкости, прерываемые рассеянными «я люблю тебя», которые теряются в лазурном утреннем свете.       Эти поцелуи не слишком добрые.       Они — клыки и язык, битва, мольба и клятва.       Они обжигающий ветер, который превращает непостоянное пламя гона Дазая в лесной пожар — одновременно болезненный и восхитительный.       — Как ты думаешь, я смогу съесть каждый дюйм твоего тела до наступления утра?       Чуя говорит в поцелуй, призрачный смешок заставляет шутку звучать более заманчиво.       Это звучит как вызов.       Дазай ухмыляется. — Ты всегда можешь попробовать.       — Прекрасно. Потому что я планирую именно это.       Именно с этим обещанием Чуя позволяет Дазаю отнести его в их гнездо.       И Дазай знает, что до тех пор, пока растворяется в прикосновениях Чуи, которые уносят его прочь и освобождают, он может сказать, что с ним всё действительно в порядке.       То, как рыжеволосый сидит у него на коленях и трётся бёдрами друг о друга, чтобы член Дазая проник между ними, трахая нежную кожу, пока смазка вытекает из задницы омеги—       Обнажённый по пояс, с каплями пота—       То, как Чуя цепляется за плюшевого цыплёнка и прячет там своё лицо, когда Дазай пожирает его задницу, стонет и вздыхает, уткнувшись в ткань—       Это всё спасает его снова и снова, по одному невидимому, но драгоценному акту бескорыстной любви за раз.       — Ты мой, не так ли? — Спрашивает Чуя позже, в полусне.       Приподнявшись на локте, Дазай изучает лицо своего парня и изгиб его губ, пока тот засыпает.       Он пытается посчитать веснушки, но они похожи на постоянно меняющиеся галактики, как волны на ветру, и перемещаются с каждым движением лица Чуи.

      (У тебя уже есть связь.)

      — Всегда, — обещает он.

      (Твоя мама была бы так разочарована.)

      Чуя улыбается. — Мы партнёры.

      (Прыгай уже с этого моста. По тебе никто не будет скучать.)

      — Ты наполовину спишь, сладкий, — шепчет Дазай, запуская пальцы в рыжую чёлку, обрамляющую лицо Чуи. Он убирает прядь со лба, и омега мурлычет. — А теперь отдыхай.       — Но ты всё ещё не спишь.       — Я лягу спать через минутку, — обещает он. Он понимает, что это первая правдивая ложь, которую он произнёс за последнее время, но он не может заставить своё тело уснуть.       Чуя издаёт сонный стон. — Ладно. Прекрасно. Но помни, что я люблю тебя, да? Портовая Мафия или нет.       Дазай не может заставить себя ответить.       Всегда будет Мори, всегда будет Шуджи Цусима, всегда будет совет, всегда будет секрет. Мисима всегда будет угрожать им.       Всегда будет момент, когда он подумает «Я обрёк свою невинную пару на жизнь, полную опасностей».       И тут до Дазая снова доходит, что Чуя заслуживает лучшего, чем он.       Лучше, чем это.       Он должен уйти сейчас, пока не подвергнул Чую серьёзной опасности. Остальное зависит от кого-то другого; кого-то по-настоящему хорошего.       Как только тихое сопение Чуи заполняет тишину, а омега теснее прижимается к груди Дазая, голоса возвращаются.

«Ты не можешь обещать ему вечность. Ты никогда не мог.»

      Потому что — как только пелена похоти рассеивается — «мы партнёры» ощущается как бремя и клетка. Обязательство, которое Дазай не может выполнить, ответственность, от которой у него кружится голова.

«Если у тебя есть всё, но ты всё равно не можешь быть счастлив… тогда зачем вообще жить?»

      Хотел бы он знать.

Почему ты всё ещё страдаешь?

      Он вылезает из кровати, чтобы заглушить голоса, и кладёт плюшевую игрушку в руки Чуи — надеясь, что Чуя не будет обеспокоен обманом.       И он надеется, что рыжеволосый знает, что он серьёзно чертовски сильно любит его.       Сердце Дазая сжимается, когда он видит, как Чуя обвивается вокруг жёлтой ткани, прижимая её к себе, а его ресницы трепещут, когда он гонится за мечтой.       Он бесшумно пересекает спальню, а затем подходит к комоду, который они делят, и достаёт пару старых спортивных штанов и толстовку с капюшоном.       «Ты даже не можешь нормально одеться для своих похорон, парень?»       Ах, как странно. Этот голос похож на его покойного отца. Это забавно. Он даже не помнит голос своего отца.       Но голос не ошибается; кто-то умрёт сегодня ночью. Просто Дазай пока не знает, кто. Шуджи или Осаму?       Всё, что он знает, это то, что ему нужна ясность. Ему нужен глоток воздуха, или два, или двадцать, или дно океана.       Ему нужна помощь.       Ему нужна тишина, но куда бы он ни пошёл, голоса звучат чертовски громко.       «Вышвырни их отсюда к чёртовой матери, ‘Саму. Ты знаешь, что можешь. Это твоя голова.»       Голос Чуи, пусть даже только в его голове, заставляет альфу остановиться и взглянуть на гнездо. Гирлянда и грязное покрывало, но его ноги остаются приклеенными к полу.       Он обещает себе, что, если Чуя проснётся до того, как он уйдёт, он откажется от этого глупого задания. Он сдержит все свои обещания, даже несмотря на то, что истекает кровью изнутри, а тоска — единственная компания, которую он знает.       Но омега бормочет что-то неразборчивое в мягкую игрушку, крепко спит и поворачивается на другую сторону, чтобы отвернуться от него, подставляя Дазаю спину.       Это похоже на знак свыше.

«Иди».

      Сердце Дазая бешено колотится в груди, когда он входит в гостиную, погружённую в темноту.

«Ты всё равно многого не стоишь».

      В доме тишина, но в его голове — нет.

«И даже если ты сейчас сдерживаешься, кто ты такой? Герой или дурак? Трус, мученик или жертва? Обуза, вот и всё, что ты есть. Твои страдания ложатся бременем на других.»

      Он лаконично улыбается Хиёко, когда кот грациозно спрыгивает со стола, чтобы поприветствовать его, весь в рыжей шерсти и с большими глазами, которые, кажется, выдают его намерения.       Кот мяукает.       Это единственный реальный голос, который Дазай слышал с тех пор, как Чуя уснул, но он кажется более нереальным, чем те, что шепчут в его мозгу.       — Ты знаешь, что я должен сделать верно? — Шепчет он, только чтобы получить мяуканье в ответ.       Он умный, Хиёко, как и его отцы.       Дазай хихикает, наклоняясь, чтобы погладить его когда кот с мурлыканьем трётся о его лодыжки, обвивая рыжим хвостом ногу Дазая. Он чешет его между ушами и подбородком, шепча: — Я скоро вернусь.       Потому что, если этого когда-нибудь станет слишком много—       Когда он хватает своё пальто и уходит в ночи, он не оглядывается.

—Разве мы не обещали просто уйти, Чуя?

_________

      Чуя хмурится, глаза всё ещё закрыты.       Холодно, думает он. Слишком холодно.       Его разум медленно пробуждается, когда он вытягивает ноги, зарываясь ступнями в спутанные одеяла, чтобы найти знакомый вес своего парня.       Его тело кричит, всё ещё болящее и усеянное укусами и засосами, но Чуя не обращает внимания на исчезающий дискомфорт.       Во всяком случае, если он прислушается к восхитительному трению своей промежности о матрас и подушки, ему, возможно, захочется большего.       — Эй, ‘Саму, — бормочет он, переворачиваясь на бок и вытягивая пальцы, чтобы дотянутся до другого. — Почему здесь так холодно—       Он ожидал ухватиться за знакомое тело рядом с ним, за тот же силуэт, которые Чуя мог разглядеть даже в темноте, но его рука лишь шлёпнулась на пустой матрас.       И это всё: второе слово, которые всплывает в голове Чуи после «холодно», «пустой».       Именно тогда его глаза распахиваются, в груди закипает зловещее чувство. Некоторые вещи просто кажутся неправильными. Ты не можешь объяснить это внутреннее чувство, оно просто есть.       Объятия и поцелуи? Верно, пожалуйста и спасибо.       Проснуться в пустой постели? Неправильно. Определённо неправильно.       Каждое утро в последние месяца он просыпался в объятиях Дазая, а их кот сворачивался калачиком среди подушек или мяукал, требуя внимания и еды.       Но сейчас на улице ещё темно, а Дазая нигде не видно.       — Почему он не спит в этот час? Чёрт возьми… — Чуя рычит, на долгую секунду утыкаясь лицом в подушку.       Дазай всегда чутко спал.       Если поначалу он думал, что Дазай преувеличивает свои проблемы, то жизнь с альфой быстро доказала, что разговоры о бессоннице были чертовски реальными.       Он охотится на альфу и заставляет Чую читать ему стихи или тихо петь, пока Дазай не погружается в беспокойный сон, положив тяжёлую голову на колени Чуи.       Насколько им известно, он не ходит во сне, но кто знает? Может, это привычка, вызванная тем, что у него нарушился распорядок дня.       Или, возможно, он пошёл в ванну, или он в своей комнате, чтобы немного побыть наедине. Может быть, он учится.       Но кровать вокруг Чуи слишком идеальна, как будто Дазай подоткнул покрывала — или попытался — и взбил подушки. Как будто он вообще никогда не ложился спать.       «Я лягу спать через минуту» сказал он, но на его месте была только мягкая игрушка и никаких следов остаточного тепла.       Чуя медленно садится и говорит себе, что худшее, что он может найти, это Зомбизая, который бродит по кухне как зомби и заглядывает в шкафы, потому что он лунатик       Это должно быть оно.       Затем до него доходит одна деталь. Это окончательно разбудило его, очень сильно, словно удар, нацеленный в челюсть: более глубокий, тёмный запах витает в воздухе, прилипая к подушке Дазая. Острый запах ненависти к себе заставляет его ноздри раздуваться.       Приторный след феромонов Чуи полностью перекрыт высокими нотами боли — это пахнет как застоявшийся воздух перед грозой, как соль, порох и пыль, как комната, которая десятилетиями не видела света.       Если отчаяние Чуи пахнет кровью, то отчаяние Дазая похоже на тюремную комнату, сотрясаемую тайфуном.       Именно тогда в мозгу Чуи срабатывают все сигналы тревоги. Внезапно «думать мыслями зомби» перестало быть смешным.       Чуя обычно просыпается не с пустым чувством ужаса в животе. Обычно Дазай проводит дорожку из поцелуев по спине Чуи или соприкасает их губы, бормоча нежное «Доброе утро».       Он оставляет нелепые записки на двери, если ему нужно спешить в библиотеку пораньше, в те редкие дни, когда у Чуи есть время выспаться перед дневной сменой.       «Довести Чую до сердечного приступа» отсутствует в списке.       — Саму? — Чуя зовё громче, вытягивая шею, чтобы заглянуть за приоткрытую дверь спальни.       Ответа нет.       Свет также не включался, и не было слышно знакомых звуков, свидетельствовавших о том, что Дазай всю ночь на пролёт изучал что-то в своей комнате.       Просто оглушающее ничто.       — Тебе ни с того ни с сего показалось это забавным? — Бормочет Чуя себе под нос, пытаясь не обращать внимания на жуткий запах в комнате.       Однако по какой-то причине он не может добавить «дерьмовая Скумбрия» в вопрос — или каких-либо других своих обычных насмешливых оскорблений.       (Что, если это последнее, что он скажет Дазаю?)       Единственное, что заставляет Чую покинуть гнездо — это уверенность, что он почувствовал бы это, если бы Дазай сделал что-то глупое. Страх — забавная штука.       Он всегда думал, что он парализует его, но вместо этого он превращает его в верующего и бойца.       Это выталкивает Чую из кровати, когда он направляется прямиком в ванную.       Пусто.       — Эй, Осаму, это нихуя не смешно, — зовёт он, его надтреснутый голос эхом разносится в ночи       Он, спотыкаясь, выходит из ванной и проверяет комнату Дазая, коридор, кухню, и с каждым неудачным шагом надежда найти своего парня немного меркнет.       Хиёко спит на диване, рыжий комочек шерсти, который едва поднимает свою маленькую голову, когда Чуя входит в комнату. Всё одновременно идентично и отличается от того, что было несколькими часами ранее.       Это вызывает клаустрофобию, как будто исчезновение Дазая украло пространство и высосало воздух.       Его отсутствие — крик о помощи.       Достаточно одного взгляда на вешалку, чтобы заметить, что пальто Дазая исчезло.       Это последний удар, который убивает маленькую мантру Чуи «думай о хорошем».       — Что за хуйня на самом деле, — ругается он. — Блять.       Он бросается к телефону, голос в его голове кричит, что никто с проблемами Дазая не пойдёт за покупками посреди ночи. По крайней мере, никто так не делает и не возвращается.       Но Осаму не уйдёт, говорит он себе. Нет ни одной вселенной, где переросшая, безрассудная Скумбрия бросила бы его вот так, уйдя из их жизни без единого слова объяснения или прощания.       Дело не в том, кто они такие, верно?       Партнёры не уходят, оставляя после себя колючую тишину и зыбучие пески сомнений, верно?       Хотя слёзы наворачиваются на уголки его глаз, Чуя трёт лицо тыльной стороной ладони и проглатывает их, когда хватает свой телефон и ищет контакт с Дазаем. Его пальцы дрожат слишком сильно, чтобы он мог набрать номер, который знает наизусть.       Он находит контакт.       «Скумбрия🐥🐟»       Чуя ошарашенно смотрит на имя и эмодзи и подавляет сдавленный всхлип. «Я серьёзно влюблён в тебя».       Его кулак трясётся, и он хочет пробить дыру в каждой стене.       В люпине, Дазай смотрел на него и поклялся, что он останется — ему станет лучше, и у них будет будущее. О чём же тогда?       А как же надежда?       А как же те, кто остался копать себе могилы?       Чуя нажимает на имя Дазая, прежде чем мысли о смерти смогут задушить его и разрушить его ясность сознания. Сейчас он нуждается в этом больше, чем когда-либо.       Он пытается успокоить себя, сжимая телефон, боль сковывает его, когда он прикусывает нежную внутреннюю сторону щеки, пока не чувствует вкус крови.       Первый звонок вонзается в его сердце, как нож. Но всё в порядке, Дазай никогда не отвечает сразу.       Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть с ним всё будет в порядке.       Просто… пожалуйста.       Ещё один пустой звонок. Снова оно проникает в мозг Чуи. Всё в порядке.       У него есть время, у Дазая есть время; у них есть всё время в мире.       Пожалуйста.       На линии раздаётся пустой звонок. Но всё в порядке — он ответит в любое время, прямо сейчас.       Я этого не переживу, думает Чуя. Я не смогу пережить его.       Пусто.       Пусто.       Несмотря на то, что он прислоняется к стене и вопреки всему надеется, что Дазай ответит, Чуя знает, что он этого не сделает.       — Пожалуйста, возьми чёртов телефон… — умоляет он в оглушительной тишине.       Я не могу жить без тебя.       Пусто— щелчок.       Когда он слышит голос, сердце Чуи подскакивает к горлу.       Он ответил. Дазай ответил.       Он ответил, Чуя знал, что он ответит, он был уверен, он—

— Нам очень жаль. Вы позвонили по номеру, который был отключён или больше не используется.