Октябрьский ужас

— Вы уверены, что его всё-таки нужно… Усыпить? Два человека в одинаковых стерильных халатах стояли на пороге больничной палаты. Один дрожал и всхлипывал, горбился и словно умолял о чём-то другого, высокого и равнодушного мужчину, который даже на того не смотрел, скучающе изучая однотонную стену напротив. — Да. Этот, — второй снова замолчал, подбирая правильное слово. Человек? Больной? Существо? — Индивид не подлежит лечению. Все нужные анализы для изучения были проведены, больше держать его в моей клинике нет смысла. — Но вы же можете перевести его в другую? — взгляд быстро перекинулся с собственных потёртых туфлей на лицо врача, в глазах вспыхнула надежда. Последняя, самая яростная и цепляющая надежда, которая тут же погасла от сухого и твёрдого «нет», оставляя за собой лишь тлеющие угольки паники и безысходности. — Павел Анатольевич, ему же всего четыре… Из груди вышел хриплый громкий всхлип, который впервые дал волю рыданиям. Он сел прямо на пол, закрыл лицо руками и расплакался, как маленький ребёнок. Слёзы текли по дряхлым дрожащим щекам, капали с подбородка на белый, смятый в руках халат. — Моему мальчику же всего четыре… — Встаньте, Вы находитесь в государственном учреждении. Ещё раз повторяю: это вынужденная мера, я не могу ничего сделать, — сердце врача всё же дрогнуло, когда он взглянул в измученное лицо старика, который с усилием поднялся и уставился в потолок стеклянным взглядом. — Сегодня Вы можете его навестить. Но завтра мы его отключим. Путь до нужной палаты прошёл в абсолютной тишине, которая редко прерывалась тихими всхлипами. Комната находилась в самом конце коридора, в тени. Для входа надо было ввести шестизначный пароль, потом зайти в отдельный коридорчик, надеть ещё один халат, перчатки с маской и наконец войти. В палате мужчин ждала только темнота, в которой слышался отдалённый скрип кровати и рваные хриплые вздохи. Павел Анатольевич включил свет. Секунда, и рыдания возобновились с новой силой. На постели лежал мальчик, привязанный крепкими ремнями. Лежал — громко сказано — он стоял в подобии мостика на голове, ритмично поднимался ещё выше, пытаясь вырваться. На лице застыла широкая улыбка, руки вывернулись в неестественном положении, ладони оставляли кровавый след на белоснежной простыне. От света малыш тут же начал истошно орать и биться в конвульсиях. Ремни затрещали. — Я предупреждал, — сухо отметил врач, отворачиваясь к стене, лишь бы не видеть этого ужаса. — Настоящая одержимость. Крик становился более хриплым с каждым мгновением, изо рта пошла пена, пальцы вывернулись, словно костей в них отродясь не было, отросшие ногти сковырнули кожу на тыльной стороне ладони. Старик беззвучно плакал, вглядываясь в лицо малыша, который вывернул шею и теперь красными глазами с полопавшимися сосудами сверлил его взглядом. И улыбался. И кричал, вернее, уже не кричал, а хрипел в попытках выдавить из голосовых связок ещё хоть звук. — Пойдёмте, — Павел Анатольевич отрезвляюще тряхнул мужчину за плечо и, не дожидаясь ответа, потянул его за собой. Старик уже даже не сопротивлялся, словно кукла, тянулся за твёрдой поступью врача, только плакал и плакал. На следующий день старик не пришёл, поэтому Павел Анатольевич пошёл на отключение один. Мальчика в палате не было. Ремни разорваны, простынь заляпана кровью, а в потолке пробита дыра. Она вела на крышу больницы, но никаких следов найдено не было. Анатолий Борисович, законный опекун «одержимого мальчика» умер в тот же день.