Мороктябрь

Сначала боли не было. Дыхание сбилось, замерло на миг — будто под лёд окунули; из пульсирующих ран хлестало кроваво-красное. Бурах прижал к шее ладонь, ощупал — грубый укус, точно животные челюсти на коже сошлись, только всё равно разница чувствовалась: человек оставил. Или, скорее, не человек вовсе… В глазах напротив алыми закатами пылал голод. Нечеловеческий голод. Животный. Боль начинала отдаваться от плоти в мозг резкими толчками, а осознание всё не приходило. Он заторможенно отнял от кожи окровавленную руку, позволяя жизни утекать под рубаху, но взгляда от чужого силуэта оторвать не смог. Возвышающийся над ним мужчина только оскалился равнодушно, проведя языком по измазанным кровью зубам; взгляд он направил куда-то в сторону, в пол, отрешённо склоняя голову на бок. Кармин расцветал у него на лбу, заливая половину лица, багровел на слипшихся прядях волос и опущенных тёмных ресницах. Артемий завороженно смотрел, как тот стекает по чужой шее вниз, омывая ключицы алыми ручейками. Данковский… Нет, это был не Данковский. Жалкие ошметки того человеческого, что в нем осталось, были сброшены ещё у входа в убежище. Полоснули Артемия знатно: надо же было нарваться на бандитов безоружным. Одного он прикончил своими руками — второго добила пуля. Гаруспик и не услышал, как невесомо подкрался к нему столичный коллега. Коллега же и поддерживал плечом весь путь до убежища, куда повёл раненый Бурах: подлатать да и дело с концом. Напал на него уже не коллега. Забавно, всего-то надо было: расстегнуть на куртке ремни. Оголить горло. И теперь здесь зияла уже новая рана, а нападавший все так же глядел свысока. Своё он тоже получил: Артемий впиться в шею не дал, лишь так, проткнуть слегка клыками; просто схватил первое попавшееся под руку и ударил наотмашь не глядя — лязгнул стеклянный бутылёк, разлетевшись по полу крупными осколками. А этому вон хоть бы хны… И непонятно было, что у оглушённого противника сейчас на уме. Резким рывком Бурах поднялся с колен, тут же припечатывая Данковского к стене напротив. Теперь уже его пальцы сомкнулись на чужой шее: не мешкая, он сдавил артерию, провёл ладонью выше и нещадно стянул пальцами шейную ветвь. Будь перед ним человек, возможно, Артемий и сжалился бы. Будь перед ним человек, под пальцами бы пульсировала жизнь, а горло содрогалось в тщетных вдохах и выдохах. А этот вообще не дышал, мерзавец. Данковский ощерился; вцепился тонкими пальцами в куртку, терзая ногтями ее ткань, тянул и дёргался под рукой, но вырваться не мог. Бурах держал крепко, отвёл от стены и тут же резко припечатал вновь. Потряс в настойчивых попытках привести коллегу в себя. — Данковский! Хватка секундно ослабла, и Даниил сделал очередной рывок в сторону, однако вновь оказался прижат к стене сильными руками. В нем наконец-то проскользнуло что-то человеческое: брови беспокойно свелись к переносице. Он сделал попытку сглотнуть. Лихорадочный взгляд почти что озарился пониманием, задерживаясь на глазах напротив, чтобы затем всё равно метнуться к месту укуса; следя за его сбивчивыми маршрутом, Артемий машинально приложил ладонь к шее и снова встряхнул коллегу. Пальцы обеих рук измазались красным: одни — со своей раны, на другие капало с чужого лба. Когда он сомкнул обе руки на горле Данковского, было уже не понять, откуда кровь и чья. — Посмотри на меня, — Бурах предостерегающе понизил голос, — не заставляй угрожать тебе револьвером. Тот в последний раз впился в его спину ногтями (хотя чувствовал Артемий скорее когти: повезёт, если ткань останется целой), но покорно вскинул голову и отбросил попытки сопротивления. — ...Отпусти, — сдавленно прохрипел он из последних сил: Гаруспик слишком сильно сдавил голосовые связки, и теперь из горла вытекали лишь жалкие, сиплые подобия слов. Бурах не разжал пальцев. Вперился взглядом в упор, все пытаясь разглядеть в чужих глазах хотя бы каплю самоконтроля, оставшегося от прежнего Даниила — такого сдержанного и разумного, каким он знал его с момента их первой встречи. — Артемий, пустите… — наконец нахмурился тот. Удивительно по-своему, важно, как и обычно. И Бурах отпустил чужую шею, оставив напоследок лишь несколько белых следов от своей пятерни. Бакалавр согнулся вдвое, обхватив горло руками, и закашлялся. Артемий отпрянул от него, что от пламени, и сделал пару неустойчивых шагов прочь, с опаской оглядывая расхристанный вид коллеги: талию его стягивал старомодный, но опрятный, форменный корсет, вокруг ворота выбеленной рубашки змеился контрастно-алым распущенный платок; предусмотрительно расстёгнутые пуговицы оголяли грудь и ключицы, но ткань всё равно пропиталась кровью. Плащ и того оказался брошенным где-то на входе. Надо же, Бурах даже этого умудрился не заметить. Всё, что ему оставалось, это вооружиться скальпелем и осторожно наблюдать. Данковский выпрямился. — Что ты... — Артемий, соблюдайте комильфо, пожалуйста. — Данковский. Ты совсем страх потерял? Даниил провёл ладонью по скуле, смазывая запекшиеся кровавые пятна, а затем облизал губы. Он опустил взгляд в пол с какой-то странной нерешительностью, не в силах поднять глаза на Артемия: словно бы у него больше не было права смотреть на этого человека. Совесть его этого права лишила. Нет. Он потерял не страх. Он себя потерял. В комнате пахло кровью, но Данковский на этот запах лишь поморщился, словно ватку с этиловым спиртом к носу поднесли; хотел было шагнуть навстречу коллеге, но тот предупреждающе указал на него скальпелем. — Подальше держись. — Вам помощь нужна, Артемий, — рассудительно заметил Бакалавр. Он и правда едва стоял на ногах. Адреналиновый выброс совсем иссяк — Артемий опасно покачнулся и вцепился рукой в край операционного стола, продолжая слепо тыкать в Данковского своим инструментом. — Спасибо, уже помог. Бурах так и застыл со скальпелем в трясущихся пальцах, и когда сил в нем совсем не осталось, а металл со звоном ударился о пол, Даниил сократил то ничтожное расстояние между ними, что тот так настойчиво пытался сохранить. — Не упрямьтесь, — выдохнул он, недовольно хмурясь на то, как коллега бессильно отмахивается от его помощи. — За этим же и пришли сюда. Артемий, послушайте: всё не так, как вы думаете. Я вам всё объясню позже, только позвольте для начала помочь. У вас колотая под ребром, я успел увидеть. — Собираешься меня добить? — Постараюсь сдержаться. Но многое напрямую зависит от вас. — Как же, — выдавил тот сквозь стиснутые зубы и всё же подпустил к себе. Понимал, что без чужого вмешательства вряд ли выживет — было мучительно чувствовать собственную бледность и то, как потихоньку отнимаются конечности, — а если бы Бакалавр намеревался его убить, то мог бы сделать это уже множество раз. — Вам нужно снять куртку, — вежливо напомнил он. — Да, я как раз хотел это сделать, — огрызнулся Артемий, давя в себе желание вновь прикоснуться к ране на своей шее. Куртку они всё же сняли — общими усилиями. Дальше Данковский уложил его на низенькую импровизированную койку (сдвинутые ящики, матрас да прохудившееся одеяло), заставил согнуть ноги в колени, расстегнул ремень, чтобы не передавливал рану, и задрал окровавленный свитер Бураху до подбородка. Теперь нужны были какие-никакие подручные материалы: марлевые повязки, антисептические, вата… За этим они сюда и пришли, в конце-то концов. Он намекающе оглянулся на чужое рабочее место. — Разрешите, я… — Делай, что знаешь, — слабо отмахнулся Артемий, позволяя коллеге хозяйничать на его столе. Данковский кивнул и вскоре действительно нашёл у Гаруспика практически всё необходимое. Кроме, разве что, одного… — А антисептические?.. — В шкафу. Твирин стоит. — Кошмар, — заключил он. Но все же достал из шкафа бутылку спиртного. Тут же облил им руки (с этого всегда нужно начинать) и принялся внимательно осматривать тонкую, колотую рану под ребром. Кровотечение, по большей части, наружное: это хорошо; к тому же, смешанное, что было понятно по цвету крови — в голове немедленно возник план дальнейших действий. Даниил методично сменял марли каждые несколько минут. Мокрые, тёплые и… манящие; ему уже давно не приходилось заниматься такой грязной работой. Он же теоретик, танатолог, в конце-то концов. Он работал с мертвыми, и с кровью (куда уж ему!) чаще всего не сталкивается. Точнее сказать, не сталкивался в таком плане: ему едва хватало выдержки не поддаваться её дурманящему аромату. — Вы как? Данковский лишь на пару секунд задержал свой взгляд на чужом лице — непривычно лишенном красок, безучастном и рассеянном. Артемий невидяще смотрел в потолок и будто чего-то ждал. — Порядок. — Держитесь. — Держусь, — вырвалось по привычке словно бы в упрёк. — Артемий, — укоризненно начал Данковский, но, не найдя продолжения своим мыслям, только устало выдохнул. Подумал о чем-то своём, ненадолго приостанавливаясь, и попробовал снова. — Чтобы вы знали: в моих планах не было нападения. Он провёл очередным мокрым куском ваты по коже: бережно обвёл им рану, вытер оставшиеся кровяные разводы. Бурах поморщился. Наверное, капелька спирта все-таки попала внутрь. — Так значит, это правда, — после долгой паузы бросил он. Отрешённо и невпопад, всё так же глядя на грязную поверхность потолка. — Вы о чем? — Создания ночи. Кажется… я думал, подобные вам давно вымерли. Горькая усмешка с губ Бакалавра слетела почти что сама-собой. — Ну, вашими стараниями наша популяция продолжает стремительно сокращаться. Артемий рвано выдохнул. Должно быть, это был смешок. — Да. Каждые выходные вместо субботника выходим на охоту. С кольями и бусами из чеснока. Даниилу смешно не было. — Радует, что вы уже начали шутить, — безразлично парировал он. Бурах соображал туго. Веки у него отяжелели, и он зажмурился, вместо того, чтобы по-глупому моргать в потолок. Мысли вибрировали, бились о стенки черепной коробки, как злобные шершни тщетно бы бились о дерево улья. Он с тяжестью вспоминал все, что однажды вычитывал из истерзанных временем альманахов и выуживал из жутких рассказов отца: вещи, принимаемые за смешную бутафорию чего-то существенного и научного. Артемий был кладезем древних знаний о том, что давно уж кануло в лету или просто исчезло с людских глаз долой; он умел общаться с ночными созданиями, знал их природу, знал анатомию, а с ней и искусства особого врачевания. Только вот практиковать эти знания ему ни разу не приходилось: за всю свою жизнь он ни разу не встретил ни одну русалку, ни одного бедного единорога. И пусть отец счёл бы его скептицизм чем-то губительным для их фамильного дела, Бурах оставался при своей непокорной мысли: все, чем они занимались здесь, в Городе, давно потеряло свой смысл и актуальность и было попросту опасно и глупо. Он решил заниматься настоящей медициной — людской хирургией — вместо кровавых ритуалов и страшных шаманских обрядов. Это уж точно было полезнее, чем лелеять смутную надежду на то, что, в конечном итоге, знания о некой были смогут кому-либо пригодиться. Сейчас, однако, молодой Гаруспик отчаянно пытался вспомнить все, что он знал о тех, кем, по сути, сегодняшней ночью предстал перед ним Даниил. Но это было тщетно. Все его мысли терялись в неясном тумане болезного разума. — Бурах, ради всего святого, оставайтесь в сознании. Гаруспик вновь открыл глаза. — Странно мне. — Неудивительно, — скептически поднял брови Данковский, однако терпеливо продолжил. — Вы потеряли много крови. — Нет, — до смешного рассудительно прервал его Бурах. — Странно, что это взаправду. Тот вновь оглянулся на его лицо. И это все, что скажет Артемий? Странно? Нахмурившись, он взял в руки чистые, приготовленные заранее бинты, а затем осторожно положил свою ладонь на плечо Бураху. — Вам нужно немного привстать. — Может, уже на «ты»? Пыхтя, Артемий все же нашёл в себе силы приподняться на локтях. И когда Даниил закончил с наложением бинтов, не обделяя места на шее, тот упал обратно на подушку — теперь совершенно без сил. — Предпочитаю сохранять деловой стиль речи в общении с.. коллегами. — Справедливо. И что-то странное в лице Артемия привлекло его внимание. Прочесть он, правда, не успел, да и не сумел бы, наверное, вовсе: тот снова прикрыл глаза. — Бинты не слишко туго затянул? — (Бурах мотнул головой.) — Чудесно. Тогда мы закончили. Отдыхайте, Бурах. По-хорошему, после бинтования к месту ранения следовало бы приложить холодное, но учёный и не надеялся найти нечто подобное здесь. Он накрыл Гаруспика старым льняным одеялом, но уйти отчего-то не мог: будто что-то держало здесь, рядом, какое-то неразрешённое дело или незаконченный диалог. Данковский устроился на краю кровати, около Артемия, и оказался повернут к нему боком. Хотел было разрушить затянувшуюся тишину, но в нерешительности отвернулся, стоило только попытаться открыть рот. — Артемий, — набравшись уверенности, тихо позвал он. И продолжил, не дожидаясь ответа, — я собирался охотиться на бандитов. Не знал, что так обернётся. Запах крови был слишком сильный — не смог удержаться. Моя вина. Бурах промолчал. Даниил повернулся, чтобы проверить, не провалился ли он в сон. — Прошу вас, не говорите никому. Гаруспик ещё долго смотрел в его глаза, а затем серьёзно кивнул. — Только не лезь на рожон.