Наше лето

      Солнце повисло высоко над городом в бескрайнем голубом небе. Его лучи грели землю и тела людей, что сновали по закоулкам и площадям, наслаждаясь летней жарой. Гудят проезжающие мимо машины, словно приветствуя тёплый август. Или, может, встречных прохожих? Незнакомцев, что в памяти после прошмыгнут размытым непонятным пятном. Дети на улицах смеются всё громче и звонче, падают, кричат, плачут и снова весело стремятся к извилистой горке. Недовольные старики вновь что-то бурчат под свой морщинистый нос. Что-то про потерянное поколение? Или про невоспитанность младших? Плевать. Манящий плеск воды в фонтане, вот что сейчас заполнило все мысли Вани. Альфред слишком хорошо стоит рядом с ним. Слишком сухой и расслабленный. Надо исправить.       — Хэй, пиндос! — зовет Романов с улыбкой. Джонс выскальзывает из своих раздумий, переводит взгляд на юношу. — Искупаться хочешь?       — Чего? — успевает лишь сказать Ал, прежде чем его тело почти целиком окунается в прохладную воду.       Он вскочил, чувствуя под ногами монетки, брошенные на удачу, и слыша звонкий истеричный смех рядом. Злость за испорченную одежду и прическу одолевает почти мгновенно. Руки сами тянутся к задыхающемуся обидчику, хватают за бока и толкаю в воду. Ваня валится с ног, успевая лишь схватиться за ткань чужой футболки, лицом летя ко дну фонтана с громким: «Бля!». Вода водопадом бьёт в спину, а тяжелое тело придавливает сверху.       — Идиот! — через шум воды слышится голос Альфреда.       — Сам идиот.       Романов пытается приподняться, но Джонс, который удобно разлёгся на чужой спине, даже не думал вставать. А зачем? Пусть этот придурок немного помучается.       — Встань!       — Ещё чего.       Брызги фонтана приятно охлаждали лицо. Солнце ослепляло разноцветные глаза. А мышцы, что шевелились под парнем, делали своеобразный массаж. Что ещё нужно для счастья? Мир полон приятных мелочей, которых мы даже не замечаем. Сейчас Альфреду казалось, будто его жизнь и вправду прекрасна. Его возлюбленный, пусть и немного придурок, но безумно хорош собой. Лишь при одном взгляде на него в животе начинают порхать бабочки и расцветать фиалки. Его смех порождает тысячи искр, что фейерверком распускаются где-то в районе груди.       Резкий толчок. Джонс подпрыгивает и вновь ныряет в воду. Ладно. Его возлюбленный тот ещё придурок.       — Тебя манерам вообще не учили? — недовольно кряхтит парень.       — Нет, мой дорогой мудак. Я простой мальчишка из старой советской хрущевки, — ладони легли на чужие плечи, не давая встать. — так что будь осторожен. Могу и по ебалу дать.       Ваня с улыбкой вылезает из фонтана, напевая засевшую в голове песню. Альфред закатывает глаза, что-то возмущенно бурча себе под нос и медленно переступая с ноги на ногу.       — Как старый дед, ей-Богу. — насмешливо говорит Романов, затаскивая руки в мокрые карманы шорт.       Белая свободная футболка неприятно липнет к коже, просвечивая грудную клетку и живот. От Джонса это точно не укрылось, иначе не пялил бы во все глаза. Алу многого хотелось сделать с этим телом. И чем старше он становился, тем желаний становилось всё больше. Сдерживали его лишь мысли, что Ваня ещё не дорос (хотя тот уже заметно перерос его), что слишком маленький и не готов. Альфред не привык в чём-то себе отказывать, будь то дорогие вещи или девушки. А женский пол всегда к нему тянулся, даже после жестких отказов. В детстве он был настоящим «бабником» то с одной, то со второй. Но при виде миловидного лица его ангела просто не мог что-либо сделать. Если когда-то мог спокойно попросить девчонку показать свою грудь, а после и полапать, то сейчас Ал будто стал другим. Оробел что-ли? Метт говорит, что от этого мальчишки он совсем голову потерял. А Джонс и не против. Сердцу не прикажешь, да и он не в праве. Оно уже давно не его. Бьётся для другого.       Они гуляли по городу, весело разговаривали и смеялись. Солнце медленно склонялось к горизонту, а небо окрасилось в красный. Людей становилось всё больше, они заполняли переулки, парки, площади и набережные. Фонари загорались одни за другим, освещая темнеющие улицы. Температура немного начала понижаться, становясь более комфортной.       Ваня что-то бурно рассказывал, полностью погрузившись в историю. Он не следил за дорогой, за своими словами и движениями, за утопающим в горизонте солнце и наступающей тьмой. Он даже не понял, когда тёплая ладонь Ала медленно и нежно обхватила его, сплетая пальцы. Заметил лишь тогда, когда хотел посмотреть время на телефоне. Попытался потянуться к карману и почувствовал слабое сопротивление. Юноша поднял сплетённые руки, тупя взглядом, и, инстинктивно почесав голову.       — А это когда произошло? — Романов недоумевающе посмотрел на Джонса, который в момент разразился смехом.       — Ты серьезно не заметил? — смеясь, спросил парень.       — Нет.       Ваня вдруг осознал, что прохожие с большой вероятностью заметили это. Ведь даже сейчас он уловил взгляд одной гуляющей пары. Сколько времени они так ходят? Ваня оглянулся. Неприятное чувство поселилось в сердце.       — Ты такой милый, когда растерян. — Альфред перестал смеяться, но улыбка осталась на лице.       — Иди нахуй. — выразительно сказал Романов, ощущая, как большой палец поглаживает ребро его ладони, а бело-красные бусинки кольца прокручиваются под натиском кожи.       Он опускает руки, всем телом чувствуя посторонние взгляды. Ему нравятся прикосновения, но отчетливо видит в чужих глазах неприязнь и презрение. В груди нарастает паника. Она колоколом бьет о ребра. Разрастается. Иглами впивается в голову, скручивает внутренности и сжимает горло. Ваня держится изо всех сил. Но эти взгляды так и кричат:       «Позор!»       «Больные!»       «Как таких свет только носит!»       «Горите в аду!»       «Нелюди!»       «Пидоры!»       «Таким не место среди нормальных людей!» — Говорят карие глаза женщины, проходящей рядом. Она крепко прижимает к себе мальчика, уводя в сторону. Подальше от «ненормальных».       Ещё один взгляд, наполненный отвращение, и Ваня нехотя выпутывается из объятий ладони.       — Ты чего? — тут же задает вопрос Альфред. Хочет что-то добавить, но умолкает, заметив напряжение юноши.       В самом начале лета всё было прекрасно. Ваня был раскованным и ничего не стеснялся. Они гуляли по улицам за руки, не замечая ничего вокруг. Даже целовались пару раз, скрывшись за деревьями или в переулке. И один такой случай в июле испортил всё. Ваню будто подменили. Вместо веселья и радости — настороженность и страх.       Альфред помнил этот день. Это было 9 июля. Грёбанное 9 июля испортившее всё!

***

      Они гуляли долго. Пока горящее солнце полностью не утонуло в далёких полях подсолнухов и пшеницы, уступая место ярким, постепенно появляющимся звездам и белоснежной полной луне. Сверчки стрекотали где-то в кустах, а светлячки, что были не частыми гостями в городах, словно крохотные маяки, своим миганием завлекали взгляд. Ваня даже попытался поймать одного, что с некоторым трудом, но всё же получилось. Насекомое беспомощно светилось в его руках. Щекотало кожу своими маленькими лапками, расхаживая по полураскрытой ладошке. Романов довольно улыбался под насмешливый взгляд Альфреда. Тот будто забыл, как в прошлом году корячился над травой, выискивая заветный четырехлистный клевер, который сейчас безвольно висел под светлой футболкой Вани.       Юноша выпускает светлячка, который словно с неохотой (он всё никак не хотел взлетать, ползая и перескакивая с пальца на палец) улетел к своим собратьям.       — Может ко мне? — вдруг спрашивает Альфред неожиданно близко к лицу Романова. Тот почти незаметно дернулся, чуть поворачивая голову. Джонс нахально положил свой подбородок на его плечо, невинными глазками смотря в упор.       — На что надеешься, пошляк? — ровным тоном ответил Ваня.       — Ни на что. — уголок губ слегка подскочил вверх, выдавая парня с потрохами.       Русский прищурился, не разрывая контакта и не моргая. Победа была предопределена. Ал проиграл, не выдержав и тридцати секунд. Ваня победно улыбнулся, отвесив звонкий шолбан. Джонс что-то гневно пробубнил на английском, пока его ладонь яростно терла лоб.       — Извращенец. — сказал Ваня, показательно отталкивая парня.       — С чего ты взял?       — Да так, провёл недолгий разговор с твоими глазками. Они тебя сдали. Наймешь адвоката? — Альфред пару секунд пялил на Романова, как на сумасшедшего.       — Какая бессвязная речь.       — Какие умные слова. Словарь с собой таскаешь? — ехидная улыбка появилась на губах юноши.       — Словарей мне в детстве хватило. — Ваня непонимающе взглянул на Джонса. Тот чуть скривился, вспоминая уроки русского языка. — Дедушка постоянно заставлял переводить любую услышанную речь за минуту. Не справился — плюс полчаса к занятиям. Поэтому всегда приходилось таскать с собой словарь. Особенно в России. — пояснил он.       — То есть, когда мы гуляли, у тебя всегда был словарь? — со смехом спросил Ваня. — Стой, подожди. Твой блокнот с обложкой мстителей это и был словарь? — он вдруг сильнее захохотал. — А я всё думал, зачем ты, когда тупишь, в блокнот свой лезешь.       — Мы тогда не были знакомы. — закатив глаза, парировал Альфред.       — А в блокноте что подсматривал?       — Тебя рисовал.       — Глазами? — вновь хохот.       — Подмечал детали.       Указательным пальцем парень несильно тыкнул смеющегося Ваню в бок. Тот слегка дернулся, поднимая вверх брови и принимая вызов.       В ходе битвы они успели перейти от слабых тычков к драке. Спина Ала упиралась в грудь Романова, который крепко удерживал вырывающегося и истерично смеющегося парня. Тот метался, пытался применить в бой ноги, но и те не приближали его к свободе. От таких действий Ваня лишь качался из стороны в сторону. Шаг в право, в лево, пару назад и они оба сгибаются пополам, чуть ли не падая на уложенную плитку. Альфред приземляется на колени, тяжело дыша. Он перестал сопротивляться. Руки до сих пор были в плену чужих. Джонс чувствовал, как голени Вани прижимаются к его бокам. Парень поднимает голову, глядя на нависшего сверху Романова. От его волос тянулись лучи света. Он и вправду ангел.       — Отпусти, малолетка. — тихим шепотом, с ухмылкой произнес Альфред.       — Пошел нахер, пиндос. — таким же тоном ответил Ваня.       — А за минет? — Джонс подмигнул, облизывая губы.       Стоило ему сказать эту фразу, как слюны во рту стало больше. Он вспомнил вчерашний вечер, и фантомный вкус спермы появился на языке.       Юноша долго не разрывал зрительного контакта, обдумывая такое заманчивое предложение. И всё же ладони разжались, а улыбка растянулась на лице. Альфред умел располагать.       — Какой хороший мальчик.       Джонс поднимается. Резкий разворот и его губы впиваются в чужие. Ладони накрыли бледные щёки. Большие пальцы поглаживали кожу, пока остальные медленно зарывались в волосы цвета первого снега. Нежно сминать, ласкать, дразнить языком до тех пор, пока с раздражением не сомкнуться зубы Вани, причиняя легкую боль. Романов берёт всё в свои руки. И Альфред утопал в этой власти, тихо выдыхая стон.       Они полностью погрузились в сладкий поцелуй, не замечая ничего вокруг. Им не важен мир, но он, напротив, будто хочет вмешаться. Разорвать их. Оторвать от греха.       — Пидоры проклятые. — слышится хриплый мужской голос в стороне.       Ваня молнеиностно отрывается, бросая взгляд на странно покачивающегося незнакомца. В его руке крепко сжата бутылка водки, а сам он с отвращением смотрит на парней.       Романов вздрагивает. Паника охватывает тело.       — Вот именно из-за таких, как вы, страна в полном дерьме! Нахватались Западной пропаганды, теперь ходят, людей совращают!       Он говорил невнятно, но выделял каждое слово. Не из-за того, что хотел донести до них свою красноречивую речь, а из-за выпитого алкоголя, который знатно заплетал его язык. И чтобы ясно озвучить своё мнение, ему приходилось чуть ли не кричать. И от этих возгласов по коже бежали мурашки. Может Ваня на подкорке сознания и понимал, что это все бред, но слова раскаленным металлом выжигались на сердце.       Альфред закипал, это было видно. Его челюсть была сжата настолько, что заходили желваки. Глаза были наполнены презрением. Рука, что покоилась на плече Романова, словно когти впилась в ткань.       — Скоро маленьких мальчиков начнёте насиловать и радужным флагом размахивать! Да?! Чтоб вы в аду горели! Пидорасы!       Последнее слово он буквально сплел из ненависти. Мужчина харкнул и продолжил.       Джонс не выдерживал. Хотелось высказаться или ударить.       — Да если бы мой сын был таким, я бы его убил! А то вырастили не пойми что! Ад вам самое место!       — Уж поверь, если попадем в ад, то будем гореть вместе с тобой! — процедил Альфред. — Церковь не прощает таких высказываний! Ты бы лучше с семьей время провел, чем расхаживать тут с бутылкой водки и детей своим видом пугать!       — А ты не указывай мне тут!       Он сделал шаг и оступился. Бутылка выпала разбиваясь. А сам мужик упал на четвереньки.       — Был бы ты моим сыном, до смерти бы забил!       Его руки шарят по плитке, поднимая получившуюся из стекла розочку. Пытается встать, но вновь запинается.       — И ты НАС осуждаешь? Если ты готов родного сына убить, то ты уже не человек! Мразь! — выплевывает Альфред.       Он хватает остолбеневшего Ваню за ладонь и быстрым шагом направляется прочь. До ушей долетели последние слова пьяницы.       — В муках сдохнете, пидоры!       Приезжая в Россию каждый год, Альфред уже начал понимать русских людей. Они любят осуждать, ненавидеть, лезть в чужие жизни, когда их никто не просит. Они считают своим долгом направить на «путь истинный» незнакомцев. Считают, что только они в этом мире верного мнения, а остальные грешники, что посмели любить не того и делать не то, что в их понимании «правильно». Хотя сами не без греха. Многие из таких людей — приверженцы домашнего насилия. Пытаются вразумить других, а сами круглые сутки бухают и разрушают свою семью, бьют детей и жён. И всем плевать, ведь именно «так» выглядит российская семья. Иногда хочется просто исчезнуть из этого мира, где главной проблемой является любовь. Люди ужасны.       Они шли неспешно. Ваня смотрел под ноги, иногда пиная попавшиеся камни. В голове прокручивалось раз за разом, словно заевшая пластинка.       «Чтоб вы в аду горели!»       «В муках сдохнете, пидоры!»       «Был бы ты моим сыном, до смерти бы забил!»       Жестокий вопрос всплыл в разуме Вани довольно неожиданно, заставив резко остановиться. А что бы сделал его отец, узнав о связи с парнем?       — Ты чего? Слова этого мудилы тебя задели? Хочешь, я вернусь и врежу ему? — с явной злобой проговорил Ал.       — Нет, не надо. — Романов устремил свой взгляд на звездное небо, освещенное луной.       Альфред попытался взять его за руку, но тот отпрянул, озираясь по сторонам.       В этом парке они были одни, не считая единичных прохожих, что сновали где-то вдали. Но Ваня всё оглядывался. Напряжением веяло за километр, а разговор все не вязался. Вскоре Ваня и вовсе сказал, что пойдет домой. Один. Без Ала.       — Мне нужно подумать.       — О чем? — недоумевал парень.       — О жизни.       Развернулся и ушел, даже не попрощавшись.

***

      Стоило этому произойти, как Ваня все больше отстранялся от ласк во время прогулок. Альфреда это бесило. Ну как всего один пьяница мог все испортить?! В первые дни Ваня был молчалив и лишь изредка улыбался. И эту улыбку приходилось вытаскивать клешнями! Альфред ведь не знает, что творится в его голове. А Ваня, как назло, не отвечал на вопросы! И Джонс не смог промолчать! Вспылил после очередной неудачной попытки взять за руку. Выпалил все, что накопилось за три недели. Ваня сказал, что исправиться. И он и вправду старался расслабиться. Все меньше сопротивлялся прикосновениям и все больше улыбался. Альфреду казалось, что все стало как прежде. Но эта ситуация показала обратное. Ваня до сих пор переживал, боялся. Все же было так хорошо! Почему опять?       — Вань, пошли ко мне. — как можно мягче произнес Альфред.       — Да, пошли. — протараторил Ваня, разворачиваясь на пятках.       Вечер они провели почти без разговоров, лишь прижимались друг к другу всем телом. Так и уснули.

***

      Кровь растекается на холодном полу. Звуки смолкли, оставив лишь неприятный и звонкий писк. Перед глазами — пустота. В груди — тишина. Сердце не бьётся.

***

      Солнечные лучи пробивались сквозь приоткрытую штору. Распахнутое окно не перекрывало пение птиц и жужжание пчел. Лай соседской собаки доносился до ушей двух парней. Но, пребывая в мире снов, они слышали это украдкой. Не предавая значение.       Чужая кожа ощущалась как мягкий согревающий плед, окутывая почти все части тела. Горячее обволакивающее дыхание на шее успокаивало. Нежные прикосновения заставляли поддаться навстречу, запрокинуть голову, дать больше пространства ласковым поцелуям. Несильный укус заставляет приоткрыть глаза. Размытые серые полки предстали взгляду. Разрисованные фигурки, статуэтки, игрушки и горшки с искусственными цветами. Нетронутый творческой рукой был лишь белоснежный заяц, стоящий в центре, на средней полке. Юноша слегка улыбнулся. Зубы вновь впились ему в шею.       — Что ты делаешь? — спросил тихо.       — Губы грею. — теплый язык прошел по ранке, зализывая легкую боль.       — На улице жара, какие губы? — произносит Ваня сонно, зарываясь носом в пшеничную макушку.       — Свои. — ещё один поцелуй. Ещё и ещё.       Альфред останавливается, приподнимает голову, заставляя отстраниться от шелковистых волос и взглянуть в разноцветные омуты. Синий и фиалковый. Боже. В районе груди что-то радостно затрепыхалось, закружилось и разлетелось по телу приятной негой. Бабочки что-ли? Как давно он их не чувствовал.       — Или хочешь, чтоб я твои согрел? — хитрая ухмылка и скользящие по коже руки. Это сводит с ума.       Романов прикрывает глаза, что-то неразборчиво промычав и первым поддавшись вперёд. Джонс тихо хихикает, прижимаясь к тонким губам.       «Чтоб вы в аду горели!»       «В муках сдохнете, пидоры!»       «Был бы ты моим сыном, до смерти бы забил!»       Ваня отстраняется. Этот чёртов голос не давал покоя. Уже несколько недель он метался в неутешных и неугомонных мыслях. Засыпал лишь на пару минут, чтоб после подскочить от нахлынувшей тревоги и бешено бьющегося сердца. Ему снилась смерть. Смерть от рук собственного отца. Из раза в раз повторялось всё, словно петля.       — Пап, скажи, что ты не такой! Скажи, что так не поступил бы! Я же твой сын! — надежда теплилась в каждом сказанном слове.       Удар. Кровь. Бездна.       Холодный пот. Дрожь. Сусмашедший ритм в висках. Рой мыслей захватывал мозг.       — Пап, скажи, что ты не такой! Скажи, что так не поступил бы! Я же твой сын! — надежда теплилась в каждом сказанном слове.       Удар. Кровь. Бездна.       Холодный пот. Дрожь. Сусмашедший ритм в висках. Рой мыслей захватывал мозг.       — Пап, скажи, что ты не такой! Скажи, что так не поступил бы! Я же твой сын! — надежда теплилась в каждом сказанном слове.       Удар. Кровь. Бездна.       Холодный пот. Дрожь. Сусмашедший ритм в висках. Рой мыслей захватывал мозг.       — Ты в порядке?       Теплая ладонь и чарующе сладкий голос заставили выйти из повторяющегося кошмара.       — Да, всё в порядке.       Ваня прижался щекой к ласкающим пальцам, рвано выдохнув:       — Продолжай.       Романов не скажет, что его тревожит. Он ещё не готов. Не сейчас. Да и Альфред четко дал понять, что его раздражает эта тема. Ваня ведь и так не хотел грузить его своими мыслями. Думал, что внешне не изменился, а оказывается, выдавал себя своим поведением. Может, когда-нибудь они об этом поговорят.       Альфред вновь приник к губам, целуя с теплотой, мягкостью и, наконец, растворяясь в беспечном солнечном утре.       Наверное, именно о таком мечтал Альфред, сидя на горячем песке и слушая смех своего ангела. Именно с таким желанием он рисовал Ваню вновь и вновь. С желанием каждый день просыпаться в объятиях любимого человека, целовать без повода, ощущать холодные пальцы в своей ладони, мягко согревая. Альфред грезил этими фантазиями несколько лет. И сейчас, чувствуя кожей, как колотиться чужое сердце, он был по настоящему счастлив. Хотелось одновременно плакать и истерично смеяться, да так, что рот разорвет пополам, а глаза выкатятся из орбит. Счастье переполняло давно залитый и потресканный бокал горького вина. Жидкость, пропитанная болью, тревожностью и обидам, водопадом бежала прочь. На смену ей до самых краев наполнилось счастье. И ему глубоко плевать на мнение общества. Свобода не слушает других.       Хотелось остаться в этом мгновении навечно. Без конца драться языками за доминирующую роль, кусать и так истерзанные губы, сжимать поддающиеся ласкам бёдра, зарываться в белоснежные волосы и чувствовать то, что люди называют любовь.

***

      — Эй! — недовольно прикрикнул Ваня, когда из его пальцев нагло выхватили только что подожженную сигарету. — Это последняя!       — Молчи, мелочь. — ехидно ответил Альфред. Тут же затягивается, отбиваясь от сильных рук.       — Новое слово выучил и теперь понтуешься, пиндос?       Романов напирает, пытается забрать украденное, но Джонс резко подскакивает и отбегает на пару шагов.       — Панту-что? — недоумевая, вскидывает бровь. Парень дразняще улыбается и демонстративно впускает в легкие дым.       — В словарике посмотри. — со злобной усмешкой подстёбывает Ваня.       Медленно поднимается с земли и неспешно наступает. Альфред пятиться, не сильно размахивая тлеющей сигаретой.       — Мой принц на белом коне не хочет подсказать мне значение одного слова? — невинно хлопает ресницам Джонс, готовый в любую секунду дать дёру. — Или, может, он и сам не знает?       Ваня останавливается. Просто замирает, не двигаясь и затаив дыхание. Ал принимает игру. Веки распахнулись.       Глаза в глаза.       Ухмылка к ухмылке.       Тишина.              Уголок дёргается.       Пепел осыпается.       Ресницы дрожат.       Слизистая высыхает.       Темнота настаёт лишь на миллисекунду. Веки тут же открываются. Романов ринулся с места. Негромкое «Fuck!», и ноги сами отрываются от земли, срываясь на бег. Они несутся вдоль деревьев под непрерывный смех Джонса и ворчание Вани, что настойчиво требовал остановиться и вернуть сигарету. Но Альфред даже не думал останавливаться, наматывая круги по небольшой поляне.       Преодолевая четвертый круг, он оборачивается и непростительно близко видит лицо русского. Резкий поворот. Джонс стремится к яблоне по мягкой траве. Дыхание не хватало. Мышцы молили замедлиться.       Альфред почти врезается в яблоню, а добивает его Ваня, который впечатался следом. Внутренности горели так, будто американец пробежал километров сто, не меньше. Всё же надо бросать курить.       Чужие руки грубо, но одновременно вяло хватают за плечи, разворачивают и придавливают к стволу дерева. Джонс тут же съезжает вниз, оказываясь чуть ниже ширинки, за что сразу цепляется взгляд. Он облизывает губы, слышит усталый вздох, а после на смену бледным ногам появляется раскрасневшееся лицо. Ладони соединяют запястья, крепко удерживая. Почти дотлевшая сигарета мелькает перед глазами.       Альфред широко улыбается, жадно глотая воздух. Он делает пару глубоких вдохов, чуть наклоняется и губами обхватывает фильтр. Затягивается не до конца. Поддаётся вперёд, приникая к приоткрытому рту. Дым пробирается в чужое горло, а после почти незаметно выходит из ноздрей. Поцелуй получился мягким, с примесью сигаретной горечи и привкусом недавно съеденного печенья. Такое сочетание заставило издать смешок, не прекращая облизывать и изучать. Под конец Альфред не удержался и слабо прикусил бежавший из его полости язык.       — Ненавижу тебя. — процедил Ваня.       — Эй. Я вообще-то тебя наградил за упорные старания, а ты этого даже не ценишь. — возмущенно пролепетал Джонс.       — Ты про поцелуй или «цыганочку»?       Белая бровь изогнулась, а уголок губ потянулся вверх.       — И то и то. Малявка.       Альфред с легким усилием развернул ладонь и приставил сигарету так, чтобы тонкие губы смогли спокойно обхватить её. Романов даже не стал ругаться по поводу прозвища. Расслабленно смотрел в разноцветные глаза, чьи зрачки чуть расширились из-за солнца, и всё ещё сжимал чужие запястья.       Джонс тушит бычок, кидает в траву и вновь тянется за поцелуем.       — Новую пачку купишь, сученыш. — успевает сказать Ваня, прежде чем его ловко заткнули.       — Я отойду. — говорит Альфред, поднимаясь с земли.       Ваня что-то неразборчиво промычал, наслаждаясь тишиной и солнцем. Джонс вернулся быстро. Когда Романов услышал тихие шаги, то приоткрыл глаза. От Альфреда буквально веяло удовольствием и расслабленностью. Он чуть прошелся, лег так, чтобы их головы соприкасались. Волосы щекотали шею и плечо. Глубокое дыхание слышалось рядом.       Они молчали, о чем-то размышляя в своих мыслях. Фантазии сменялись монологом, монолог — легкими песнями, музыка — пустотой. И так на репите. Но сколько бы не менялось воображение, одно оставалось неизменным: Альфред всё никак не мог успокоить свои руки. И, наверное, даже не пытался. Это было видно по уверенным движениям на бледной, но всё же чуть загорелой коже.       Нещадно палящие солнечные лучи освещают тьму под закрытыми веками. Приятные неспешные прикосновения опаляют и так горячую кожу. Ладони зарываются в копну волос, теребят ухо, скользят по шее, отдельное внимание уделяя кадыку, чуть залазят в ворот футболки и возвращаются к локонам. И так по кругу. С каждым движением перегретый мозг начинал плавиться и потихоньку сходить с ума. Вместо обычного прокручивания сегодняшнего дня и неловких моментов из прошлого, являл в воображении страстный и горячий секс, представляя, что́ эти руки могут сделать и ка́к довести до оргазма. А потом, будто насмехаясь, перебрасывал картинку, показывая, как изящная ладонь превращается в исходящий паром утюг, а его тело — ужасно мятую рубашку, да настолько, что приходилось буквально сжигать ткань, лишь бы она была гладкой. От таких внезапных фантазий Ваня хмурился, но продолжал подставляться под ласки. В голове вновь заиграла музыка. Она была всего лишь фоном, перемешивалась с прожигающими дыру шлепками и, изливающимися паром стонами.       Гитарный бой и удары барабанов становятся громче, заполняя тесные стены. Ваня знал эту мелодию наизусть. Она часто играла в салоне отцовской машины. А сейчас заиграла в его голове.

«Я выключаю телевизор

Я пишу тебе письмо

Про то, что больше не могу

Смотреть на дерьмо¹»

      Голос Виктора Цоя пробирается сквозь пошлость, настигает тяжелым грузом расставания.       — «Про то, что больше нет сил. Про то, что я почти запил. Но не забыл тебя.» — тихо пропел Ваня.       Он почувствовал, как к его щеке дотрагивается кончик носа, ведёт от висков к челюсти. Пухлые губы целуют скулу.       Пошлые звуки теряются. Музыка затмевает их своей грустной мелодией. Вращается, скачет в такт и стремится вниз черно-белыми полосами. Она переплетается, растворяется в сером и разбегается в разные стороны.

«Про то, что телефон звонил

Хотел, что бы я встал

Оделся и пошел

А точнее — побежал»

      Пальцы заплетаются в белоснежных волосах. Поцелуи стали настойчивее. Внизу живота приятно потянуло. По телу пробежали мурашки. Сердце забилось чаще, неприятно сжалось. Под веками играли разноцветные пятна.       Шорох. Темнота. Приглушенное хихиканье раздаётся где-то на уровне глаз. Мягкие пряди щекочут щеки.       — «Но только я его послал. Сказал, что болен и устал. И эту ночь не спал.» — вновь запел Ваня, приоткрывая веки.       Альфред нависал над ним, закрывая собой солнце.       — «Я жду ответа.»       Подушечки пальцев коснулись лица Джонса. Нежно провели от уха до губ.       В голове всплыли воспоминания о прошлогодних метаниях. О том, как чуть ли не бился в истерике после очередного кошмара.        «Ответь! Ответь! Ответь! Скажи, что любишь! Почему ты молчишь! Скажи хоть слово! Скажи: люблю! Скажи, мать твою! Не молчи! Не молчи! Fuck!»       Тогда он даже не представлял, что отношения с Альфредом будут такими… Приятными? И не представлял, что мысли о любви сменятся переживаниями о мнении общества и скорым расставанием. Тот грубый голос даже сейчас раздается в голове. Хочет прорваться сквозь музыку, но она заглушает. На этой поляне нет места другим людям. Даже голосам.       — «Больше надежд нету. Скоро кончится лето.» — прошептал Ваня прямо в губы Ала, прежде чем прикоснуться к ним своими.       Нос скользит по подбородку. Верхняя губа вжимается в нижнюю. Довольно неудобно, но приятно. Нега распространяется по всему телу, заставляет подрагивать колени.       Слова песни сплетаются. На мгновение печаль уходит, исчезает в сладком поцелуе.       Но стоит оторваться, как голос настойчиво возвращает к потерянному состоянию.

«За окном идет стройка

Работает кран

И закрыт пятый год

За углом ресторан

А на столе стоит банка

А в банке — тюльпан

А на окне — стакан»

      Уже август. Расставание близко. Они вновь не увидятся почти год. Все повторится. Длинные переписки, долгие звонки, неумолимая тоска.

«И так идут за годом год

Так и жизнь пройдет

И в сотый раз маслом вниз

Упадет бутерброд»

      Хватит. Замолчи! Сейчас Альфред рядом и не нужно нагнетать! Ваня пытается подумать о чем-то хорошем, но мысли путаются. Голоса, люди, взгляды. Они прорываются.

«Но, может, будет в муках сдохнете!

Пап, скажи, что ты будет хоть час

Ответь!

Когда нам по в аду горели!

Удар. Позор! Бездна.

Не молчи!

Я Пидоры! жду ответа

Больше надежд нету

досмерти бы забил!

Скоро кончится я же твой сын!»

             — Блять! — Ваня резко подскакивает, упирается локтями в колени, закрывает лицо руками.       Почему опять? Почему эти чертовы мысли никак не отстанут!       — Вань.       Альфред коснулся его плеча, чуть сжав.       — Все в порядке. Просто…       Вдох. Выдох. Романов потирает глаза и смотрит в небо. Солнце слепит. Плевать.       — Ты до сих пор вспоминаешь того мужика? — голос звучал насмешливо. Или ему показалось?       — Нет… Нет. Я... — тяжелый вздох. — Не только. — всё же признался Ваня. А ведь обещал, что не будет об этом говорить. Всего четыре дня, и он сдался.       — Что ещё? — спрашивает Ал. Он не злился, что было странно. Такие разговоры приводили его в состояние пассивной агрессии.       — Просто ты скоро уедешь. Мама обо всем знает, значит, скоро узнает и отец. И… — Ваня обернулся, взглянул в разноцветные глаза, что были непривычно веселые и... темные. Похоже, сознание искажает реальность. Дает не то, что есть на самом деле, а то, что он сам себе накрутил. — я не представляю, что он сделает. Да, он хороший, но все же…       — Тебе снятся кошмары. — скорее подтвердил, чем спросил Джонс.       — Да. — чуть помолчав ответил Ваня.       Неудивительно, что Альфред знает. Юноша столько раз подскакивал и ворочился, что не заметить было невозможно.       Ваня нервно рвал траву, прикрыв веки. У Романова нет желания развивать эту тему, но, похоже, его мнение не разделяли.       — И что тебе снится?       Зелень вырывается с корнями. Ваня молчал. В голове вновь раздались собственные крики. Кровь. Холодный безэмоциональный взгляд. Жизнь прерывается.       — Ваня. — Альфред пропел его имя. Пересел так, чтобы быть напротив.       — Смерть.       — Ммм. Смерть. Интересно. Что именно? — Ваня поднял взгляд. Улыбка расползлась по лицу Ала. А может, и вовсе не сходила. Фиалковый и синий оттеснил черный зрачок. Его глаза бегали из угла в угол, пальцы выбивали на предплечьях странный и жутко переменчивый ритм. Голова то и дело склонялась на бок. То в один. То во второй. То и вовсе сделает круг, будто на разминке.       — Прекрати.       — В смысле? — отозвался со смешком.       — Ты ведешь себя странно.       — А как мне нужно себя вести? Ты загоняешься по пустякам. — он всплеснул руками. — А портить хорошее настроение ради твоих дурацких страхов не хочется, знаешь ли.       Альфред приблизился так, что между их губами оставалось пару миллиметров.       — Да, они дурацкие. И что? Мои проблемы ничто по сравнению с твоим прошлым. Ты считаешь это поводом для смеха?       — Понимаешь, это все слишком затянулось. Меня бесит то, что ты не способен справиться с этой херней.       — А меня бесит твоё поведение. — резко выпалил Ваня, поднимаясь.       Альфред не впервые вел себя странно. Взять, к примеру, тот день, когда Альфред вдруг взбесился и высказался по поводу ситуации с пьяницей. Или тот, что был почти такой же, как сегодня, через две недели после.

***

      — Тот момент, когда он со сцены упал. Это просто... — Джонс всплеснул руками, громко смеясь.       Пару минут назад они вышли из кинотеатра и сейчас шли по небольшой площади, обсуждая просмотренный фильм.       — Когда он голый от охраны убегал. Вот это пиздец был. — сказал Ваня.       Альфред еще сильнее засмеялся. Да так, что споткнулся и, не удержав равновесия, полетел вниз. Романов хохотнул, протягивая руку Алу. Тот с третьей попытки все же ухватился за неё и встал.       Стоило сразу отпустить чужую ладонь. Не дать ей задержаться. Не заметно, без последствий. Но кто ж знал, что эти жалкие секунды вели свой отсчет до взрыва.       Ваня осторожно выскользнул из объятий руки. Взгляды, которыми их одаривали люди, выжигали на коже дыры.       — Не надо. — тихо прошептал.       — Опять?! — слишком резко и громко.       — Ты чего?       — Прекрати это делать!       — Альфред по тише.       — Какой по тише, блять! Ты загоняешь из-за этого мудака! И ведешь себя как мудак! Меня это бесит! Я даже за руку не могу тебя нормально взять!       Джонс кричал на всю улицу. Его ладонь вцепилась в предплечье Вани. Он тряс им, впиваясь ногтями в кожу. Прохожие с интересом оборачивались, замедляли шаг и наблюдали. Романов с ужасом глядел по сторонам, пытался освободиться, но хватка была крепка.       — На меня смотри!       Голубые глаза тут же метнулись к чужим, стеклянным и непривычно злым.       — Отпусти. — сквозь сжатые зубы процедил юноша.       — Отпустить? Ещё чего. Ты мой! И всегда будешь моим!       — Да что с тобой? — Ваня вырвался из хватки и отступил на пару шагов.       — А с тобой что? Тебя загнали в угол. Окружили твои собственные страхи. Мнение общества вгрызлось тебе в глотку. Но ты ни черта не делаешь. Подставляешься под них, подыхая!       — Ты бредишь.       — Заткнись! — громко. — Не хочешь принимать правду? Плевать. Отступай, сколько хочешь. Но знай, ещё один шаг назад и меня больше не увидишь.       Альфред развернулся на сто восемьдесят градусов и быстрым шагом ушел прочь. Он оставил его одного.       Одного среди зубастых хищников, готовых наброситься, сделай одно неверное движение.       Эти лица.       Они кривлялись, сдерживая рвотные позывы. Их шепот эхом отзывался в ушах. И все повторял. Повторял. Повторял. В ужасе распахивая веки.       Эти глаза.       Они с отвращением выводили на его спине новое слово:       «Больные!»       «Больные!»       «Больные!»       Он ничего не видел. Тьма. Она окутала его с головы до ног, неприятно сдавливая и медленно забивая гвозди в его конечности.

Я исправлюсь, обещаю. Только не оставляй меня.

      — Хочешь, расскажу свою историю? Ты поймёшь, что твои метания — пыль, мусор.— вдруг прошептал Альфред прямо у самого уха. Ваня молчал. В груди неприятно сжалось. Альфред прикоснулся к горячей щеке, погладил.       — Начну из далека. Мои родители ненавидят друг друга. И всегда ненавидели.       Голубые глаза не отрывались от чужих. Ваня искал в них хоть что-то: боль, разочарование, усталость, облегчение. Но в темных ореолах разглядел лишь себя. Нахмуренного и пытавшегося вернуться в реальность. Ведь это лишь фантазия, что подбросил больной рассудок. Он вцепился за действительность. За её крохи, которые так и норовят сбежать. Вот уже в глазах промелькнула потерянность, улыбка исчезла, оставив лишь след. Боль врезалась в голени, медленно промчалась от лодыжки до коленей и все вновь встало на свои места. Это и есть реальность. Это не фантазия. Он поспешно расцепил руки. Полукруглые покрасневшие отметины от ногтей и шелуха от поцарапанной кожи красовались на ногах.       Альфред пальцем приподнял чужой подбородок и продолжил рассказ:       — У моего дедушки была своя архитектурная компания. И также был конкурент. У них много лет была война, а после компания неожиданно предложила сотрудничество с одним лишь условием — их дети вступят в фиктивный брак. — Джонс отстранился. — Дедушка согласился. Отец тогда взбунтовал и отказывался видеться с будущей женой. Мама и сама не хотела. У неё уже был парень. Кстати, именно из-за этого парня её отец и пошел на это дело. Он был бедным, как ты. — Ваня скрипнул зубами. Что-то не так. — Родители впервые увиделись лишь у алтаря. Первая брачная ночь, первая беременность. Отец часто бил маму, даже в её положении, выпивал, устраивал скандалы. А после просто стал игнорировать. Когда родился Метт, отец игнорировал и его существование. Мама любила Метта, отдавала всю себя на его воспитание, пока её муж изменял у них в спальне. — Альфред засмеялся, активно и резко жестикулируя. — Мама терпела его только потому, что дедушка пообещал, что лишит её всего: дома, денег, сына, семьи. В один из дней отец пришел бухой и злой, стал орать, что она испортила ему жизнь, избил, а после изнасиловал. И так появился я. В результате насилия. А через два года после моего рождения дедушка заболел и решил досрочно передать компанию отцу, а сам лег на лечение. Почувствовав власть, он перестал сдерживаться, избивал, не жалея сил, оставлял голодать и запирал в комнате. — тяжесть его взгляда убивала. Он будто прокручивал воспоминания в голове, и жестокость прошлого отразилась на его лице. — А когда Метту исполнилось девять, отец вдруг стал брать его к себе на работу. Учил всем тонкостям бизнеса и всего подобного, а на меня забил хер. Хотя я больше тянулся к нему, мне нужно было его внимание. Я делал все, чтобы услышать хоть слово одобрения. Я вывозил учебы на все пятерки, всегда слушался. Я был лучшим в конном спорте, в шахматах и волейболу. Но он замечал лишь мои промахи. Там уступил, там неправильно походил, здесь мог забить гол. Иногда я специально делал что-то не так, лишь бы вытащить из него что-то, даже если это означало сидеть на коленях и терпеть боль.       Ваня поражено застыл. Альфред заулыбался еще шире.       — Чего? — неосознанно произнес Ваня.       — Райан тоже не понимал этого. А что мне было ещё делать? Каждый раз, когда я подходил к нему, он отмахивался от меня, как от назойливой мухи. Зато как Метт, так сразу переводил все внимание на него. И не важно, чем он был занять. Метт же наследник его компании. А я так, никчемный мальчишка, который путается у него под ногами и позорит семью своими ошибками. Но знаешь, вскоре я это принял, понял. И в одиннадцать начался мой бунт с подачи Райана. Он просто ворвался ко мне в дом, взял за руку и увел. Три дня мы провели на улице. Спали в парках, а еду воровали из магазинов. А после я пришел домой и сказал, что мы с Райаном пара.       Ваня будто перестал дышать. Он часто слышал от Альфреда про старого и очень близкого друга, что оборвал с ним все связи. Но Романов даже не думал, что они были на столько близки.       — Уход из всех кружков, пьяные вечеринки, громкие протесты, — Джонс стал загибать пальцы, перечисляя. — ментовка, ор отца, запреты, побеги из дома и полное презрение и разочарование в сыне. Скандальный развод родителей и новые побои.       Мама ведь говорила: «Вань, мы любим тебя и примем любым.». Так почему он ей не верит? Почему сомневается в их любви? Они с детства были хорошими родителями, делали все, лишь бы их дети были счастливы. Ваня не помнил ни дня, когда им чего-то не хватало. Родители пахали с утра до ночи, а по выходным все свое время уделяли ребятам. В особенности отец, соглашающийся на любую авантюру и тайком от матери поддерживая детей в их шалостях. Может, так он хотел возместить своё упущенное детство, давая своим чадам всего того, чего не было у него самого? Так почему Ваня так боится? Почему в груди вырывается страх при мысли о том, что отец все прознает? Повлияли ли на это как-то его говоры о том, что все американцы — мрази, а геи — низшие существа общества? Да. Поэтому, наверное, и боялся. Ведь тогда Ваня — мразь, предавшая Родину и поддавшаяся на пропаганду Запада. Только ведь это, да? Да? В голове что-то мелькало, крутилось, но туманная завеса не давала разглядеть картину. В груди что-то неприятно сжалось. Походу сказывалась зависимость от никотина.       Ваня прикрыл глаза. Это сон. Мираж. Мираж. Мираж.

***

      Тело дрогнуло. Мурашки промчались по коже. Его улыбка стала лишь шире.       — А как я должен реагировать? Впадать в истерику, что мой мальчик — идиот, зацикленный только на себе и на своих проблемах? Я не тупой, солнце.       Солнце.       — Ты хоть иногда думаешь, что чувствую я? Хоть иногда! — он неожиданно закричал. — Как думаешь, что я чувствовал, когда ты отталкивал меня?! Когда отворачивался, уходил, ничего не сказав, когда оставлял меня одного?! Ты хоть представляешь, что я чувствовал!       — Да, представлял. Но я ничего не мог сделать с собой. Ты обещал тогда, на крыше, что будешь слушать, понимать и поддерживать. Но ты — псих, не способный совладать со своими эмоциями и явно страдающий биполяркой — не можешь сделать даже этого.       Ваня отвернулся. Тихое истеричное хихиканье доносилось с земли. Ногти впились в ладонь, зубы прикусили щеку.       — Говорит парень, который до этого ползал на коленях, умоляя меня остаться.       Романов косо посмотрел на Альфреда. Он точно помнил — такого не было. Что он несет? При чем тут это?       — Напиши, когда придешь в себя. Твою дурость невозможно выносить. — едко бросил Ваня и убрался прочь.

Странный день. Странный день...

      Квартира встретила его громкими воплями Юли и Андрея. Опять что-то не поделили. Ваня скидывает обувь и направляется в гостиную, откуда доносились крики.       Юля и Андрей вцепились в пульт телевизора, будто от этого зависели их жизни. На экране каналы сменялись один за другом, громкость то прибавлялась, то наоборот уменьшалась. Видимо, в небольшом поединке они случайно нажимали на кнопки. Взгляд Вани скользнул по дивану, где скромно сидел Нурлан, прижимая загипсованную руку к груди. Юноша прошел мимо дерущихся и присел рядом.       — Разнимать их не будешь? — задал вопрос Нурлан.       — Сами разберутся. — махнул рукой Ваня.       Его глаза уперлись в меняющиеся изображения. Они так болел. В районе груди что-то неприятно сжалось, а горло словно рассек острый клинок. Он не понимал, что сегодня произошло и что повлияло на такое странное поведение Ала. Но. С другой стороны. Ваня и вправду слишком сильно зациклился на мнении общества. Загнал себя в угол и сам же страдал. И заставлял страдать Альфреда. Эгоист. Придурок. Надо что-то делать. Что-то. Но что? Как с этим справиться? Страх сковал все его тело. Он уже пытался выпутаться, но ничего не выходило. Как тебя победить?       Лоб обожгло болью.Что-то черное упало на его колени. В гостиной стало подозрительно тихо. Указательный палец дотронулся до ушиблой части тела. Ваня взглянул на влетевший в него предмет. Пульт от телевизора. Как предсказуемо. Вздох вырвался из его легких. Юноша, даже не глянув на виновников, подцепил пульт, перевернул и стал нажимать на кнопки, ища нужный канал. Братья и сестра переглянулись, пребывая в легком ступоре. Они хлопали ресницами, открыто пялясь на непривычно безэмоционального Ваню.       — Прости? — неуверенно подала голос Юля.       «Россия 1» уже в третий раз появилась на экране. И вновь по кругу. Пустые голубые глаза. Они были не здесь. Нет. Он не замечал ничего. Ни подошедших к нему ребят, ни их слов, ни их действий. Вроде молния блеснула в тени шкафа. А с люстры попадали хрустальные капли. Осколки летели в стороны. Так громко. И одновременно... тихо. Он совсем один. Так спокойно. Будто Ваня уже и не жил. Он — облако. Впитывает, впитывает, впитывает. А после... после.       Гром разнесся по комнате, сотрясая стены и открывая двери. Ваня подскочил с места. Вспышка молнии его ослепила.       — Блять.       Романов протер глаза. Какой час? На улице было темно. Лишь несколько редких фонарей горело в ночи. Дождь барабанил по крыше, эхом раздаваясь по округе.

«Давай уедем по скорей.²» — раздалось под боком. —

«Она везет меня домой.

О боже мой.

В такси везет меня домой.

О боже мой.»

      Ваня приподнялся, вытащил из-под себя мобильник и невидяще смотрел в экран. Он не мог разобрать, кто именно ему звонил, поэтому не спешил поднимать трубку. Телефон завибрировал. Картинка сменилась. Белые цифры на их совместной фотографии вещали:

02:17

Вс, 17 августа

Придурок 23 пропущенных вызовов Придурок Ты, наверное, спишь, еще раз изви...       Ваня думает слишком долго. Моргает так часто, что стер бы уже зрачки в пыль, не будь веко слишком мягким. Придурок Перезвони, как проснешься Прошу       Большой палец зажимает кнопку включения. Экран гаснет. Белая надпись модели телефона высвечивается и исчезает. Ваня валится на кровать, прижимая ноги к груди. Молния вновь рассекла небо. Гром грозно рявкнул и затих.

Что со мной не так?