Продолжай играть

Это абсурд, вранье, череп, скелет, коса. Смерть придет, у нее будут твои глаза. И. Бродский Первый выпуск историй снимают в начале мая. Полтора часа проходят очень быстро, зал кричит и смеется, а Арсений всю съемку не отрывается от Антона. Берет его за руку — и не отпускает, пока не сменится сцена. Стоит за его плечом — и смотрит на уголок глаза, считывая реакции и предугадывая шутки. Арсений смеется, подходит к нему близко-близко, тихо шепчет на ухо, а Антон понимает все с полуслова, с полувзгляда, с начала кивка и тоже почему-то держится рядом, футболку сжимает в кулак, за предплечье тянет на сцену, треплет по волосам. Съемка проносится под созвездием Антона, а потом Арсений закрывается в туалете и полчаса пытается прийти в себя, бьет в стену кулаком и немного разбивает костяшки на пальцах. Вытирает выступившую кровь туалетной бумагой, сто раз умывается холодной водой. Это была первая история. А будут еще и вторая, и пятая, и юбилейная. А Арс не вывозит, не справляется, заканчивается. И искренне не понимает, что ему с этим делать. «Просто продолжай играть, — говорит он себе. — Просто играй». Но сказать — легко, а следовать своим словам у Арса не получается. Они снимают четыре истории за два дня, и каждая дается сложнее предыдущей. Он долго настраивается в гримерке, выходит на улицу подышать, много молчит, забивается в угол дивана, сжимает виски руками, стараясь не обращать внимание на разговоры вокруг. Перед выходом на сцену, на которой Антон опять будет постоянно рядом, на которой к нему нужно будет прикасаться, смотреть, отвечать, Арс собирает все силы, что у него есть, и из-за этого после съемок чувствует себя ужасно разбитым и уставшим, как после утомительного путешествия. Первым замечает Сережа. Они знакомы слишком давно, он был рядом и на свадьбе, и после развода. И поэтому то, что с Арсением что-то не так, он замечает и сейчас. Успешные два дня съемок отмечают все вместе в баре, Арс почти не пьет и усиленно держится подальше от Антона. — Арс, — зовет его Сережа, когда все уходят курить и они остаются вдвоем за уставленным стаканами столом. — У тебя все в порядке? Арсений смотрит на него с удивлением. Медленно отвечает: — Ну да. Немного устал. Сережа качает головой: — Я не про сейчас. Вообще — все в порядке? — Ну так да. Ты почему спрашиваешь? — Ты последнее время какой-то не такой. — А какой? — хмыкает Арс. — Последний месяц уже, может даже подольше, — игнорирует его Сережа. — Я вот и спрашиваю. Может дома что-то? — В смысле в Омске? — Или в Питере. — Правда все в порядке. Нужно просто переключиться наверное. Устал. — От чего? У нас пока из проектов только истории и ютуб раз в неделю. Концертов до осени нет, — Сережа внимательно на него смотрит. — Арс, я вижу же, что ты тут со своим актерством. Ты же обычно как ужаленный везде носишься, а сейчас тебя не слышно. «Просто скажи ему, — думает вдруг Арсений. — Хотя бы ему. Вдруг отпустит, станет полегче. Невозможно же в себе такое таскать постоянно. Просто скажи». Он вертит в руках салфетку, сворачивая ее в тугой жгут и разрывая на много маленьких кусочков. Думать о том, чтобы все рассказать, опять получается легко. Уже почти готовые сорваться слова крутятся на кончике языка — но не произносятся. Только начинают формироваться, как что-то вдруг замыкает — и они застревают на первых звуках, ничем не становясь. — Я не могу сказать что именно, — наконец отвечает Арсений, осторожно обходя все запретное и держась где-то около правды, — но кое-что происходит, и из-за этого я… Договорить мешают вернувшиеся с улицы ребята. Сережа все еще смотрит на него очень внимательно и серьезно, но разговор, конечно же, не продолжает. Из бара Арсений начинает собираться около полуночи. Никто не хочет уходить, Антон грустно тянет, что можно же было еще посидеть, — но Арс все же уходит: спешно прощается, вырывается на улицу, вдыхает пыльный и тяжелый московский воздух и вызывает такси до отеля. Он уже садится в машину, когда из бара выходит Сережа, придерживает дверь такси и деловито опускается рядом. — Едем? — спрашивает таксист. Арс вопросительно смотрит на Сережу, который отвечает таксисту: — Едем, едем. Через пару светофоров Сережа поворачивается к Арсу: — Ты не договорил. — Я думал, что получилось сбежать, — честно отвечает Арсений. — Ага, я заметил. Ты в отель? — Да. — Остановите на минуту здесь, — просит Сережа таксиста и потом обращается к Арсению: — Я сейчас вернусь. Уезжать без меня особого смысла нет, твой отель и номер я знаю. Так что просто подожди, ладно? Арс кивает и смотрит, как Сережа выходит из такси, заходит в магазин и через несколько минут возвращается с пакетом. В пакете что-то звенит. — У тебя там, по-моему, все серьезно, — говорит Сережа, словно бы ни к кому особенно не обращаясь. — А с серьезным сочетается только виски. Арс на секунду прикрывает глаза и отворачивается к окну. Понимание, что он скорее всего все расскажет, накатывает плавно набирающими силу тревожными волнами. — Виски можно было купить и в отеле, — замечает он. — Ага, не дохуя ли оно там стоит. Арс только вздыхает. В его номере есть спальня и гостиная. Номер называется полулюкс. Они с Сережей сидят на полу в гостиной, между ними стоит наполовину выпитая бутылка виски, и Арсений, чувствуя себя очень трезвым, говорит не замолкая вот уже полчаса. Он рассказывает Сереже все. Ничего не пропускает, не приукрашивает и не умаляет. Он рассказывает и чувствует, как воздух в комнате электризуется и словно бы становится тяжелее. — Я не могу находиться рядом с Шастом, — говорит он. — И я не знаю, каким словом тебе описать почему. Я его просто пиздец как хочу. С февраля. Может и раньше, но последнее, что запомнил, это февраль. Где-то там начало крыть так сильно, что я ни одного дня еще не вывез нормально. И как будто бы только хуже становится каждый день. Сережа молчит, и Арсений делает большой глоток виски. — В Питере было легче — но тут просто пиздец. Шаст же везде. Мы все всегда с вами вместе, но он еще у меня конкретно — везде, — он машет рукой, показывая то ли на комнату, то ли на себя, то ли на Москву за окном. — Он пишет, звонит, зовет на свои съемки, жить у себя предлагает постоянно, говорит «что ты в этом отеле». Сюда приезжает. На съемках от меня не отходит — а сам я отходить не могу, ведусь на него как девчонка. И, Сережа, это пиздец, оно не проходит, — Арсений поворачивается к нему. — И самое жуткое, что я не знаю, откуда оно вообще взялось. Он же мужик. Мужик, — он выделяет слово, будто сам себе не верит. — Я никогда ничего к мужикам не чувствовал кроме дружеской привязанности, а тут меня просто кроет по-страшному. И ни с кем так не крыло тоже вообще никогда. Потому что ну как это обычно бывает — нравится тебе какая-то девушка, а ты ей не очень — ну ты и живешь себе дальше. Хочешь ее немного, а потом отпускает. А я даже смотреть ни на кого не могу, даже говорить толком ни с кем, потому что во всех он. Он опять отпивает виски. — А он ведь как дурак тоже, — продолжает Арс, — липнет ко мне постоянно. Он же не соображает, что происходит. А я за импровизацию переживаю. Потому что вдруг в какой-то момент я просто не смогу с ним рядом быть — и тогда что? Придется вас всех кинуть, уехать, исчезнуть где-нибудь? Я так не хочу. И, короче, это все крутится у меня в голове каждый день, и я не могу ни спать, ни пить, ни играть нормально. Настраиваюсь перед каждыми съемками, как перед битвой какой-то, — он невесело усмехается. Сережа сидит рядом немного оглушенный и по-прежнему молчит. Арсений поворачивается к нему, пытаясь прочитать выражение лица, и переживает, что Сережа, который с легкостью понял бы любую другую его проблему, с чем-то подобным тоже не справится. Не примет и не поймет. Разозлится, разобьет бутылку, вылетит из номера. Сережа откашливается: — Сейчас я это переварю, — говорит. Арсений терпеливо ждет. — Ситуация, конечно, вообще не такая, как я ожидал, — наконец говорит он. — Если честно, я думал, что ты расскажешь мне, что чем-то ужасным болеешь и скоро вообще нахрен умрешь. — Признаться, лучше бы так и было, — устало говорит Арсений. — Ну-ка заткнись, — рявкает вдруг Сережа, так что Арс вздрагивает. — Нехер такое говорить. — Да я же пошутил, Матвиенко, — Арсений поднимает в воздух ладони. — Не смешно. Хочет он мужика, посмотрите. Тоже мне охуенная проблема. Развел тут сопли, как в бабском сериале. — Ну немного все-таки проблема, — осторожно говорит Арсений. — Слегка, — вторит ему Сережа. — Шаст, Арс? Серьезно? Вот этот, длинный? Арсений кивает. Потом говорит: — Я сам не понимаю ничего. — Сказать ему не планируешь? Арс качает головой: — Точно нет, это действительно может все испортить всерьез. Я про импровизацию. — Да, — Сережа кивает. — Лучше не говори. — Что еще посоветуешь? — хмыкает Арс. — А ты заткнись, и я посоветую, — говорит ему Сережа. — Во-первых, перестань потакать своему члену и около него тереться. Подойди к проблеме как мужик — хочешь и не можешь получить — избегай. Антошка немножко помучается и переключится на Поза, в конце концов, это он его лучшим другом всегда был. Арсений рассеянно ему кивает. — Во-вторых, над шутками его не ржи, — продолжает Матвиенко. — Будь с ним строже, как ты умеешь. Будто он тебя раздражает. Сыграй, в конце концов. Ты же орешь, что актер. Может потом и твой член поверит в это. — Это… сложно, — говорит Арсений. — А ты как хотел? — уже достаточно спокойно спрашивает Сережа. — Я вообще ничего из этого не хотел, — честно говорит Арсений. — И его в это втягивать тоже не хочу. — Ну вот поэтому и избегай. Ты же с ним носишься как с любимой зверюшкой постоянно. Конечно, он вокруг тебя трется. А ты о себе подумай. Ну так, для разнообразия. Арс задумывается. Он не до конца понимает, действительно ли в словах Сережи есть смысл или они звучат разумно из-за почти допитой в одиночку бутылки виски. Но сейчас ему кажется, что впервые за несколько месяцев у него появляется хоть какой-то план действий, небольшая надежда. — Так я же не могу его на сцене избегать, — говорит он. — А ты попробуй. Рядом крутись поменьше, пару раз разгон не поддержи, зал потерпит, а его отрезвит. Дистанцию построй. А еще лучше — девочку себе найди. Хоть какую-то. У тебя может вот это вот, — он кивает в сторону и морщится, — просто от недотраха. Арсений с ним не спорит, только легко улыбается своим мыслям, понимая, что у него никогда не выйдет объяснить Сереже, что ни одна девочка тут никак не поможет. Сережа еще долго рассказывает, как правильно нужно избегать Антона, и когда вторая бутылка виски заканчивается, Арсению действительно начинает казаться, что это может сработать. Быстро бьющееся от алкоголя сердце немного успокаивается, потому что ему кажется, что он действительно нашел если не выход, то небольшой источник света в конце длинного темного коридора и теперь знает, в какую сторону нужно идти. «А Антон и правда переживет. У Антона помимо меня — еще куча кого есть», — проносится последняя мысль перед тем, как Арсений засыпает. **** Он начинает следовать совету Сережи со следующего дня. Не отвечает на семь сообщений Антона, игнорирует один звонок. Уезжает на два дня в Нижний Новгород провести корпоратив, а потом летит сразу в Питер. В Питере май. На деревьях появляются листья, светлеет около пяти утра, в кустах шиповника во дворе громко поют птицы. Арсений несколько раз обходит все улицы за Садовой, огибает площадь Труда, сидит у Невы на Благовещенском мосту, зачем-то доходит до чижика на Фонтанке и несколько минут, свесившись с гранитного парапета, смотрит на него и считает монетки. Он дышит. Глубоко, полной грудью вдыхая все еще холодный, но уже пахнущий весной воздух, и думает о так и не прочитанном сообщении Антона, которое получил три дня назад. «Когда ты в Москву?» Еще несколько историй снимают в понедельник вечером. В десять утра Арсений садится в Сапсан, надевает наушники, закрывает глаза — и продумывает план. Избегать Антона. Он собирает все накопленные за три дня в Питере силы — и представляет, как будет это делать. Методично, поэтапно раскладывая каждый свой взгляд, жест и слово. При встрече — позволить обнять, а потом держаться Сережи. Не смотреть, не обращать внимание как он одет, не слушать, что говорит, не поддерживать шутки, кратко отвечать на вопросы. Через четыре часа, когда он выходит на платформу, в его сознании остается только четко сотканный образ Антона, который стоит в стороне и смотрит на него с какой-то детской обидой. Весь май Арсений проводит в Москве: у него истории, их проект на ютубе, три интервью, проекты друзей, знакомых и даже какие-то пробы. В этот раз он живет не в отеле, а на съемной квартире, в которую каждый день возвращается ближе к полуночи и уходит рано утром. Арсений работает. Загружает голову и руки делами, встречами, звонками. Иногда что-то ест, чаще пьет кофе. Антон больше не пишет, в чате так и висит его последнее сообщение. «Когда ты в Москву?» «Я в Москве, — думает Арс. — Пару недель, но как будто бы уже год». Последние съемки историй проходят нормально. Так сказал Стас. «Вышло нормально». Арсений знает, что это не так, — погасла искра. На сцене не хватило страсти, вспышки, шумного веселья, химии. Остался только Антон, который смотрит внимательно и чаще чем раньше, и Арсений, который избегает его как будто бежит от цунами, пожара или шквала огня. «Шаст, ты можешь хотя бы на минуту заткнуться?» «Помолчи, пожалуйста. От тебя раскалывается голова». «Какого хрена ты так тупишь?» «Это было не смешно». «Зачем ты влез в эту сцену? Из-за тебя мы слили весь сюжет». «Ты можешь меньше рядом тереться? У меня из-за твоего металлолома скоро будет сотрясение». Весь май Арсений говорит ему только это. Иногда грубо и резко, иногда устало, иногда скучающе и лениво. Сначала Антон смеется, потом извиняется, потом насупленно молчит, потом тихо психует и наконец — срывается в ответ. Поз и Стас теперь стараются избегать их обоих. Сережа держится рядом, но тоже больше молчит. Арс на Антона не смотрит, но чувствует его непонимание, обиду. Ощущает, как каждое грубое слово оставляет на Антоне небольшой след, вмятину; замечает, как обида начинает в него прорастать, отдаляя и от Арса, и, почему-то, от ребят. Каждую ночь он не может заснуть, мучаясь тянущим осознанием, что всё, что он делает и говорит сейчас, — поселится в Антоне, останется с ними навсегда, никогда не закончится и не пройдет. «Это абсурд, вранье, череп, скелет, коса. Смерть придет, у нее будут…» Весь месяц в Москве он повторяет эту, уже отпечатавшуюся на изнанке век, строчку. Он говорит ее себе каждый раз, на сцене и вне ее, когда нужно собраться с мыслями. Он говорит ее каждый раз, когда видит боковым зрением, чувствует спиной взгляд Антона. Этот его новый, чужой, такой не похожий на тот, что был раньше, взгляд. Тяжелый. Непонимающий. Задетый. Вопросительный. Он до сих пор не знает, что для него в Антоне. Чем он смог зацепить, так сильно увлечь, когда успел так глубоко прорасти, смешаться с кровью, разлиться внутри диким медом, пробраться в него так плотно и навсегда, разделить все на до и после. Сережа постоянно повторяет, что быстро такие вещи не проходят. Что месяц — это чертовски мало, что нужно время, и что потом в какой-то момент Арс и сам не заметит, как отпустило. Арсений его слушает, соглашается, но не понимает одного — почему не просто не проходит, но становится хуже. Он не успевает отследить момент, когда его сумасшествие успело перерасти все рамки страсти, трансформировавшись в помешательство, в котором ничего не видно, ничего не понятно, в котором не мысли — а сплав из страсти, боли и меда. И он в этом всем один. Арс тонет, захлебывается в меду и железном привкусе крови на языке постоянно: когда Антон в той же комнате, за стеной или вообще где-то на другом конце Москвы. Тело больше не слушается. Совсем. Раньше Антон хотя бы смотрел, подходил, как-то касался — и все кипело, напрягалось, живот подводило и вело голову. А теперь ему не нужно даже было смотреть или быть рядом, у Арса вставал на его голос, который он мог услышать за стеной, на его смех над чужой шуткой, на взгляд в толпу. Из-за постоянного напряжения все эмоции сплетаются в один большой ком, в котором не получается отделить ненависть от любви, и он, не разбираясь, выплескивает на Антона все сразу. Кричит из-за десятиминутного опоздания, грубо шутит, насмехается, подначивает ребят, шарахается в сторону. Орет на пытающегося его успокоить Диму, психует на сцене, чувствует, как теряет контроль вообще над всем, — и не может остановиться. Первым не выдерживает Стас. Отводит его в сторону после съемки и говорит: — Арс, ты давай как-то полегче с Антоном. Взгляд у Стаса серьезный, почти суровый. — При чем тут я, если он подводит, — нервно отвечает Арсений. — Я не знаю, что у вас произошло, но очевидно что-то не так. Я говорил с Антоном. Он очень загоняется и тоже ничего не понимает. И ему я почему-то верю. Арсений молчит. Чувствует себя последним дерьмом и молчит. — То, что мы сняли сегодня, — там даже нарезать нечего. Будем переснимать, — говорит Стас. В Арсе закипает возмущение. Да, он чувствует, что сегодня немного перегнул, но не настолько, чтобы испортить день работы. — В смысле переснимать, Стас? Я там тоже был и помню, что было много достойных моментов. Реакции зала тоже прекрасно помню, — добавляет он чуть тише. — Иди за мной. — Стас отворачивается и устремляется вперед по коридору. Они заходят в операторскую, Стас просит звукорежиссера выйти и раздраженно говорит: — Садись. Арсений послушно садится. Стас придвигает к нему ноутбук, что-то перематывает и включает запись сегодняшней съемки. Арсений смотрит, и у него начинает кружиться голова. От стыда. На видео видно все: как злым и нервным шагом он мерит сцену, подчеркнуто огибает Антона, прерывает его, мешает договорить. Видно, как дергается от руки на плече, как медленно сглатывает и закатывает глаза, когда Антон стоит рядом, как пустым взглядом смотрит в толпу. Он знает, что все это — попытки спрятать бьющуюся внутри страсть — но со стороны можно подумать, что это ненависть. На записи он видит и Антона. Поникшие плечи, затухающая искра во взгляде. Смотрит, как Антон огибает его, старается держаться дальше, отвечает осторожно, с опаской. «Пиздец», — думает он. — Пиздец, — повторяет он вслух. — Да, Арс. Полный, — подтверждает Стас. — Объяснишь? — Нет, — Арсений качает головой. — Но с Антоном поговорю. И извинюсь. Больше не будет такого, — он смотрит на Стаса и видит, как его взгляд немного теплеет. — Даю слово. — Хорошо, но поговори с ним прямо сейчас. Я попросил его задержаться. Арс послушно кивает. — Не разъеби то, что мы так долго создавали, — просит Стас. — Что бы у тебя в голове ни происходило — Антон последний из всех людей, кто такое заслужил. — Ты прав. Он в гримерке? — Да. В гримерку Арсений идет решительно, не давая себе времени струсить и даже придумать, что говорить. Антон курит, наполовину высунувшись в окно. Арс заходит, делает глубокий вдох, закрывает дверь и говорит: — Здесь нельзя же курить. Шаст вздрагивает и поворачивается, не бросая сигарету. — Электронка кончилась. Ты запрещаешь? — Нет. Кури сколько хочешь. — Спасибо, что разрешил. Антон не скрывает сарказм, и Арс покорно его принимает. «Заслужил». — Шаст, — зовет он. — Я пришел поговорить. — Говори, — Антон выкидывает сигарету, закрывает окно и садится на подоконник. — Стас сказал, что сегодняшнюю историю нужно будет переиграть. — Я знаю. — Из-за меня. — И это я знаю. — Извини. — Окей, — Антон кивает, встает и поднимает рюкзак, собираясь уйти. — И все? — Ну да. — Я не только за съемку извиняюсь, Шаст. — За что еще? — равнодушно спрашивает Антон. — За то, что веду себя с тобой как мудак. Антон пожимает плечами, Арсений вопросительно на него смотрит. — И все? — повторяет он. — Ну, бывает, — отвечает Антон. — Что ты хочешь, Арс? Ты ведешь себя как мудак уже месяц. Я почти привык. Он врет, и Арсений это знает. — Не хочешь узнать почему? — Типа ты расскажешь? — Что-то может и расскажу. — Шел бы ты нахуй со своими загадками, Арс. Я если честно заебался тебя спрашивать — и получать в ответ нихуя. Он закидывает рюкзак на плечо, огибает Арса и берется за ручку двери. — Стой, — Арсений хватает его за локоть, останавливая. — Я правда расскажу. Только…. — Что? — Пообещай не сильно психовать? Они встречаются взглядами — и Антон отпускает дверь. — Окей. Говори. Арсений смотрит на него, широко распахнув глаза, понимая, что это первый раз за весь май, когда они стоят вот так близко. Он видит мешки под глазами у Антона, крошечный порез на щеке — наверное от бритвы, путаную челку, не до конца смытый грим на лбу. — В феврале, — начинает он немного севшим голосом, — кое-что произошло. То есть сначала в феврале, а потом весной. Из-за этого мне сложно находиться рядом с тобой. Все. Он знает, что так Антон ничего не поймет, но в горле вновь появляется комок, который не дает произнести то невысказанное, что так сильно сплавилось внутри. — Что произошло? — Антон, конечно же, ничего не понимает. А Арсений, замечая, что все еще сжимает его локоть, резко отходит и вцепляется в первую попавшуюся точку опоры — стул. — Что, блять, произошло, Арс? — теперь Антон наконец-то злится. Повышает голос, бросает свой рюкзак и пинает его. А Арс так и стоит: руки на спинке стула, взгляд — в руки. Понимает, что нужно, необходимо что-то ответить, но ответ, давно сформированный, выжженный где-то в груди, все еще не произносится. Что-то клокочет в горле, булькнет — и провалится вниз, не формируясь в слова. И, не умея сказать, чувствуя себя последним придурком, школьником, пидором — Арсений тоже начинает злиться. Злость собирается в желудке и поднимается вверх, смешиваясь с проглоченными словами, и грозит прорваться не признанием, но очередной грубостью. — АРС! — орет на него Антон. — Я буквально тебе сейчас въебу. Арсению, путаному месиву из желания, страсти, трусости, стыда и злости, такое развитие событий кажется идеальным. Ему вдруг ужасно хочется, чтобы Антон его ударил, чтобы было больно, чтобы стало не так стыдно. Он улыбается и поднимает глаза на Антона. — Въеби, Шаст, — говорит он. И Антон психует. Подлетает к нему за полшага и ударяет кулаком куда-то в скулу. Сильно. Больно. Арс выпускает спинку стула из рук, пошатывается, шипит от боли. Немного приходит в чувство и опять улыбается. — Легче? «Это я зря», — мысль скользит невзначай, потому что Антон, который все еще ничего не понимает и думает, что над ним насмехаются, бьет его опять, в другую скулу, а потом валит на пол, сжимая ногами и колотя руками куда попало. Арс не бьет в ответ, только защищается, прикрывая лицо. В гримерке мало места, и развернуться, чтобы дать отпор, у него не получается. Наконец, когда Антон немного выбивается из сил, у Арса выходит подмять его под себя. Он прижимает его руки к полу, сжимает ноги коленями и крепко держит. — Все, все, все, все, все, — повторяет он быстро, наклоняясь к Шасту очень близко, чувствуя что-то мокрое на своей щеке и думая, что это кровь. — Отпусти, — Антон бьется в его руках, пытаясь вырваться. — Успокоишься — отпущу, — тихо говорит ему Арс. Он держит его несколько минут, пока Антон не перестает отбиваться. Только когда дыхание у Антона становится ровнее и он больше не пытается вырваться, Арс его отпускает — и ложится на пол рядом, вытирая рукавом скулу, — но след на рубашке не красный, а просто мокрый. Антон трет лицо рукавами толстовки. — Я это полностью заслужил, Шаст, — говорит Арс, смотря в потолок. Антон молчит и шмыгает носом. Потом говорит: — Дело во мне? — Да, — спокойно отвечает Арс. — Ты меня за что-то ненавидишь? — спрашивает он, и у Арса сердце пропускает удар. — Нет, Шаст. Тут дело в другом. — Просто скажи. Пожалуйста, — просит Антон и опять шмыгает носом. — Я так больше вообще не могу. Похуй на проекты, но ты же был моим лучшим другом. А теперь я без тебя каждый день чувствую, будто мне ногу отрезали. А ты же главное тут, — усмехается он, — но лучше бы тебя вообще не было, потому что ты избегаешь, орешь, смотришь так зло. Это же пиздец. Я кроме того, что ты за что-то меня страшно ненавидишь, другого объяснения вообще не вижу. Но просто не врубаюсь за что. Арсений вытирает другую скулу рукавом, и в этот раз на ткани остается красный след. Почему-то вид крови его успокаивает. — У меня на тебя стоит, — говорит он настолько спокойно, что сам себе не верит. — Что? — выдыхает Антон. «Все ты услышал», — думает Арсений, но повторяет еще раз. Коротко и раздельно. — У меня. На тебя. Стоит. И я пытался тебя избегать. Вышло, как видишь, не очень. Антон приподнимается на локте и пытается заглянуть ему в глаза. — Я бы убрал это если мог, — говорит Арс, избегая его взгляд и разглядывая лампу на потолке. — Но кроет очень сильно. И не проходит. — Ты шутишь? — Нет. — И давно? — С февраля. Примерно. — Ты же не гей, — уверенно говорит Антон. Арс понимает, что он ему не верит. — Не гей. Но почему-то вот так. — Арс, я…. — Если не веришь — можешь положить руку и проверить, — он кивает вниз. Антон смотрит на него огромными глазами и молчит. Арсений поднимается с пола и садится, опираясь спиной о стену, отряхивая пыль с волос и наконец-то отвечает на взгляд. — Если хочешь, можем об этом поговорить, — равнодушно говорит он. — У тебя кровь идет, — говорит Антон, поднимаясь и садясь рядом. — Ага. — Умыться надо. — Успею еще. — Арс? — Что? — Арсений поворачивает голову. — А почему так вышло? — Я не знаю. Неотразимый ты, пиздец, — улыбается он. Антон тоже улыбается. Почти как раньше. — Извини меня, — показывает глазами на разбитую скулу. — Я очень злился. — Я правда заслужил, — отвечает Арс. — Ты меня извини. Это моя проблема, а вышло так, что я все дерьмо на тебя вылил. — Честно — это лучше, чем если бы ты меня ненавидел. — Честно — я не уверен, — в тон ему отвечает Арсений. — Тебя реально кроет? — Просто пиздец какой-то. Не буду тебе описывать в красках. Антон задумывается. — Может давай это как-то решим. Поговорим там, обсудим. — Шаст, — вымученно улыбается Арсений, — ты думаешь, я не пытался? Тут будто бы есть только один способ решить — но тебе он не понравится. Арс аккуратно ощупывает челюсть и нос — вроде бы кроме скулы ничего не разбито. — Я старался не сильно ударить, — говорит Антон. — Это кольца все. Забыл про них. — Зато я помню, — усмехается Арс, к которому постепенно возвращаются ощущения и вместе с ними — ноющая боль в скуле. Антон кивает и опять поднимает на него взгляд — встревоженный. В Арсении это вызывает жгучую жалость и какую-то почти непереносимую нежность, и он говорит первое, что приходит в голову, стремясь успокоить. — Ну подумаешь, Шаст. Всякое же случается. Это пройдет у меня и все. Просто временное помутнение. — Лучше бы ты сказал мне раньше, — серьезно отвечает ему Антон. — Не нужно было делать вид, что ненавидишь. — Извини. — Да проехали уже. Только давай больше без вот этой хуйни. Захочешь опять избегать или ненавидеть — просто предупреди. Так и так, Шаст, что-то накрывает, давай-ка я сегодня на тебя буду орать. Я хоть готов буду. — Да не буду я так больше делать, — отвечает Арсений. — От этого только хуже стало, если честно. Антон качает головой и встает. Подает ему руку. Секундное колебание — и Арсений ее принимает, тоже поднимаясь на ноги. — Тебе надо лицо умыть все-таки, — говорит Антон и открывает дверь. — А я хочу посмотреть на твою реакцию на ущерб. В туалете Арс смотрит в зеркало и улыбается Антону, маячащему за спиной. На скуле, скорее всего, будет синяк, но в целом выглядит он как обычно. Даже лучше. Волосы растрепаны, шея присыпана пылью, щеки красные, глаза не пустые, а обычные. Почти как раньше. Он шумно умывается, полоскает рот водой, осторожно вытирает кровь со скулы. Антон за его спиной смеется. — Ты чего? — Да ты, Арс, конечно, пиздец, — Антон сгибается пополам от смеха, и Арсений тоже невольно улыбается. — Ты бы мог это как-то иначе сказать? — Что именно? — У меня на тебя стоит, — передразнивает Шаст. — Очень брутально, по-мужски, — качает он сжатой в кулак рукой. Арсений тоже смеется, и впервые за месяц смех дается ему легко, как что-то естественное. — Нахуй иди, — он выключает воду и вытирается углом рубашки. — Сказал что смог. Они возвращаются в гримерку, забирают вещи и молча выходят из студии. Арс достает телефон, чтобы заказать такси, но Антон говорит: — Пошли в бар? Арсений смотрит на часы — девять вечера — потом на Антона — внимательный взгляд. — Уверен? — Я тебя избегать не планирую, — говорит Антон. — Хоть отметим, что ты меня не ненавидишь. — Кто кого ненавидит, — отвечает ему Арс, показывая на свою скулу. — И это отметим, — уверяет его Антон. — Пошли. Конечно же, они напиваются. В этот раз никаких коктейлей — Антон заказывает бутылку водки со словами «как мужики» и, по ощущениям Арса, все меню с закусками. Несколько раз они пьют за мужиков, два раза за дружбу, один за разбитую скулу. Арсений отмечает это не сразу, а только рассматривая свое отражение в зеркале в туалете, что то тяжелое, невидимое, что он носил столько времени в себе, будто бы немного отступило, стало полегче. «Даже если только на сегодня, — думает он, — все равно неплохо. Искусство маленьких шагов». Он почти четыре месяца так сильно боялся, что если Антон узнает, то начнет его избегать, шугаться, прятаться, смотреть как на больного или заразного, что теперь ужасно удивлен, понимая, что Антону как будто бы все равно. Антон просто ведет себя как раньше, как до всего. Так же сидит рядом, падает на плечо, когда смеется, смотрит, шутит, слушает, ничего серьезного не спрашивает. Арс, который за сегодня и так сказал намного больше, чем мог, ужасно ему за это благодарен. Они сидят в баре до глубокой ночи, и когда Арс, ужасно пьяный, возвращается в свою московскую квартиру, ему даже кажется, что он начинает с этим справляться.