Продолжай играть

Весь июль Арсений проводит у Антона в Москве. Один раз летает в Питер, чтобы взять вещи и вызвать уборщицу, и тем же вечером возвращается на Сапсане обратно. В отличие от приезда Антона в Питер, в этот раз они не пытаются посмотреть город, редко что-то пьют и вообще выходят из дома только когда нужно ехать на съемки, стараясь отказываться от вечеринок, интервью и проектов друзей. Вместо этого они заказывают доставки, попробовав еду уже во всех ресторанах в пяти километрах от дома Антона, много курят, мало спят, иногда пытаются что-то посмотреть — и никогда не досматривают. Арсений рядом с Антоном чувствует совсем новое, иногда очень острое, а иногда немного спокойное счастье. Он это счастье замечает во всех маленьких вещах, которые делает и которые его окружают, слышит в том, что говорит, видит в своих движениях, в какой-то иной, чуть более расслабленной манере вести диалог. Ему очень нравится быть счастливым, нравится просыпаться каждый день рядом с Антоном, нравится принимать вместе душ, нравятся поцелуи, случайные прикосновения, секс, нравится возбуждение, нарастающее в течение дня от того, что у них есть общая тайна. Ему не нравится только ноющая где-то в глубине сознания тревога, на которую он старается не обращать внимание, но все равно ощущает, как она каждый раз включается, стоит им с Антоном выйти из квартиры. Эта тревога рождается из страха, что кто-то непременно узнает, заметит, поймет, почувствует. Ему кажется, что вокруг них воздух потрескивает и искрит, и он искренне не понимает, как этого никто не замечает. Он думает, что заметить легко еще и из-за Антона. Потому что Антон поплыл. Антон упоминает его имя на всех редких интервью, постоянно смотрит огромными глазами, смеется, не может не прикасаться, шутит что-то их общее, никому не понятное. — Шаст, да ты посмотри на себя, — говорит Арсений, когда после съемок историй Антон прижимает его к двери гримерки и целует. — Нас же точно спалят. — Никто нас не спалит, — отвечает Антон, пытаясь расстегнуть его ремень. — Шаст, да ты же ничего не соображаешь, — он ловит его руку. — Ну и что, — Антон целует его глубже и одновременно пытается добраться до ремня другой рукой. У Арсения не получается не отвечать на поцелуи и он почти сдается — как в дверь стучат. Они вздрагивают, отшатываются друг от друга, Арс поспешно застегивает ремень и отпирает дверь. — Че вы закрылись? — подозрительно оглядывая комнату спрашивает Сережа. — Курили, — быстро находится Антон. — Тут нельзя, на меня уже пару раз наорали. Сережа все еще с подозрением смотрит на Арса и садится на диван. Арсений заглядывает в зеркало — и мысленно проклинает и себя, и Шаста, и Сережу. Из зеркала на него смотрит человек, которого только что чуть не трахнули — горящие щеки, растрепанные волосы, перекошенная рубашка, — и ему кажется, что Сережа это точно заметил. К тому же никакими сигаретами в гримерке не пахнет. После этого он ловит внимательный взгляд Сережи каждый день. Понимая, что за ним наблюдают, Арс старается вести себя непринужденно — и у него почти получается. Проблема в том, что Сережа наблюдает не только за Арсением, а Шаст, которому вообще не до этого, даже не пытается стараться что-то контролировать и просто продолжает плыть, растворяться и ничего не соображать. Из-за него каждую совместную съемку Арсений ужасно волнуется, не зная сколько еще времени пройдет, прежде чем начнет догадываться не только Сережа, но и все остальные. Он пытается напоминать Антону, что нужно держать себя в руках, и Антон каждый раз соглашается, а потом забывает об этом через пару часов. Тянет Арса курить на задние дворы, через две затяжки выбрасывая сигарету и прижимая его к кирпичной стене. Заходит за ним в туалет — где хватает за руку, заводит в кабинку, опускается на корточки, расстегивает ремень, ловит взгляд — и не оставляет Арсу выбора. Шаст плывет и неостановимым потоком уносит за собой и Арсения, которому каждый раз остается только скользить вспотевшими ладонями по шершавой стене, вцепляться Антону в волосы и крепко сжимать губы, потому что громко — нельзя. Арс, понимая, что и сам состоит не из железа и дерева, старается не доставать Антона просьбами о самоконтроле слишком часто. Он замечает, что чем больше времени он проводит рядом с Шастом, тем нежнее, мягче и легче становится — и скрывать такое не получается. Не получается на Антона совсем не смотреть, не улыбаться в ответ на смех, не отвечать на иногда смешливый, иногда внимательный, иногда полный каких-то собранных вместе чувств взгляд. Не получается совсем к нему не подходить и не прикасаться. Для Арса какое-то время вообще есть только они. Это они проводят все вечера в квартире Антона, сидят на диване, ужинают, разговаривают, что-то придумывают, над чем-то смеются. Это они каждую ночь не отрываются друг от друга, изучая вдохи, поцелуи, прикосновения. Это они спят по пять часов, ужасно не высыпаются, постоянно сидят на двадцать минут дольше Димы с Сережей на гриме, потому что им замазывают круги и мешки под глазами. Весь месяц Арсу кажется, что настоящая жизнь протекает только в квартире Антона, а все остальное это просто долгий и скучный день, через который нужно как-то перебраться, перетерпеть. И эта тревога, необходимость следить за собой, контролировать, помнить о других людях и о том, что они могут что-то видеть и замечать, очень ему мешает. Сережа не выдерживает ближе к концу июля. После одной из съемок, когда Арс лениво собирает вещи, потому что Антон ушел на съемки своего проекта и вернется только ближе к ночи, в гримерку заходит Сережа, садится на диван — и начинает наблюдать за неспешно собирающим вещи Арсением. — Я думал ты уехал уже, — говорит ему Арс не поворачиваясь. — А ты что не уехал? — Собираюсь. — Где Антон? — Что-то свое снимает. — Ты поэтому не спешишь? — Чего? — Арс садится и вопросительно смотрит на отражающегося в гримерном зеркале Матвиенко. — Ты же все-таки его трахнул, да? — внезапно говорит Сережа. Сердце Арса пропускает один удар. Он быстро пытается вспомнить, что такого было сегодня: вспоминается Антон, который смотрел, смеялся — все как обычно. Сережа внимательно за ним наблюдает. — Нет, — спокойно отвечает Арсений. — С чего ты решил? «И я даже не вру», — пробегает легкая, вызывающая улыбку мысль внутри. Сережа хмыкает. — Я смотрю на ваши гляделки уже черт знает сколько времени. Вы палитесь, Арс. Арсений встречается с ним взглядом и решает, что отрицать бесполезно. — А тебе какое дело? — резко бросает он. — Все-таки трахнул, да, — Сережа морщится. — Выебал Антошку. — Заткнись? — раздраженно предлагает ему Арс, вставая и поднимая рюкзак с пола. — Прости, — Сережа поднимает ладони вверх. — Не могу говорить об этом серьезно. — Я тебя вообще не прошу об этом говорить. — Арс, я не буду спрашивать зачем тебе это. Мне другое не понятно: что потом-то? Арсений кидает на него вопросительный взгляд. — Ну вот вы трахаетесь, Шаст весь какого-то хрена… — Сережа заминается, подбирая слово, — я бы сказал влюбленный, не знай я обоих и не будь вы двумя мужиками. Какой-то размякший, как девчонка поплывшая. Ты — пиздец, про тебя я вообще молчу. — К чему ты ведешь? — резко спрашивает Арс. — Хватит на меня рычать, — спокойно предлагает Сережа. — Я за тебя переживаю. Даже не за Шаста. Но вы оба сейчас в дерьмовой ситуации, хоть вам пока все это гейство обзор закрывает. — Матвиенко, — предупреждающим, уже всерьез злым голосом говорит ему Арсений. Но Сережа словно не замечает, что его не хотят слушать, и продолжает: — Дальше у вас — что? — давит он свое. — Свадьба, дети? Знакомство с родителями? Объявление на телевидении, что вы теперь пара? Мы же в такой стране живем, да? — Да какая нахер разница? — Огромная, Арс. Ты думаешь, что никто не заметит? Что все спокойно отнесутся, что два мужика из Импровизации катаются на одной тачке, живут в одной квартире, лапают друг друга на экране, пялятся? Все заметят, я тебе отвечаю. У меня уже спрашивал Стас что это с вами такое, то ненависть, то любовь. «Антон какой-то странный», говорит, — Сережа хмыкает. — И это начало. А потом вы прославитесь как два пидора из телека, и у вас не будет ни проектов, ни импры, ни кино, ничего. Арса его слова немного оглушают, а каждый вопрос оседает в сознании, зацепляясь за что-то уже давно живущее в его голове, но чему он не позволял просочиться наружу. Он не знает что сказать и только тихо спрашивает: — Ты реально думаешь, что дело только в работе? — Я знаю тебя, Арс, — в голосе Сережи ему слышится сочувствие, которое ужасно злит. — Для тебя всегда было дело в работе. Мне на Антона, вот веришь, плевать. Да-да, — кивает он в ответ на какой-то видимо вновь грубый взгляд. — К черту твоего Антона. Он может быть пропадет не так сильно, ему еще и тридцатки нет, а поклонницы только рады будут попробовать завоевать его сердце. Все скажут — ну, мальчик запутался, попал под дурное влияние — и дадут ему еще проектов. Но ты, Арс. У тебя ничего не будет сразу же. Арсений молчит, и Сережа встает с дивана и кладет ему руку на плечо. — Я сейчас не предлагаю тебе его бросить или как там у вас это работает, — говорит он. — Мне об этом думать не очень приятно — но ты прав, меня оно не сильно касается. Я просто предлагаю тебе подумать о том, как сильно вы палитесь и как перестать это делать. Потому что иначе пиздец. Арсений ничего не отвечает, и Сережа уходит, оставляя его наедине с наполовину собранным рюкзаком. Все сказанное начинает медленно сгущаться вокруг. Арс всегда любил задавать себе вопросы — и находить на них ответы. В этот раз он не может ответить ни на один. «А сколько это вот так продлится?» «?» «Если еще год, три, пять — что об этом будут думать все?» «?» «Что если узнает не только Сережа, но и Дима, Стас, Оксана? Вся команда? Родители? Друзья?» «?» «Нужно будет уезжать из страны? Заниматься чем-то новым?» «?» «Что будет делать Антон?» «?» Пока Арс задает себе бессмысленные вопросы, время близится к девяти, и в гримерке начинает темнеть. Никаких новых ответов он так и не находит, поэтому достает телефон и включает запись одной из последних съемок, пытаясь посмотреть на себя и Антона непредвзятым взглядом. В видео он не находит ничего такого, что было бы «слишком». Да, они смотрят друг на друга чаще чем все остальные и зачастую немного внимательнее. Да, они понимают друг друга лучше. Да, иногда их движения похожи. Но нет ничего, что не могли бы делать друзья и коллеги, которые давно работают вместе. Потом он пролистывает комментарии и вспоминает, как несколько лет назад их с Антоном какое-то время очень сильно выделяли. Вспоминает, как фанаты, немного заигравшись, вдруг начали видеть в их обычной на тот момент игре большее, чуть ли не любовь, надрыв и разлуку. Арс тогда самовлюбленно думал, что так вышло потому что они приметнее: оба высокие, красивые, чуть более яркие. Он помнит, что сначала им всем было смешно, потом все равно, а потом, когда это набрало какую-то силу, — стало раздражать. Вспоминает, как это выводило из себя Стаса и как он какое-то время реже ставил их с Антоном вместе в импровизациях, чтобы никого не провоцировать. Арс пытается вспомнить как долго это все длилось, но воспоминания размытые и нечеткие. В какой-то момент им перестали об этом намекать и он просто бросил следить, забыв. Как оказалось, забыл только он, потому что интернет полнился снятыми дрожащими руками видео с концертов, какими-то роликами из социальных сетей и программ, куда их звали вместе и по-отдельности. Видео, на которых он ходит вокруг Антона диким зверем, смотрит сумасшедшим взглядом и мало что контролирует. Арс понимает, что все это, снятое еще до того, как у них действительно что-то было, уже полнится неуместной чувственностью, и к нему приходит жесткое и очень резкое осознание, как сильно прав Сережа. Ему плевать и на видео, и на возбужденные комментарии и он догадывается, что всем остальным тоже. Склеенные вместе и надуманные фантазии это не страшно и не имеет никакой силы. Но он понимает, что однажды кто-то с легкостью может снять что-то не то. Он вспоминает сколько раз, ничего не соображая, они с Антоном закрывались в туалете, целовались в гримерке и даже на улице пока курили — и сколько раз кто-то, незамеченный, мог стоять рядом. Телефон вибрирует сообщением от Антона. Арсений заканчивает собирать рюкзак и спешно уходит. — Ну и чего? — Шаст легкомысленно пожимает плечами. Арс только что показал ему сохраненные видео и теперь ждет реакции. Антон проблемы не замечает: — Они же уже несколько лет этим развлекаются. — Я знаю, но это не было доказательством пока нечего было доказывать, — пытается объяснить Арсений. — А сейчас — один наш косяк — и все может закончиться пиздец как плохо. — Арс, ну это просто фанаты, — Антон разводит руками. — Они находят страсть там, где ее никогда не было. Никто в здравом уме не подумает, что это может быть всерьез. — Шаст, ты не врубаешься, — немного повышает голос Арсений. — Эти видео — да, на них мне тоже плевать. Но дальше же будет хуже. Ты видел, как мы себя ведем? Антон опять пожимает плечами: — Никто нас нигде не палил. А на сцене мы ничего такого не делаем. — Сережа знает, — говорит Арс. — И я ему не рассказывал, — добавляет он, решая умолчать о разговоре весной. — Серьезно? — Антон выглядит пораженным. — Серьезно. Он нас тоже не палил, мы себя ведем так, что заметно. Ты как думаешь, много времени пройдет прежде чем узнают вообще все? Антон задумывается. Затем уходит курить. Возвращается. Арс за ним наблюдает, нервно постукивая пальцами по спинке дивана. — И что он сказал? — спрашивает Антон. — То что я тебе сейчас говорю. — Нет, в смысле про нас. Сережа же вообще такое не понимает. — Ну что обычно Сережа говорит, — теперь Арс пожимает плечами. — «Ты что, его трахнул»? — передразнивает он. — А ты что сказал? Антон выглядит всерьез встревоженным, и Арса начинает бесить, что он тревожится по неверному поводу. — Что трахаю тебя каждый день, — с сарказмом отвечает Арсений. — Что ты думаешь, Шаст? Ничего я ему не сказал, просто не стал отрицать что что-то происходит. — То есть ты ему рассказал?! — А что я должен был делать? — Соврать! — восклицает Антон. — Соврать, блять, Арс. Ты же постоянно о чем-то врешь по фигне — а сейчас он предположил, что трахаешь ты — и тут конечно же, как соврешь. Надо же остаться альфой. — Да не помогло бы там врать, Антон. Он сам все понял. Мы палимся во всем. — И теперь что? — В смысле? — Ну с Сережей. — Да что ты к нему привязался, — психует Арсений. — Дело не в Сереже, почему ты никак не включишься. Похер на Сережу, знает и знает, или ты думаешь что он сделает — всем расскажет? В «Пусть говорят» пойдет? Сереже даже не нужно будет ничего говорить, потому что все сами узнают рано или поздно. Ты слушаешь меня вообще? — добавляет он, когда Антон молчит и изучает стену напротив. Шаст кивает. — И? — все еще нервно спрашивает Арс. — Я не знаю, что ты от меня услышать хочешь, — тихо говорит он. — Сначала я хочу понимания добиться, — немного спокойнее отвечает Арсений. — Тогда беситься прекрати. Арсений закатывает глаза и уходит на кухню. Наливает себе воды, подходит к окну и пьет мелкими глотками, пытаясь успокоиться. За спиной слышатся шаги. — Арс? — зовет Антон. — Что? — Ну давай придумаем что делать. — Я сказал уже тебе что делать. — Ничего ты не говорил. Показал какие-то тупые видосы и взбесился. Арсений делает глубокий вдох. — Я не хотел бы…. — Антон подходит к нему, обнимает за плечи, слегка притягивая к себе, и говорит почти над ухом, — прекращать. Арсений прикрывает глаза. — Арс? — Я не предлагаю прекращать, — отвечает он наконец. — Хорошо, — тихо говорит Антон. — А что ты предлагаешь? — Перестать палиться. Вообще. — Это значит вот так, — Антон проводит пальцем по его нижней губе, — я могу делать только дома? Арс невольно улыбается и ставит стакан с водой на подоконник, немного расслабляясь. — Да. — И вот так? — спрашивает он, касаясь его ремня. — Да, и так тоже. Арсений поворачивается и кладет руки Антону на плечи. — Это не шутки, Шаст, — говорит он. — Я хочу, чтобы ты меня услышал. Не палиться — это вести себя друг с другом как с Сережей, или Димой, или с любым другим человеком на площадке. Даже немного холоднее. Это и меня касается тоже, но у меня было время потренироваться, — он улыбается, — а у тебя нет. И я знаю, что это сложно, но это пиздец как важно сейчас. Для нас обоих. Антон кивает и пытается притянуть Арса к себе, чтобы поцеловать. — Подожди, — Арс крепче сжимает его плечи, останавливая. — Мне правда нужно, чтобы ты меня услышал сейчас. — Окей, — отвечает Антон, немного отстраняясь. — Слушаю. — Я ввожу новые правила, — улыбается Арсений. — И их вообще нарушать будет нельзя. Ни тебе, ни мне. Без исключений. — Говори уже какие. — Внимательно слушаешь? — Арсений прищуривается. Антон вместо ответа пинает его коленом. — Ладно, — Арс улыбается. — Правило первое: когда хочется на меня посмотреть — лучше посмотри на Димку или Сережу. Антон кивает. — Второе: хочется прикоснуться — сделай это на вытянутой руке и побыстрее отпусти. А лучше вообще касайся пореже. Во многих случаях этого можно легко избежать. Антон еще раз кивает. — Ну и очевидное: никаких больше перекуров, гримерок, минетов в туалете, — добавляет он. — Договорились? — Договорились, — серьезно кивает Антон. — Хотя я все еще не знаю, как в глаза Сереге смотреть. — Главное не смотри как на меня обычно смотришь, — улыбается Арс. — Он не переживет. Шаст кивает, и Арсений наконец-то позволяет утянуть себя в поцелуй, краем сознания переживая, что из–за такого быстрого перехода Антон опять забудет все, о чем они договорились. А потом, когда Антон не тянет его в спальню, а просто разворачивает лицом к стене, снимает футболку, расстегивает ремень — сам обо всем забывает. Остаются только руки, дыхание, пальцы, губы, тело Антона и он, воском и медом плавящийся от прикосновений. Потом, когда Антон уже спит, а Арс лежит рядом и наблюдает, как желтый свет от фонаря за окном чертит следы на его голой спине, и иногда невесомо прослеживает их отблески кончиками пальцев, он вспоминает все, что сказал Сережа, вспоминает свою весну и весь их июль — и не может придумать что будет делать потом. «Когда-нибудь это точно придется прекратить, — говорит он себе. — Когда-нибудь, может через пару лет, а может вообще через три недели — но вот будет такой день, когда или прекращать, или закончится вообще все. А может Шасту надоест, — мелькает вдруг мысль. — Ему же наверняка может надоесть, это же Шаст, он переключается с одного на другое как передачи меняет. И вот что тогда? Я в нем сейчас окончательно растворюсь — а потом, когда все закончится, — я как вообще соберусь обратно?» Это очередной вопрос, на который Арс не находит ответ. «Как будто нужно взять себя в руки сейчас, — продолжает он рассуждать, все еще рассеянно чертя знаки на спине Антона. — Нельзя так полностью ему отдаваться, вообще никому же нельзя. Торчишь в этой Москве уже месяц, ничего не делаешь, не создаешь, забил и на пробы, и на друзей. Только Антон. Что это за любовь такая? Откуда она в тебе вообще?» Арс смотрит на хмурящегося во сне Антона: он всегда спит крепко, уткнувшись лицом в ладонь, подушку или его плечо, и говорит, что ему никогда ничего не снится. Арс смотрит на него — и чувствует, как огромный, почему-то никому не заметный светящийся шар в груди, который весь июль только грел, начинает словно бы гореть ярче, раскаляться. Начинает немного жечь. Он чувствует это жжение где-то чуть ниже центра груди, где сходятся ребра, будто в ямке над солнечным сплетением не просто кость — а что-то большее, то, чего там раньше никогда не было, что-то почти осязаемое, пульсирующее и очень горячее. Уже засыпая Арс улыбается глупой мысли о том, что именно в этой ямке под ребрами, наверное, и начинается вся эта любовь.