Мороктябрь

В то время, когда пантеон Богов был настолько мал, что у небожителей не было ни секунды покоя, Артемию было поручено даровать жизнь, а Даниилу властвовать над смертью. Путь одного начинался там, где заканчивался путь другого, но нельзя сказать, что касательным в их истории не было места. Они часто встречались при родах. Артемию это не нравилось. Он становился ещё более хмурым и задумчивым, принимая на свет жизнь, чтобы тут же её отдать, или обменивая одну жизнь на другую. То и дело на континентах умирали матери или их приплоды: где-то реже, а где-то чаще, но Данковский не носил бы титул всезнающего Бога, если бы не представлял себе процесс развития цивилизаций. В нём, Боге знаний и Боге смерти, был собран опыт разных народов, а посему он наблюдал за врачевательной гонкой с пристрастием и предвещал, кто из людей скорее сократит количество потерь на этапе рождения. Что ж, точно не та деревенская община, где два Бога встретились в один судьбоносный день. Даниил был убеждён, что для таких дел стоило развивать философские учения (как станет известно после, наука и религия отнюдь не противоречат друг другу), но в этот раз именно вера сыграла свою роль. То была небогатая семья: муж и жена, что вот-вот готова родить ребёнка. "Погибнет первенец", — причитали усталые повитухи, выхаживая роженицу уж пятнадцатый час. "Погибнет", — думал следящий за процессией Данковский. "Какой уж по счёту?" Женщина не плакала — молилась. Даниил следил, как двигались в беззвучных стенаниях губы, как через раз слова переходили в вой. Помоги, Артемий, Бог Жизни, Бог Земли, Бог Плодородия. Услышь, Артемий, Бог Рождения и Процветания, Бог Счастья, повелитель скота, кормилец мужей и жён. Яви, Артемий, свой лик, приди, приди. Прошу, соверши нам чудо. Нет здесь его. Не свершится чудо. Ребёнок умрёт, и вновь осиротевшее на десятки младенцев поселение научится новому. Даниил наконец подходит ближе, готовый выполнить свою обязанность. Беда толкает к прогрессу, даже если люди молятся неправильным Богам. …Тотчас же, разумеется, из окна проливается настырная полоса света, оставляя его в тени. Однако и некоторые Боги бывают на редкость неразумными. — Данковский. Отойди, — слышится грубый голос. — Ну здравствуй, коллега. Крупный и крепкий, что можно спутать с воином, облачённый в гиматий ещё со времён Древней Греции — так люди и представляли Артемия Бураха, золотоглазого сына Солнца. Артемию нравилось. А глаза его всё равно были цвета пасмурного неба точно перед бурей — Данковский знал. Ещё он знал, что сын Солнца ужасно упрям и в той же степени одарён сильнейшей любовью к земным созданиям. Это, по мнению Даниила, передалось от его начала: ныне забытой и уничтоженной сущности, той, кого раньше люди величали Божеством Порядка и Света, Викторией Ольгимской. — Уступи мне ребёнка, Данковский. Я о нём позабочусь. — Он умрёт. И наступит прогресс. Неужели ты не желаешь развития новой эпохи? — Я не желаю зла этой матери, — прогромыхал Бурах и тяжело зашагал к женщине, как будто нёс на плечах небосвод. Вдруг хмурость его смягчилась. — Она так громко кричала. Даниилу слышался лишь фанатичный шёпот. — Ты нарушишь законы смерти, и ради чего? Вечное существование, перенаселение людьми? Даже Боги иногда умирают. — Тише, Даниил, — Артемий наклонился и принял только что рождённого ребёнка руками повитухи. — Это одна маленькая жизнь. Чудо. Он улыбнулся, глядя в детские светло-карие глаза. И пусть комната залилась золотом, являя могущество Божества Жизни смертным, пусть Бурах всё ещё был облачён в гиматий, он был похож на простого отца, что светился от счастья при рождении первенца. Данковский давно не видел его улыбки. И он отступил. Подумать только, что может сделать материнская любовь. И, стало быть, не одна она. А из любви Бога вряд ли что получится: Даниил провожал уходящее солнце, не подобрав нужных слов или извинений за целое столетие своей душевной слабости. Но Артемию и не нужны были его оправдания. “Нам с тобой лучше не искать встречи. Из соображений безопасности”. На то они были и Боги — чтобы быть уверенными в своей правоте. Артемий долго не понимал сущности своей ошибки. Он наблюдал за тем, как растёт спасённый младенец: девочку назвали Нарой — в его честь. “Нара” — так в народе говорили “солнце”. Нара росла в поклонении и благодарности, ей дивились, как чуду, коим она и была. Светла, всегда улыбчива и тонка, она танцевала на босиком прямо на улице, не нуждаясь в богатстве и чужих повелениях. Казалось, в ней было больше воли, чем в любых других созданиях. Бурах наблюдал за ней и любил — как дочь, кой он никогда не сможет иметь. Но то не мешало ему видеть, как Нара взрослеет: как шаг становится твёрже, а волосы гуще, длиннее; не мешало баловать солнечным светом и учить звать ростки трав из земляных недр. Даниил появился в поселении, когда минул пятнадцатый год её жизни. Как будто его приглашали на праздник!.. Как всегда, он слишком выделялся из непросвещённых деревенских жителей: в одежде из искусно отделанной кожи и своих чёрных перчатках… Он встретился с Артемием серьёзным взглядом и сказал: — Соболезную. Ты засиделся на этом кусочке света. …Бурах никогда не забудет, как она кричала. Самая ужасная смерть постигает горящих заживо, но Нара, привязанная к палке в самом центре кострища, потеряла сознание, как только дым коснулся её лёгких. Большего он не видел. Данковский отправил его восвояси и выполнил свою работу. После они долго сидели вдвоём и молчали, а в деревню больше не являлся урожай. Когда кровожадный Бог не явил второе чудо после десятков новых жертвоприношений, они воздвигли ему статую, окропив её лицо кровью. И сколько бы статуй Даниил не уничтожил от злости, красные подтёки так и не отмылись со щёк настоящего Бога Жизни и Света. Так Бурах понял, что случается с чудесами.