Продолжай играть

Арсений просыпается от того, что кто-то ломится в дверь. Не просто стучит, а колотит с ноги. И еще кто-то орет. Его имя. И матерится. — АРС! — два толчка. — Арс, блять. Открывай! Еще не полностью проснувшись и не понимая, что происходит, Арсений щелкает замком, и в коридор вваливается раскрасневшийся и разъяренный Антон. Он влетает с такой неостановимой силой, что Арс пошатывается, спешно отходит в сторону и удивленно рассматривает Антона, который тяжело дышит, сжимает руки в кулаки и выглядит таким же взбешенным, как перед тем ударом в скулу. На всякий случай Арсений делает еще один шаг назад. — ТЫ ОХУЕЛ? — вопрос Антона отдается эхом на лестничной площадке. — Ты что орешь так? — морщится Арс, закрывая дверь. — Ты… — Антон давится словами, — ты где вообще был? Арсений непонимающе на него смотрит, потом осматривает себя, одетого только в пижамные штаны, и отвечает очевидное: — Здесь. — Какого хера ты телефон тогда не берешь? — Спал, — он пожимает плечами. — И болел. Я же говорил. И тебе, и Стасу говорил. — Но ты же, блять, не умер, — опять почти кричит Антон. — Вот он, Арсений, сука, Попов, стоит живой и нихуя не болеющий. Пока мы все тебя ищем. — Шаст, — зовет его Арсений, все еще ничего не понимая, — успокойся, пожалуйста. Что случилось вообще? — Ты серьезно? — выдыхает Антон. — Ты телефон свой смотрел? — Когда? — не понимает Арс. — ДА ХОТЯ БЫ ВЧЕРА, — орет Антон. — ХВАТИТ ОРАТЬ, — тоже не выдерживает Арсений. — Ты мне кто? Что ты прилетел? Мы взрослые люди, если кто-то не отвечает на звонки, можно догадаться, что, может быть, с тобой не хотят или не могут разговаривать? Антон смотрит на него с каким-то злым удивлением, открывает рот, чтобы что-то сказать, но разворачивается и идет на кухню. Арс, сделав пару глубоких вдохов, возвращается в комнату, находит свой разряженный телефон, затем, ругаясь, ищет провод. На кухне он игнорирует курящего в окно Антона, ставит телефон заряжаться и молча смотрит в черный экран. Телефон вибрирует, включаясь, и начинает присылать пропущенные уведомления. Два звонка и четыре сообщения от Стаса, звонок и два сообщения от Димы, звонок и три сообщения от Сережи. «В общем-то не так все и плохо». Потом приходит уведомление о десяти пропущенных звонках от Антона и поток его сообщений во всех мессенджерах. Арс хмыкает. Читает, что написал Стас: «Арс, ты себя как чувствуешь?» «Арс, в понедельник концерт в Казани. Знаю, что в последнюю минуту, но там все срочно, огромная договоренность, частный случай, вся фигня. Ребята все за, если ты совсем разболелся — съездят и сами, но там никто особо рад такому не будет. Важного человека подставим». «Арс?» «К тебе, короче, едет Антон. Сами разберетесь». От Димы и Сережи сообщения примерно в таком же духе. Сообщения Антона Арс даже не читает. — Шаст, — зовет он. Антон молчит. — Антон. — Че? — Я буквально день не отвечал. Лег спать и забыл телефон на зарядку поставить. Тебе не кажется, что ты перегибаешь? — Не кажется, — зло отвечает Антон, выкидывая сигарету в окно. — Лично мне ты не отвечал неделю. — Извини. Я прочитал сообщение Стаса. Что за концерт? — В Казани. — Это я понял. Почему так срочно? — Не знаю. Стас сказал очень надо. — Ты поэтому прилетел сюда пиздец какой злой? — Я на поезде приехал. — Я, блять, не про это. — А я про то, что ты опять пропал тут, нахуй. — Я болел. Бо-лел, — Арс повторяет ему по слогам. — Тебе как еще объяснить? Антон молчит и смотрит в пол. — Блять, ну извини меня, Шаст. Я же не знал, что какой-то концерт. Ну просто сел телефон. — Ты выглядишь здоровым, — говорит Антон. — Значит антибиотики работают, — врет Арс. Антон ничего не отвечает, и Арсений вздыхает и подходит к нему, поднимая подбородок и заставляя на себя посмотреть. — Объяснишь что произошло? — Шаст, — зовет он, когда Антон молчит. — Посмотри на меня. Антон смотрит. — Ну? — спрашивает Арс. — Я запаниковал. — Потому что я день вам не отвечал? — Неделю, — упрямо повторяет Антон. — Сказал что заболел и пропал. — И ты подумал, что я умер или что? — улыбается Арс. — Ну может не умер, — он фокусируется на переносице Арса, — но ты же никогда вообще так не делал. Съемку пропустил, потом концерт этот. Ты же всегда на связи. А тут ты не отвечаешь, никто не может дозвониться. — И чего? — Запаниковал, — повторят Антон. — Подумал, что либо что-то плохое случилось, либо ты опять начал… — он прерывается, не договаривая, и переводит взгляд. — Что начал? — Ненавидеть, — тихо отвечает Антон. — Шаст, — Арс опять вздыхает. Он отпускает его подбородок, приобнимает, убирает волосы от уха и тихо повторяет: — Шаст, ты же должен понимать, что ситуации бывают разные. Я могу не отвечать, могу где-то потерять этот телефон в конце концов. Но мы же взрослые люди, а ты об этом часто вообще нафиг забываешь. Антон молчит и только крепче упирается ладонями в подоконник. — Я не ненавижу тебя, Шаст. Никогда не буду, — говорит Арс, а потом немного колеблется и добавляет: — Все еще чувствую другое. И это вообще не ненависть. И я не отвечал тебе не специально, я правда вообще никому не отвечал. Антон не двигается, и Арс несильно бьет его по спине ладонями. Шаст вздыхает и наконец-то отпускает подоконник, обнимая его в ответ. — Ты напугал меня пиздец, Арс, — говорит он очень тихо. — Извини меня, — просит Арсений. — Но ты добавил к этому испугу еще своей паники. — У меня в какой-то момент мозги вообще отключились, — признает Антон. — Я еще смотрю, Стас тебе дозвониться не может — и такой спокойный. И ребята тоже. Говорят — ну болеет человек, что-то с Казанью решают. А я в ахуе стою и не понимаю, как они так могут. Почему не думают, что вдруг случилось что-то. — Просто они в этом сценарии единственные адекватные, — улыбается Арсений. — По-моему, я реально ебанулся, — Антон шмыгает носом ему куда-то в ухо. — Боже мой, Шаст, — Арс обнимает его крепче. — Ну ты правда как маленький. Ничего со мной не случится. — Да сейчас я это уже понимаю. Но в этом Сапсане я чего только не подумал. Ты знал, что он медленно едет — пиздец? — Никогда не замечал. Ну они тоже выбрали животное, — Арс улыбается ему в ухо. — Надо было не сапсана, а гепарда. — Чего? — Ну гепард, самое быстрое…. — Нет, а сапсан кто? — Ну вообще-то птица. — Реально? — Все вообще очень плохо видимо, да, Шаст? — Да пиздец. Арс смеется и разрывает объятие, немного отходя. Антон вытирает нос рукавом рубашки и оглядывает тонущую в коробках, посуде и кружках кухню. — Что-то у тебя тут не очень обстановка. — Еще раз тебе сказать, что я болел? — Ну, на самом деле по тебе немного видно, — признает Антон. Арс понимающе хмыкает. — Воняю, наверное? — Есть немного, — Шаст улыбается. — Ну в душе я был примерно неделю назад. — Ты лучше сходи, — советует ему Антон. — Я пока эту херню всю выкину. Когда Арс выходит из душа, на кухне почти порядок. Вся посуда в раковине, пустых коробок не видно, Антон пьет чай и опять курит. — В Казань-то успеваем? — спрашивает Арсений. — На самолет уже нет. — А когда он? — Сегодня в семь из Москвы. Арс смотрит на телефон — половина второго. — А концерт когда? — Завтра. — Так полетели завтра? — Я напишу Оксане, чтобы билеты поискала. Арс кивает. Потом предлагает: — Пойдем пока поедим? Они идут в ту самую кофейню, куда ходили каждое утро, и Арс никак не может отделаться от ощущения, что это все было в прошлой жизни. Антон выглядит немного взбодрившимся, но все равно остается непривычно молчаливым. Арсений заказывает еще один кофе и тоже молчит, давая ему время прийти в себя. — Арс, — зовет его Антон. — Окс говорит, что из Питера в Казань на самолет билетов уже нет. Из Москвы вроде есть, но с каким-то пересадками. — Может поезд? — спрашивает Арсений. — Только из Москвы, — добавляет он, — ночной. А в Москву на Сапсане. — Два Сапсана за день, — бормочет Антон. — Не такую жизнь я себе хотел. — Из Питера на двенадцать часов дольше, — пожимает плечами Арс. — Да я знаю, — вздыхает Антон. Оксана покупает им последние два билета на Сапсан и два билета на вечерний поезд до Казани. В 22:45 они уже стоят на платформе Казанского вокзала, Антон докуривает, Арс разговаривает по телефону со Стасом. У них опять купе, в котором Оксана, которой стало их жалко, купила все четыре полки, чтобы они спокойно поспали. — Очень странно как-то, — рассуждает Арсений. — Билетов на самолет нет, потому что всем зачем-то срочно надо в Казань, — а целое купе в таком замечательном поезде — с вас восемь тысяч рублей и все. Антон пожимает плечами и закидывает вещи на полку. Он по-прежнему непривычно молчалив. Вспыльчивый Арс, который всегда быстро разгоняется и так же быстро отходит, думает, что, наверное, Антону нужно больше времени, чтобы вернуться в свое привычное расположение духа. Поэтому он оставляет его одного, выходит из купе и встает у окна. Поезд отходит от платформы и через полчаса выключают свет. Первого июля, в воскресенье, Арсений опять стоит в набирающем скорость поезде и смотрит в окно. Он хмыкает, вспоминая тот самый март и заснеженную дорогу до Волгограда, и думает об Антоне. Вспоминает, как крепко Антон его обнимал — будто ужасно соскучился. «Но ведь может быть и соскучился, — думает Арс. — Что тут такого. Ты же сам по нему каждый день скучаешь». Но словно бы что-то было не так. «Почему он так разозлился?» — спрашивает себя Арсений. «Переживал за тебя». «Зачем так крепко обнимал?» «Ну волновался же. Был рад, что ты не умер. Просто не все равно ему на тебя. Ты же сам знаешь». «Почему молчит?» «Ну тут тоже понятно. Эмоциональное потрясение у человека, что ты доебался». Он задает себе вопрос за вопросом, на каждый находя логичный и объяснимый ответ. За спиной отодвигается дверь купе. — Арс, — зовет его Антон. — Пойдем покурим может? — Только что же на платформе курили. — Это я курил, ты просто стоял. — Ну пойдем, — соглашается Арсений, испытывая острое чувство дежавю. В тамбуре почти тепло, немного сквозит из неплотно пригнанных дверей и пахнет табаком. Арс оглядывается по сторонам: — А тут нет пепель… Договорить он не успевает, потому что Антон шагает к нему, толкает в грудь, прижимая к грязной стене вагона, заполняет собой весь взгляд — и целует. Не сказанное до конца слово застревает у Арса в горле, шум поезда сначала стихает, а потом исчезает совсем. Антон целует его. У него влажные губы, а у поцелуя вкус сигарет, соли и меда. Арсений отвечает сразу же, в то же мгновение. Антон целует его крепко, сильно, как-то целиком, захватывая сначала верхнюю губу, потом нижнюю. А Арс ничего не соображает. Его расплавило, впечатало в стену, он просто отвечает изо всех сил, так как может. Антон легко касается его языка своим — и будто со стороны Арс слышит свой стон. Глубокий, гортанный, низкий. Он подстраивается под поцелуй, перенимает движения, пытаясь не забирать контроль, но наоборот стремясь показать, что контроль — у Антона, если он этого захочет. Антон хочет. Он дышит тяжело, целует запоем, как будто в последний раз, прижимается к нему всем телом — секундное касание — и Арс, чувствуя его член на своем бедре, замечая, как он возбужден, теряет последнюю связь с реальностью, забывает, что они едут в заполненном поезде, в тамбуре, куда люди ходят курить и куда в любой момент кто-то может войти. Он задыхается, чувствует сразу и все: свои руки под футболкой Антона, его горячую кожу, жар его пальцев на своей шее и холодок от колец; его губы, язык, который касается осторожно, несмотря на силу поцелуя, не глубоко, но настойчиво, уверенно. Где-то хлопает дверь, и Антон вздрагивает, резко делает шаг назад, смотрит — дико, непонимающе. В темном тамбуре его глаза кажутся почти черными. — Купе, — говорит он хриплым голосом и уходит. Арс быстро идет за ним, закрывает за собой дверь, резко оборачивается. Антон смотрит на него то ли испуганно, то ли безумно: глаза широко раскрыты, дыхание сбитое и частое. Он начинает что-то говорить, но Арс не дает ему такой возможности, не позволяет испугаться и превратить все в еще один разговор. Арсу мало, ему нужно еще, ему нужно сразу и все. Поэтому Антон пытается что-то сказать, но Арсений реагирует быстрее, опережает его слова одним, сказанным хлестко, серьезно: — Заткнись. Затем он шагает к нему и целует сам. Антон медлит целую секунду, а потом в нем словно что-то ломается — и он отвечает на поцелуй. Он целует его в ответ опять так же сильно, как-то отчаянно, словно на что-то только сейчас решившись, а Арс не может контролировать руки: они сжимают его шею, путаются в волосах, вцепляются в плечи, забираются под футболку и держатся за лопатки. Арсу кажется, что он в этом поцелуе тонет, идет ко дну, захлебывается. Он не слышит своих мыслей, ничего не помнит, чувствует только руки и кольца Антона на своей спине и электричество в пальцах. В голове бьется облитое медом «Антон». Он целует его глубже, касается языка, прижимается ближе, совсем близко, чувствуя, как ноющий, твердый член касается такого же твердого члена Антона, и это — вспышка, первая искра в салюте, это такое острое и сильное чувство, к которому Арс вообще не был готов. Это нож, приставленный к животу, это раскаленный металл на сгибе локтя, это сводит с ума настолько сильно — что он немного пошатывается. Антон будто бы тоже ничего не соображает: жмется к нему, отвечает на поцелуи, встречает его язык, сжимает плечи, поднимает вверх руки, позволяя снять футболку, и с силой проводит руками по голой спине Арса, когда он снимает свою. Целоваться — это ничего, этого мало, Арсению нужно больше. Он скользит рукой под резинку спортивных штанов и боксеров Антона и сжимает налитой, возбужденный член в кулак, проводя по всей длине до самого основания. Антон давится вздохом в поцелуй, случайно прикусывает его губу, шипит. Арсу это прикосновение кажется самой сильной эмоцией, которую он когда либо испытывал. Член у Антона горячий, очень гладкий на ощупь, похожий на его собственный, а потому движения — привычные, знакомые. Он проводит рукой вверх и вниз, слегка прерывая поцелуй, только касаясь губами губ Антона, открывает глаза и вслушивается в его вздохи. А Антон жмурится, пытается что-то контролировать, и Арс как-то по-сумасшедшему улыбается, когда видит, что у него это совершенно не выходит: он выдыхает через рот и нос одновременно, так, что получается тихий стон, сильно, почти больно, вцепляется пальцами в его голую спину, толкается бедрами в его кулак. Арс убирает руку, встречается взглядом с тут же открывшим глаза Антоном и, не переставая на него смотреть, берет за предплечья, разворачивается вместе с ним, подталкивая к двери до тех пор, пока Антон не упирается спиной в зеркало. И потом, все еще не отводя взгляд, с какой-то, как ему самому кажется, ужасно развратной улыбкой, опускается на колени — и касается его члена языком. Антон говорит только «Блять» и смотрит на Арса огромными, черными, пораженными глазами. Совершенно сходя с ума от всего, что происходит, Арсений берет его член в рот. На него обрушивается сразу все: чуть солоноватый вкус, мягкость кожи, дрожь собственной челюсти, попытки хоть немного прийти в сознание и сделать так, чтобы Антону было с ним хорошо. Обрывками мутного разума он пытается вспомнить как любит сам, как это делали ему, чтобы повторить. И, отдав последние силы на то, чтобы игнорировать собственное возбуждение, он пытается взять член Антона максимально глубоко. До конца — не получается, головка упирается куда-то в заднюю часть нёба, и Арс пытается дышать носом, крепче сжимает губы — и просто отталкивается от тысячи маленьких звуков, которые Антон не контролирует. Антон шипит, дышит, тихо стонет, пытается найти и не находит опоры в двери купе за спиной и кладет руки Арсу на затылок: не подталкивая, а просто вцепляясь в его волосы и позволяя делать с собой все что угодно. Кончает он почти сразу — пытаясь предупредить, пальцами выводя какие-то знаки на затылке Арса, но Арсению все равно — сперма бьет ему прямо в горло, он почти давится — но справляется, дышит носом, позволяя потерявшему ощущение пространства Антону толкаться в его рот. Когда он встает, то ловит какой-то новый, еще не знакомый взгляд Шаста и — ему плевать — целует его. Антону, видимо, тоже все равно, потому что он отвечает на поцелуй. У Арса от возбуждения сводит низ живота и ноги дрожат в коленях, но он едва успевает это отследить, потому что Антон, совсем так же как он сам пару минут назад, касается его члена рукой, сжимает и проводит по всей длине — крепко, сильно, уверенно. Арс утыкается ему в плечо — и накопленное возбуждение почти сразу же обращается оргазмом. Каким-то тоже новым, как и взгляд Шаста, резким, горячим, долгим. Потом они какое-то время просто стоят. Антон убирает руку, Арс, все еще оглушенный, почти всем весом облокачивается на него. — Ну, по-моему, это пиздец, — будничным голосом говорит, наконец, Шаст, обращаясь словно бы не к Арсу, а к полкам в купе. Арсений откашливается и отходит, делая шаг назад. — Думаешь? — спрашивает он. Шаст смотрит на него как на придурка и садится на нижнюю полку. — Может теперь покурим? — подражая сдержанному тону Антона спрашивает Арсений. Антон смеется. И этот его смех отдается в сердце Арса вкусом дикого меда и всеми оттенками желтого цвета. *** В два часа ночи они сидят напротив друг друга на нижней полке, касаясь ногами, руками и иногда наклоняясь еще чуть ближе, так, что переплетаются волосы, и обсуждают как так вышло и что теперь с этим делать. — Ты-то куда, Шаст? — спрашивает его Арсений. — Честно — я сам охуел, — серьезно отвечает Антон. — Это потому что я тебе еще тогда сказал, что у меня что-то есть? — Что-то есть? — переспрашивает Шаст. — Ты вообще не так сказал. — Ну да, да, — Арс закатывает глаза. — «У меня на тебя стоит», — подражает его голосу Антон. — Разбирайся, Антоша, с этой информацией как хочешь. — Ну ты, по-моему, нормально разобрался. — Да красавчик вообще. Но Арсению очень важно знать больше и он продолжает задавать вопросы. — Нет, ну погоди, ты прямо сразу после этого что ли… — Да не знаю я, Арс. Нет, наверное не сразу. Я не то чтобы что-то планировал, или ты сказал — и я такой, ого, у меня теперь тоже стоит. — Так а когда тогда? В Питере? Антон мотает головой: — Нет, там я тоже еще ничего такого не думал. Там просто хорошо было. А ты же еще вел себя как обычно. Мне ведь никогда не понятно, что там у тебя внутри происходит. Так что в Питере мне вообще казалось, что ты больше ничего такого не чувствуешь. — Ну я старался ужасно это контролировать все, — признается Арс. — Не мог же я на тебя слюни пускать постоянно, ты бы со мной в Питере так долго не торчал тогда. — Да может быть и торчал бы, — вздыхает Антон. — Мне, знаешь, даже в какой-то момент обидно стало, что ты словно бы меня наебал. — Ну привет, — смеется Арсений. — Я, значит, чуть член не стер, пока дрочил по вечерам, каждый свой взгляд контролировал — а получается мог еще тогда подкатить. — Я не знаю, — опять повторяет Антон. — Может реально бы мог. Но я не то чтобы прямо об этом думал, просто один раз как-то. Мне кажется, ты когда мне все рассказал, то я сначала очень быстро это принял, а потом каждый день оно все накапливалось, накапливалось — и вот. Я еще это, — как-то неуверенно продолжает он, и Арс его подбадривает, ловя взгляд, — мне, в общем, Стас куски новой Импровизации показал. А мы же ее снимали в мае, ну как раз после того как ты сказал. — И что там? — Я увидел, что залипаю на тебя пиздец, — очень серьезно говорит Антон. — Там прямо сильно. — Да ты и раньше так делал, на самом деле, — улыбается Арс. — Да не так. Ты потом посмотри — офигеешь. — А как я залипаю там видно? — интересуется Арсений. — Не знаю, я так с себя охренел, что не помню даже. И, короче, я это посмотрел почти сразу как из Питера вернулся и пока пытался переварить, ты на неделю исчез. И я уже тогда подумал, что наверное как-то мне слишком не похуй. — Прости, что не отвечал, — еще раз извиняется Арсений. — Да уже пофиг, — машет рукой Антон. — Ну так и что? — А, ну и потом Казань эта, а ты никому не отвечаешь, — продолжает Шаст. — И я прямо психанул, при ребятах. Не знаю, что они подумали, я же еще наорал на них, выговорил, что типа «Он там умер, а вы для концерта футболки выбираете», — Антон фыркает. — Будут стрелять в меня, а зацепят вас, — смеется Арсений. — Да, да, — быстро кивает Антон, тоже смеясь. — Пафоса нагнал и уехал. И вот я пока до тебя ехал — злой был пиздец. — На меня? — Да на все подряд, не знаю. Ты, кстати, дверь не открывал минут пять, — вдруг вспоминает он. — Я же не сразу с ноги ее бил, я поначалу просто стучал. — Я снотворное выпил, а оно выключает полностью, — отвечает Арс. — Так а когда ты понял, что…. — он немного заминается, но Антон ему кивает, понимая. — Ну прямо до конца я до сих пор ничего не понял, — он ему улыбается. — Ситуация же, признаем, не типичная. — Не понимаю о чем ты, — Арсений пожимает плечами. — С Димкой у меня то же самое было. Антон непонимающе моргает, а потом разражается громким смехом. Арсений тоже смеется, но больше от его реакции, чем от своей шутки. — Ну и короче до меня сначала в Сапсане немного что-то дошло, что я не просто так психую, — отсмеявшись говорит Антон. — Ну а потом у меня встал пока ты меня обнимал, — быстро заканчивает он, отводя взгляд. — А я не заметил, — разочарованно тянет Арс. — Я бы умер, если бы ты заметил. — Нет, я бы тебе отсосал. Антон опять смущается, а Арсений смеется и не может поверить, что они всерьез ведут такой разговор, и, не удержавшись, опять его целует. Они не позволяют себе больше, чем уже и так сделали, и Арсу всего ужасно мало: ночи в поезде, Антона, прикосновений. Ближе к четырем утра он забирается на свою полку и еще какое-то время не может заснуть, обжигаясь мыслью от которой бьется сердце, электричество в пальцах потрескивает и опять начинает приливать кровь к члену. «Он хочет меня, — думает Арс, жмурясь. — Он тоже хочет меня». **** — Концерт мелкий, для дочки мэра. У нее день рождения, в зале человек тридцать, — говорит Стас. Арсу все равно. Он невнимательно слушает его объяснения как лучше взаимодействовать с залом, какие импровизации они будут играть и как не стоит себя вести. — Девочке семнадцать, а мэр — серьезный человек. Давайте без матов, ребят. И без пошлых шуток, — Стас выразительно смотрит на Сережу. Сережа разочарованно мычит, Дима красочно описывает, куда он брал эти камерные концерты для детей чиновников, а Арс глазами постоянно возвращается к Антону, который сидит напротив, с ногами забравшись в кресло, и играет во что-то на телефоне. «Волнуется, — с нежностью думает он. — Каждый раз волнуется, хотя сколько уже концертов было». Арсений очень старается не палиться — но ему кажется, что каждым жестом, словом, взглядом и улыбкой он выдается себя с потрохами, протягивает всё, что чувствует, на раскрытых ладонях. Сидящий в кресле Антон кажется ему каким-то особенно взъерошенным, сонным, непереносимо родным. Огромным усилием он оставляет мысли о ночи в поезде на заднем уголке сознания и старается к ним не возвращаться. Потому что если он начинает вспоминать — все звуки опять выключаются, тело начинает крениться, полниться жаром, вместо крови по венам начинает течь мед, и желание выжигает умение стоять, дышать, думать и играть. От старательно сдерживаемых эмоций в нем собирается огромный наэлектризованный комок энергии — и он не может усидеть на месте: вскакивает с дивана, бродит по гримерке, очень много говорит. — А Арсений-то заряжен, — посмеивается Стас. Арс тоже смеется, копается в шкафу, примеряет какой-то древний сюртук, фехтует деревянной шпагой, вызывает Диму на смертную дуэль — и побеждает, потому что шпага одна и она у него. Весь концерт они с Антоном орбитируют друг вокруг друга, не замечая, как электричество между ними потрескивает, шумит и передается всем, кто в зоне поражения. Вот Антон подходит со спины, касается плеча, по-суфлерски шепчет в ухо «Арсений», задевая кончиком носа кожу, — и Арсу приходится прикрывать глаза, сжимать пальцы на ногах, улыбаться — будто бы ничего не происходит. А Антон огибает его и в другое ухо так же громко шепчет «Арс», наблюдая за реакцией. Арсений терпит. А потом мстит: подходит так близко, что замечает, как зрачки Шаста становятся чуть шире, и плавно, не отпуская взгляд, опускается на корточки. Это всего лишь сценка — затем он падает на спину, поднимает вверх руки, что-то изображает. Это всего лишь сценка для зала — и чистая, откровенная прелюдия только для них двоих. Арсу весело. Хочется жить, играть, продолжать смотреть в не отрывающиеся от него глаза Шаста. Арсений с удовольствием маньяка позволяет Антону прочувствовать все то, что он сам испытывал на сцене долгие пять месяцев: отливающую от головы кровь, стояк, который нужно пытаться скрывать, постоянно одергивая одежду, физическую неспособность отвести взгляд. Он ужасно хочет того, что будет потом, и знает, что чем дольше эта искусно, как ему кажется, спрятанная от посторонних взглядов прелюдия продлится сейчас — тем сильнее, крепче, жестче, ярче будет потом. После концерта Антон, кажется, уже вообще ничего не соображает: у него горят щеки, он нервно меряет шагами гримерку, пытаясь поймать взгляд Арсения. Арс намеренно на него не смотрит, делая вид, что читает сообщения в телефоне, и безумно ликует внутри, на поверхности сохраняя положенное после концерта утомленное довольство. — Ребята, — Стас влетает в гримерку. — Концерт — огонь, дочка в восторге, мэр тоже. Сейчас с ними сфоткаемся — и в аэропорт. Билеты в час ночи. — Аэропорт? — Антон останавливает свой нервный шаг и замирает. — Ну да, сразу же решили ехать в Москву. Завтра истории снимаем, пока Арсений никуда не пропал опять. — Я болел, — негромко говорит Арс, но никто его не слушает. Антон выглядит растерянным. — Покурим? — вдруг предлагает он. Арсений не успевает ответить, потому что Стас начинает возмущаться: — Потом покурите, Антон, самолет через два часа, а еще фоткаться. В зал идем. Шаст пытается увести Арса курить еще дважды: перед тем как приедет такси и у входа в аэропорт. Но машина приезжает сразу же, и Арс благодарит небо, что между ними садится Сережа, а в аэропорту с ними идет курить желающий взбодриться никотином Дима. В зале ожидания Шаст выглядит уже раздраженным. Пинает сумку и садится на кресло в соседнем от ребят ряду. Арсу от всего этого ужасно счастливо — и поэтому сильно смешно. Двадцать минут до посадки он развлекает себя тем, что придумывает сообщения, которые мог бы отправить Антону, чтобы распалить его еще сильнее. «Мы все успеем», — написал бы он. Или «Я пиздец как тебя хочу». А может быть даже «Просто трахни меня в Москве». Он ничего ему не пишет, только распаляет сам себя, и поэтому очень рад, что из-за купленных в последний момент билетов вся команда сидит в разных концах самолета. Три с половиной часа в соседних креслах с Антоном он бы не вынес. Долгий полет, за который Арсений успевает даже немного поспать, — и они уже приземляются в Москве, забирают вещи, толпой идут по телетрапу. Он догоняет Антона, идущего рядом с Димой, ровняет с ним шаг и спрашивает: — Шаст, я посплю у тебя сегодня? У меня в Москве ничего не забронировано же. Антон не смотрит на него и просто кивает. Арс кивает в ответ. — У меня машина в аэропорту стоит, — говорит Дима. — Я вас подкину. Ночью Москва пустая, сорок минут — и Арбат. Они быстро прощаются с Позом, молча поднимаются в лифте. Антон молча открывает дверь, кидает на пол сумку. В квартире темно, но Арс замечает очертания ужасного беспорядка: разбросанная одежда, тарелки, кружки, незаправленная постель. Антон уходит на кухню и чем-то гремит, наверное, наливая воды. Арс спокойно моет руки, умывает лицо. Смотрит на себя в зеркало. «Можешь с ним поговорить, — тихо обращается он к отражению. — Опять. Узнать, что его там разозлило. А можешь сделать как он». Отражение вместо ответа загадочно улыбается. А потом кивает. «Мы и так много говорили», — думает Арс когда идет на кухню, подходит к Антону, забирает из его рук стакан с водой и ставит на стол. Потом он его целует. Начиная поцелуй, Арсений, в принципе, готов ко всему. Он был на месте Антона тысячу раз и знает, что возбуждение, сжигавшее его несколько часов подряд, давно преобразовалось в злость и теперь отдается только ноющей болью в паху. Он готов к тому, что сейчас Антон его оттолкнет, или будет стоять оловянным солдатиком — руки по швам, губы тонкой нитью, — или наорет, или даже ударит. Арс готов дать отпор любому проявлению бешенства, злости, усталости. Он готов ко всему, кроме внезапного осознания, что он понимает Антона не так хорошо, как самоуверенно позволял себе считать. Арс оказывается не готов к той страсти, к тому отсутствию даже секундного промедления, с которыми его целуют в ответ. Антон хватает его за плечи, впивается в его губы, раздвигает их, касается языком неба, десен, зубов, языка. Он срывает его и свою футболки и тут же утягивает Арса обратно в поцелуй. Арсений с удивлением понимает, как наивно с его стороны было думать, что контроль у Антона только потому, что Арс разрешил ему этот контроль забрать. Потому что Антон не спрашивает разрешения, забирая у Арсения все: его рот, его стоны, которые действительно настоящие стоны, гортанные, глубокие, неконтролируемые. Он забирает на себя принятие решений: толкает его в сторону спальни, опрокидывает на кровать, резкими движениями раздевает и раздевается сам. Его тело тоже забирает Антон, а Арсений, не имея оружия против такой решимости, с несвойственной, неожиданной покорностью его отдает. Антон ничего не спрашивает, ни слова не говорит: в его глазах медом плавится только безумное желание взять. Арс видит, считывает это слово сквозь поцелуй, ощущает в непривычном чувстве заполненности от длинных пальцев, которые уже внутри него. Они двигаются осторожно, мягко, плавно, что так не сочетается с силой поцелуев. Арс задыхается — и Антон отпускает его губы и прикасается к шее, мягко входя в него третьим пальцем. Он словно со стороны слышит, как тихо стонет. Антон целует его шею, сам едва дышит, а потом возвращается к губам, замирая над ними, — убирает пальцы и чем-то шуршит — Арс прекрасно понимает чем. И потом, когда остается только взгляд и сердце пропускает пару ударов — Антон в него входит. До безумия медленно, осторожно, словно боясь повредить, что-то разрушить, сломать. Для Арса это как удар в живот, как помутнение сознания, когда мир сжимается до одной крошечной точки и эта точка — абсолютный ноль, самая вершина горы, вспышка на солнце, якорь на дне Марианской впадины. У Арса обострены все чувства, он слышит, видит, замечает все вокруг себя и в себе. Он видит, как перекатываются мускулы в напряженных руках Шаста, как крепко сжата его челюсть, как сильно он хочет просто взять — и войти, не медлить и не терпеть, и как все равно терпит — ради него. Наверное, из-за этих попыток Антона сдержаться, из-за капель пота на его висках и сжатой от напряжения челюсти, Арс понимает, что даже если будет больно, то это будет самая возвышенная и полная удовольствия боль на свете, — и подается ему навстречу, насаживаясь на его член, впуская его в себя до конца, прикусывая губу от резкого, непривычного чувства напряжения. Резкий выдох и глубокий стон, которые срываются с губ Антона, его «Блять, Арс», которое он шепчет ему в губы, — все это оставляет и так не слишком заметную боль на втором плане. Поэтому Арс улыбается и говорит: — Просто возьми. Два слова. Антон прикрывает глаза и резко дышит, так и замерев в нем, словно бы ища в себе силы хотя бы немного сдержаться. — Ну давай, Шаст, — говорит Арсений и еще раз подается ему навстречу, впуская максимально глубоко, упираясь членом в его живот. Антон издает какой-то звериный рык — и на Арса обрушивается сразу все: его руки, губы, шепот в ухо, его член. Антон берет его сильно, размашисто, глубоко, так как нужно. Арс давится стонами, теряется в ощущениях, бездумно подается навстречу, дышит с ним в ритм, в такт, в полувздох. Антон слегка поднимает его ногу, изменяя угол, и, хоть Арс и не понимает это в моменте, задевает простату. Яркая вспышка удовольствия похожа на волновой удар — и Арс кончает, простанывая что-то несвязное в поцелуй. Антон держится еще несколько движений — и тоже выплескивается оргазмом, без сил падая Арсу на грудь и тяжело дыша. — Пиздец? — спрашивает Арсений у него в ухо. — Полный, — шепчет в ответ Антон. Больше никто ничего не говорит. Измотанные поездами и разговорами, уставшие от постоянного напряжения они засыпают.