Дневник степного кота Толбо

      Мой скромный дневник!.. Наверное, еще никогда прежде мои лапы так не дрожали. Когда я вспоминаю тот бедный грязный дом, больших страшных жуков, снующих по полу, глиняную миску со сколотым краем, всякий раз нарочно оставляемую для меня пустой… мне хочется плакать громко и горько, проклиная людское коварство. Я больше никому не могу верить!.. Только любимой хозяйке, только моей славной, доброй Дэлбээ!.. И еще Октаю. И, наверное, брату хозяйки тоже, пусть он и пахнет волком. Больше никому. Никому, слышишь!..       Это случилось потому, что я всегда был доверчив; потому, что видел одно лишь добро и ласку… Люди, мой бесценный дневник, могут быть и другими. Коварными, словно змеи, и хитрыми, как верблюжьи пауки. На своей мягкой шкурке я испытал и коварство, и хитрость людские. Расскажу обо всем по порядку, хотя вспоминать это… больно. В животе начинает ужасно урчать от голода, лапы подкашиваются, а в чутких ушах — шумит…       Был обычный, ничем непримечательный день: тут, на женской половине ханского дворца, редко случается что-то такое, что может взбаламутить здешнюю тихую жизнь… Хозяйка оставила меня в комнатах одного; я слышал, как она не хотела идти — к той мер-рзкой старухе я и сам бы по доброй воле не пошел!.. — но отказаться она не могла. Слишком могущественной была та страшная высохшая женщина, слишком большую имела власть… Это всё я знал со слов хозяйки, она порою откровенничала со своими девушками… Теперь, наверное, уже и не станет… Словом, она ушла, а я остался в одиночестве посреди ее прекрасных и богатых покоев. Побродил по столу, скинул плошку с сухим брусочком чернил и погрыз немного деревянный футляр с кистями — как же хорошо точить об него зубы!.. Полистал с интересом раскрытую книгу. Хозяйка утром читала вслух мое любимое:       На углу дома несколько сливовых деревьев,       Пренебрегая холодом, одиноко цветут.       Издалека узнаешь — это не снег,       Оттого, что доносится смутный аромат…       Давно хотел поделиться с тобой этим прекрасным стихотворением, мой дневник, да все никак не получалось… Правда, красивое?.. Мне оно кажется грустным — совсем как моя славная Дэлбээ порою… Но я отвлекся. Я делаю так нарочно: знал бы ты, как не хочется вспоминать это снова!..       Двери вдруг отворились, и в комнату прошла молодая служанка. Отчего-то она была взволнована, даже испугана: я уловил тень страха в ее запахе… Она не жила с моей хозяйкой, но я знал ее: видел частенько в саду с той девушкой, которая… пролила мне на лапу огненный суп. Эта несчастная наступила на клубок совсем не нарочно, но хозяйка так тревожилась обо мне, что приказала выгнать ее из дворца, лишив жалованья. Если бы славная Дэлбээ спросила меня, что я, Толбо, думаю обо всем этом, я бы ответил, что хозяйкино повеление — уж слишком суровое… Но притом… я не хотел бы, чтобы в один ужасный день… этот жидкий огонь… пролился на лицо моей хозяйки.       Девушка помахала перед моим носом кусочком вкуснейшего мяса. Птица? Птица?.. То чудесное белое мясо степной птицы с бурыми и белыми крапчатыми перьями?.. Дай, дай, дай!..       — Хочешь?.. — ласково спросила меня коварная. Голос ее немного дрожал. Я немедленно спрыгнул со стола к ее ногам, а она — вместо того, чтоб честно угостить меня!.. — положила этот дивный кусочек на дно большой корзины, которую принесла с собой. Я люблю охотиться на вкусное мясо, все знают, мр-р!..       Не чувствуя никакого подвоха, я прыгнул в эту корзину. Только-только попробовал нежнейшее мясо, как сверху на меня… повалились какие-то тяжелые грязные тряпки. Что это? Что это?! Хозяйка!..       Крик был неслышен даже мне самому: так хорошо его заглушили этим мер-рзким тр-ряпьем!.. Я пробовал вырваться, но с каждым разом запутывался все сильней и сильнее!.. Я кричал и царапался, звал хозяйку!..       Меня никто не слышал.       Сверху раздался глухой стук крышки — и корзину понесли прочь.

***

      Хоть меня и укачивало — как тогда, в носилках, — я не сомкнул глаз. Из-за грязных тряпок я ничего не видел, а их вонь отбила мне нюх. Несли меня долго: дольше, чем в Храм, а потом затащили куда-то — я слышал, как скрипнула дверь, — и корзину самым безжалостным образом перевернули на бок. С отчаянным мявом вцепившись в тряпки, я вывалился вместе с ними на грязный земляной пол.       Я не знал, что будет дальше, мой скромный дневник, не знал, куда меня принесли и зачем, а потому для начала решил затаиться: как мама перед доброй охотой.       — Зря ты все это затеяла, Ургама́л!.. — Голос моей похитительницы звучал испуганно, невнятно и поначалу тихо. — Да, быть может, госпожа поступила с тобою несправедливо, но зачем же было решаться на кражу бедного зверька?! Ты хотела ее наказать, а наказала саму себя!.. Люди Хана Ханов перевернут весь город, заглянут в каждый угол каждого дома; его все равно найдут!.. Зачем, зачем ты только меня втянула?! Глупая же я, глупая, зачем тебя послушалась?! Великие боги!..       — Хватит кричать!.. Его не найдут, если мы будем осторожны. А ты и верно глупая: ты уже выкрала кота ханской сестры; тургауды не спросят, сама ты решилась на это или нет: тебя просто разорвут лошадьми или забьют палками до смерти. Мы носим теперь одни гуталы на двоих, милая подруга Чимэ́г. Ну-ка, поглядим на этого кота, что живет лучше многих, ест из золотых мисок и спит на бархатных подушках, тогда как честные люди голодают и трудятся, не разгибая спины!..       Все это время я сидел тихо-тихо под тряпками. Меня пугала решительность этой бывшей служанки… Я слышал в ее голосе зависть и злобу, но было… что-то еще, потаенное, глубокое, что-то, о чем она не сказала выкравшей меня подруге…       Потом я почувствовал, как меня выпутали из тряпья, в котором я успел пригреться. Бесцеремонно схватили под передние лапы — священного степного кота, любимца сестры Хана Ханов!.. — и заперли в маленькой темной комнатке.       Сперва, мой скромный дневник, я, конечно же, плакал. Много, долго, пока голос мой совсем не охрип… Еды так и не принесли, а мясо, на которое я попался так глупо, я съел еще в дороге… Небесный Кот, прошу: пусть хозяйка придет за мной поскорее!..

***

      Не знаю, сколько времени я провел в этой затхлой темноте, мой дневник. Может быть, всего одно солнце, может быть, дольше. Наверное, все-таки дольше: я слышал, как Ургамал велела бедной безвольной Чимэг оставлять для госпожи записки в саду по ночам… Писала, конечно, не она, а ее жених, ученик сборщика податей… Ургамал требовала золота и украшений, а взамен обещала вернуть меня.       Отчаянная девушка!.. Если моя славная Дэлбээ и вправду пойдет к своему брату… не сносить этой несчастной головы!..       Об этом, наверно, она совсем не думала.       В один день я услышал, как она плакала за стеной. Ургамал говорила подруге, что никогда бы не решилась на такое, не прогони ее хозяйка с позором. Теперь Ургамал не возьмут служанкой ни в один хороший дом. А Бадма́, даже если и женится на ней, не сможет прокормить ее родных. У нее старая больная мать, маленькие братья и сестры, и без денег они все умрут с голоду. Ханская сестра же ни в чем не нуждается, и, раз Ургамал лишилась теплого местечка по ее воле… она сполна стребует свое.       Чимэг же… бедная Чимэг попросила меня вернуть, пока ханскую стражу еще не отправили в город.       Ургамал на эту робкую просьбу лишь рассмеялась. Сказала, что знает госпожу Дэлбээ. Она скорее расстанется со всеми своими драгоценностями, чем позволит навредить любимцу… и ни за что не донесет Хану Ханов. Она говорила так уверенно и твердо, мой скромный дневник… как говорят только обреченные, отчаявшиеся люди.

***

      Я долго мог бы рассказывать о своих злоключениях… О том, как болел без еды мой живот: в этом бедном доме не оказалось даже проворных мышей, лишь огромные мерзкие жуки, на которых я, конечно, не стал охотиться… О том, как истово я молился Небесному Коту, умоляя спасти меня… В комнате не было окна, я не видел его лунного лика, а потому и он меня приметить не мог…       Ургамал получала ценности от моей бедной безутешной хозяйки; она хвасталась ими перед матерью и подругой, но возвращать меня не спешила…       Бежать, мой скромный дневник, помог счастливый случай. Верно, это Небесный Кот все же услышал меня!..       Один из любопытных младших братцев Ургамал зачем-то открыл дверь моего узилища. Я был слаб, но едва заметив полоску света, коснувшуюся моей морды, собрал все-все силы, что у меня остались… и побежал!.. Превратился в серо-бурую пушистую стрелу!.. В дом как раз входила девочка с тяжелыми ведрами, полными воды, я бросился ей под ноги с истошным криком — и вырвался на свободу!..       Свобода!.. Свобода!.. Свобода!..       Узкая грязная улица оглушила меня, солнце на краткий миг нещадно ослепило отвыкшие от света глаза. Домой!.. Нужно домой!.. Нужно к хозяйке!..       Не помню, уже, мой скромный дневник, как сумел я забраться на крышу одного из домов, чтобы хорошенько осмотреться и найти лучшую дорогу домой… Ханский дворец возвышался над городом словно гора со множеством острых вершин, и мне нужно было попасть к ее подножию.       По дороге я ловко стащил кусок мяса из человеческой лавки. Унес в какой-то закуток поблизости, чтобы вдалеке от чужих глаз полакомиться, вернуть себе силы… но на его чудесный запах сбежались маленькие бродячие кошки. Они попробовали отнять мою добычу, напали со всех сторон, но я распушился, показал им свои страшные длинные клыки, подобрался весь, зашипел грозно-грозно — и они с позором уползли в щели между домов, и оттуда лишь злобно сверкали глазами.       После трапезы я почувствовал в лапах прежнюю силу — такую, что с первого же раза смог запрыгнуть в низенькую медленную повозку, груженую бочками да высокими корзинами!.. Я спрятался в тенях между ними и притих.       Слава Небесному Коту!.. Повозка направлялась точно к моему дому!..       Мой скромный дневник, у меня не хватит слов, чтобы выразить всю радость от встречи с любимой хозяйкой. Я, Толбо, очень разговорчивый кот, но здесь… совершенно теряюсь. Помню, как мы оба плакали и обнимали друг друга, как я не хотел слезать с коленей Дэлбээ даже глубокой ночью…       А Чимэг… Чимэг во дворце я больше не видел.