Мороктябрь

Их встреча должна была ознаменовать продвижение в деле. Он не учёл, насколько они оба были измучены. — Вот что, Бурах, — рассеянно начал Даниил, цепляясь за измученный вид степняка. — Кровь я изучу. Понадобится несколько часов — можешь пока прилечь вон там, за ширмой. Сам выглядишь так, что не всякий мертвец позавидует. Теперь, с чувством выполненного долга и новой зацепкой, Бакалавр должен был приступить к изучению образца, да только вот… Взгляд тревожно мазнул по полу: на деревянных дощечках отпечатались капли свежей крови. — Ты ранен? — он быстро среагировал, тут же кидаясь к шкафу. — Погоди, дай минуту… Хирургические инструменты, бинты, небольшой тазик и полотенце были подготовлены в незамедлительном порядке. Дабы не терять времени даром, Данковский наполнил железную ёмкость водой из чайника, что был под рукой, — она давно успела остыть, но учёный слишком забылся в работе, чтобы выкроить время для чаепития. — Ты что это удумал, Бакалавр? — Бурах тяжело опустился на край заправленной постели и с долей какого-то искреннего, в кое-то веке весёлого интереса наблюдал за тем, как Даниил носился из стороны в сторону. Водрузив всё на тумбочку, тот повернулся к Артемию. — Показывай. — Штопать меня, что ли, собрался? Бурах склонил голову, пару секунд смотря на окровавленный рукав, а затем пренебрежительно вытер кровь о свою куртку. Тут же снял её и небрежно бросил на грязный пол у изголовья кровати. — Не поможет здесь ни иголка, ни нитка, эмшен. Чудо только, разве что. Артемий вздохнул; говорил он себе под нос: хрипло, низко и словно бы и не Данковскому вовсе. А затем принялся сам перевязывать свой несвежий, окровавленный бинт по-новой. — Ты побереги инструменты для, вон... городских, для детей. Они тебе ещё пригодятся. А я уж как-нибудь сам. Чай, знающий человек, смогу о себе позаботиться. Даниил тактично проигнорировал заляпанный паркет, носом не повёл на перспективу испачканных простыней, терпеливо закрыл глаза, когда на пол летела рабочая куртка Бураха. Но этот снисходительный тон; невыносимое степнячье упрямство вкупе с лукавым, полушутливым взглядом, пока он сам изо всех сил пытался сохранять спокойствие и действовать разумно… — Прекрати молоть чепуху. Не смея подойти ближе, Данковский с каким-то растерянным негодованием наблюдал, как его коллега перевязывает рану испачканными бинтами и несёт какую-то ересь про чудо, с совершенно спокойным выражением принятия на лице. Зоркий взгляд зацепился за проглядывающие из-под бинтов стебельки. Очередное народное средство?.. И только когда Гаруспик принялся стягивать сапоги, он опомнился. — Каких ещё детей? Бурах, ты в своём уме? Ты, чёрт возьми, один из трёх врачей в этом проклятом городе, должен понимать. Не сдержавшись, Даниил положил руку на чужое плечо, заставив поднять отстранённый взгляд мутных усталых глаз. Он и сам не знал, что хотел в них найти, только всматривался внимательно и тревожно, не обращая внимания на кровяные разводы, прилипшие к чужой коже тонкой уродливой коркой. — Покажи, Бурах. Вряд ли меня ещё можно чем-то удивить. Он не убирал настойчивой ладони с плеча ровно до того момента, пока Артемий сам — показательно и утомлённо — не протянул ему свою несчастную конечность, закатив рукав свитера. Данковский вскинул брови и удовлетворённо хмыкнул: ну вот, другое дело. Сразу же устроился рядом. — Положим, мы здесь собрались ради одной цели, — начал он, аккуратно разматывая бинты, — Победить болезнь — вот первостепенная задача. Тебе ли не знать, что потеря одного из врачей существенно затруднит нашу деятельность… — тут лоскуток за что-то зацепился, так что Данковский сделал паузу, усердно стараясь не причинить лишней боли. — Я повторюсь: ты нужен мне здоровым и... Чёрт возьми. Артемий. Что это? Под его пальцами, прямо из-под грубой израненной кожи, проклёвывались настоящие, живые ростки. Рана.. выглядела неглубокой. Немного грязной и рваной, но гораздо сильнее пугали свежие побеги, разрывающие плоть по краям и внутри пореза, прорастая откуда-то из глубины. Сглотнув подступающую к горлу тошноту, Данковский стремительно распутал оставшиеся мотки бинта и поднял глаза на Бураха, всё ещё удерживая его предплечье. Кажется, с “не удивить” он действительно поспешил. — С такими подарками мать Бодхо встречает своих сыновей дома, — хмыкнул Артемий и замолчал. Он не поднимал своих глаз, но мог чувствовать, как Бакалавр вцепился в него своим встревоженным взглядом, словно животное в плоть зубами. Ощущал, как подрагивали Данииловы пальцы на его коже, мог чувствовать чужое смятение почти физически, словно бы в этот самый момент их обоих пронизывало нечто единое, неосязаемое и невидимое. — Это болезнь, порожденная степью, эрдем. Землёй, вернее… — спокойно и рассудительно начал рассказывать Бурах. — Сказочная болезнь из степнячьего фольклора. Нас ей в детстве пугали, чтоб покладистыми росли. Да только, кто ж не проймет со временем, что все это — бред собачий? Ну вот и я не верил… А оказалось… Он аккуратно коснулся пальцем молодого стебелька, прилипшего с кровью к коже, а затем устало прикрыл глаза. — Эта трава зовется твирью. Она обычно… не молчит так страшно. Но ты ведь и так, и так не слышишь ее, верно? Трудно объяснить укладское, ойнон, но еще труднее — все это понять. Вот и не знаю, есть ли вообще смысл объяснять. Лучше тебе просто не думать об этом. Не твоя это забота. К концу чужой речи Даниил уже справился с шоком; он справился с ужасом и брезгливостью, совершенно неподобающими для врача его уровня. Но воспоминания — стойкая ассоциация, пробравшаяся в его голову ещё со времён ученичества — скреблись в груди и поднимались в трахею, отдаваясь иррациональным, животным страхом. Впрочем, симптомы, здесь конечно, не те: то были цветы, а не травы. Данковский цветы ненавидел. Всей своей душой, всеми своими настрадавшимися лёгкими, которые и по по сей день топил в никотине, только чтобы не чувствовать фантомные отзвуки распустившегося внутри букета. Он вновь перевёл взгляд на рану и вздрогнул; так тонко сердце сжало, что учёный скривился: давно отвык от такого рода эмоций. Эмпатию, жалость и сострадание — одним словом, всё, присущее человеку духовному — ему вырезали вместе с проклятыми цветками Асфоделуса, на долгое время поселившимися у него в груди. Слишком долгое, чтобы операция прошла без последствий. Он, тем не менее, никогда о последствиях не жалел. Так было... проще. Но это всё, без сомнений, ерунда. Следовало подавить смятение и успокоить это тянущее чувство в грудной клетке, что всколыхнулось сейчас совершенно ни к чему. Прав был Бурах: это степнячья сказка — не его, Бакалавра, дело. Но сказать себе было легче, чем сделать. Он несмело, чуть ли не завороженно, потянулся к пробивающейся из-под кожи твири: изучить, потрогать, узнать, что она из себя представляет — как вдруг его ладонь перехватила другая рука. Следом Даниил ощутил на себе предостерегающий, волчий взор. — Не трогай, — прохрипел Артемий. — Не надо. — Я не буду, — сорвалось с почему-то дрожащих губ. — Перевяжу только. Вымой сначала руки.