Прочитав одиночку

Над морем висит серое мутное небо, по которому сложно понять, который сейчас час. Арсений чувствует по повисшему над водной гладью жару, что тучу вот-вот прорвет, как решето, крупными тёплыми каплями. Конечно, промокнуть — так себе перспектива, учитывая, что они вдвоём с лодочником где-то посреди нигде. Вдалеке торчит труба парохода, которая сейчас будто всасывает в себя тучу, как пылесос. Немного подташнивает, и во рту уже несколько часов стоит мерзкий кислый привкус, который Арсений пытается безуспешно сглотнуть. — Ты, эт-самое… — начинает с улыбкой усатый мужик с противоположной стороны лодки, пытаясь перекричать звук мотора. — Ты тока не пугайся, места тут глухие. Ну, хоть, эт-самое… — он шмыгает носом и смешно шевелит усами, — ты, хоть, не один будешь. Я месяца два назад такого же мальчишку отвозил. Один там и кукует, а так хоть компания будет. Чужие слова оседают пеплом в голове. Мужик за то недолгое время, пока они плывут (или идут? Они же судно), успел порядком подзаебать и получить в мыслях Арсения кличку «эт-самое», потому что ни имени, ни отчества запомнить так и не удалось. Арсений устал. Сначала он долго летел «Победой», что уже не самое приятное путешествие, потом пересел на пароход, и там его успело укачать, причем, как в плохих комедиях, Арсения тошнило за борт, а теперь вот это ещё. Все, чего Арсений сейчас хочет, — это поесть и лечь куда-нибудь, где не будет этой бесконечной водной качки. Даже, наверное, есть необязательно. Просто бы лечь и выспаться. Без стыдных воспоминаний о внезапном неконтролируемом блёве. Так вышло, что Арсений налегке. Он знал ещё до того, как сел на пароход, что связи не будет. Ну, по крайней мере обычной, так что ни о каком высокоскоростном интернете речи идти не может. Благодаря, наверное, только врождённому оптимизму и желанию получить специфический опыт Арсений не пришел в ужас от одного этого обстоятельства. Так что с собой у него только сумка со всем необходимым, а телефон лежит где-то на самом дне, ещё и на всякий случай упакованный в зип-пакет. Ну, мало ли. Мобила ему, конечно, в ближайшие месяца три не светит, но утопить последний айфон — это нихуя себе, если что. Арсений безразлично пожимает плечами на чужую фразу и оборачивается, пытаясь осмотреть пункт их назначения. Тем временем приближается береговая линия. Остров выглядит как застывший окаменелый динозавр — горный хребет возвышается так, что с берега придется задирать голову, чтобы охватить все взором. На пике торчит шпилем маяк. Он кажется крохотным, но ярко светит плавающей полосой по морю и наверняка слепит глаза капитану их микроскопического судна. Начинает накрапывать мелкий дождь. Арсений кривится и сильнее кутается в выданный в части ярко-желтый дождевик, накидывает на голову капюшон. Отстойно, но ничего не поделать. Увидев чужое равнодушие и нежелание вступать в беседу, мужик вздыхает, прокашливается и, будто ничего не говорил, застёгивает на себе похожий дождевик, только зелёный, со светоотражающими полосами на спине и руках. Арсений наблюдает за чужими действиями и отмечает, как жутко маяк подсвечивает чужое тронутое мимическими морщинами лицо, сухую от морского ветра кожу, загорелые почти до черноты кисти рук. В сравнении с его, Арсеньевой, аристократической бледностью, чужая кожа выглядит как вяленая рыба с потрескавшимися чешуйками, но это издержки профессии. Несмотря на внешнюю холодность, никакого отвращения к мужику нет: Арсений устал и хочет простого и банального лечь и ни с кем не разговаривать. К берегу их прибивает внезапно: уже успевает начаться страшный дождь, сквозь пелену которого видно только подсвеченные красными лампочками буйки. Из слов этого же мужика ясно, что эти буйки отмечают линию, за которую судам лучше не заплывать — велик риск сесть на мель. На берегу стоит фигура в таком же желтом дождевике, как у Арсения, высокая и плечистая. Попов бы рассмотрел подробнее, но дождь, кажется, заливает вообще всё, и приходится отфыркиваться: ветер сбивает капюшон, но если его затянуть шнурками, то Арсений будет похож на чихуахуа в костюмчике не по размеру. Незнакомец стоит, кстати, совсем без капюшона, только постоянно небрежно откидывает рукой падающие на глаза свисающие сосульками волосы. Мужик, завидев его, улыбается, глушит мотор и сходит на берег, тут же протягивая руку. Арсений подхватывает дорожную сумку и следует за ним, выбираясь из лодки враскоряку и наблюдая, как они обмениваются рукопожатиями. Парень в жёлтом светит улыбкой: — Здарова, Семёныч! Привёз новую рыбку? — Парень окидывает его насмешливым взглядом, а потом тут же возвращается глазами к усатому. Арсений сравнение с рыбой стоически терпит. — Дак, а то ж! Ты ж тут, эт-самое, только со своей Жужей и кукуешь, сынок. — Мужик будто расцветает, видимо, от чужого дружелюбия и смотрит на маячника по-отечески. Парень в желтом смеётся, широко раскрывая рот и демонстрируя ряд ровных зубов. Оглядевшись, Арсений видит рядом с ним такую же мокрую псину с неидентифицируемой породой, типичную смесь дворняги с «немцем», чуть меньше положенного. Пёс виляет хвостом и, кажется, не обращает на дождь никакого внимания. Арсений вскидывает голову, чтобы оценить высоту скалы. Отсюда, с берега, есть ощущение, что кто-то сверху резанул по ней ножом, как отрезают обычно торт: скала прямая и ровная, не взобраться. Камень тянется к самому небу серым гигантом. Наверняка придется обходить ее сбоку, но Арсений пока не представляет, как и куда идти. Под ногами — такая же серая унылая галька. — Как зовут тебя, принцесса? — так же ехидно спрашивает парень, стоит только Арсению поравняться с ними. Сейчас видно, что тот даже выше, чем показалось. Попову бы разозлиться на чужое предвзятое отношение, да только сил никаких нет. — Арсений, — холодно отвечает Арс, вскидывая подбородок и протягивая руку. Антон смотрит на неё секунду, поднимая брови, а потом крепко жмёт. — Значит, Сенька. — Арсений кривится. — Антон. Можно Антон Андреевич, если угодно. — Не Сенька, а Арсений. — Да хоть пресвятая Дева Мария, мне чхать, — говорит парень, продолжая в противовес улыбаться все так же открыто. Он наконец выпускает Арсову руку из крепкой горячей хватки и делает шаг назад. — У него, ясно-дело, лицо кислющее, но парень он хороший, — говорит тем временем Семёныч, и Арсения удивляет, что это он про него. Попов аж вскидывает брови от неожиданной похвалы непонятно за какие заслуги. Мужик улыбается, хлопает Антона по плечу и скомканно прощается. Они переговариваются ещё о чем-то, но Арсений уже не слушает, ему неинтересно. Дождь тем временем всё усиливается и затекает ручьями в резиновые сапоги. Арсений не сдерживает чиха. — Ну, всё, — говорит мужик, видимо, пытаясь поставить точку. — Я погнал. Не будь к нему строг, а то я тебя знаю. — Он по-отечески грозит Антону пальцем. Тот только неловко улыбается. — Да ладно-ладно, но ниче не обещаю. Мужик падает в лодку, слышится звук заводящегося мотора, и вскоре они с Антоном остаются на берегу одни. — Пошли, не-Сеня, — едко говорит Антон, и Арсений кивает ему, покрепче перехватывая ручки сумки. Галька влажная, ублюдские сапоги по ней скользят, но Антон идет уверенно, пружинистой походкой, невзирая на непогоду, так что Арсению остаётся только поспевать за чужим широким шагом. Они пересекают пляж чуть дальше, а потом тропинка начинает уходить вбок, поднимается всё выше, и идти становится тоже тяжелее. Местность не озеленённая, серые скалы только добавляют мрака и депрессивности картинке, но уже через некоторое время начинают пробиваться сквозь пелену дождя деревья и кусты, камень начинает зеленеть, но неравномерно: участки травы бросаются в глаза то тут, то там, словно пятна на далматинце. — Пустовато тут, — говорит Арсений, чтобы заполнить паузу и поделиться наблюдениями. Пейзаж действительно выглядит нетронутым, а присутствие человека угадывается только по тропе, усыпанной галькой. Антон хмыкает, равняется с ним и достаёт из кармана чуть размякшую от влаги сушку. Он бросает её Жуже, которую та с щенячьим восторгом ловит налету. Антон шмыгает и снова откидывает локоны пальцами. — Ну, это тебе и не столица. На ближайшие месяцы. — Антон дожидается ответного кивка, чтобы удостовериться в правильном выборе количества времени, и кивает тоже. — Тут только мы и никого больше. Остров кажется огромным для двоих; идут они долго и в гору, так что Арсений уже готов молиться всем богам, когда вдалеке наконец-то проглядывает крыша дома — такого же мрачного, как и всё вокруг. Теперь они идут вдоль поля с высокой травой, слева чернеет лес, стекающий вниз по плавному склону. Больше с Антоном они не разговаривают. Жужа то трусит впереди, обгоняя их, то снова равняется с Антоном и начинает виться у ног, выпрашивая сушки. Антон, хотя и бурчит на неё, каждый раз тянется в карман, чтобы достать лакомство. — Я тебе, если что, не папочка. Сюсюкаться с тобой не буду, — говорит Антон, стоит только им подойти к веранде. Он достаёт из всё того же кармана металлический портсигар и зажигалку, вынимает сигарету и закуривает, тут же выдыхая дым в сторону. Под крышей веранды прохладно, но сухо; вьётся по деревянной решетке лозами виноград. Дым стелется молочными реками под ногами, зависает во влажном воздухе. На улице темнеет все сильнее — и уже не из-за погоды, а из-за времени. Вечереет. У Антона влажные вьющиеся волосы, светлая щетина, и похож он не на ребёнка мегаполиса, как сам Арсений, а скорее на лесника-отшельника. — Если бы я искал папочку, то остался бы в столице, — язвит Арсений. Антон усмехается, снова затягиваясь. — Но я тебя понял, — говорит Арсений уже спокойнее. — Вот и славно. Антон спешно докуривает, стряхивает пепел на влажную траву у порога и бросает сигарету в пепельницу. В доме тихо и темно, слышится тиканье часов. Антон включает свет, и взору Арсения предстаёт типичная берлога с советским убранством. Оказывается, что тиканье исходит от массивных напольных часов, которым, по ощущениям, в два раза больше лет, чем самому Арсению. Чуть дальше располагается небольшой пузатый телевизор на импровизированной подставке, сколоченной явно вручную, а рядом — не то кассетный, не то DVD-плеер: с первого взгляда и не рассмотреть. Диван стоит рядом с этим убожеством и светит такой же запятнанной и подгнившей «спиной» из гипсокартона. Слева от входа — подобие кухни. Холодильник с ручкой, похожей на дверную — главный герой рассказа мамы о том, как в таком однажды заперся абстрактный мальчик и замерз насмерть, да тумбочка с электроплиткой, — на удивление, чистой и незапятнанной. Ну, и обеденный стол, за которым, дай Бог, уместится трое человек. Обстановка, конечно, удручающая, но Арсений так устал и промок, что ему плевать, что это не отельный люкс с завтраком в постель: он готов лечь прямо тут, на узорчатом ковре в прихожей. Рядом стоящий Антон стряхивает с дождевика влагу и цепляет его на гвоздь у входа, а потом стягивает резиновые сапоги. Всё, на что надеется сейчас Арсений, — это горячий душ. И что ему не придется для этого греть воду или, что ещё хуже, мыться в летнем. — Голодный? — спрашивает Антон, снимая мокрые носки и вешая их на спинку стула. Арсений внутренне морщится, но Антон, несмотря на отшельнический вид, никаких неприятных запахов не источает. А у Арсения с этим строго: нюх как у собаки. Чаще это, конечно, проклятие, а не дар. Попов прислушивается к себе и понимает, что всё же голоден. Прогулка под дождём помогла сбить ощущение подступающей тошноты после дороги, так что поесть стоило бы. — Есть такое, — пожимает плечами Арсений и тоже начинает стягивать с себя дождевик, бросив сумку на пол — она смачно грюкает. — Тут тебе не ресторан. Максимум, что я могу предложить, — тушенка с макаронами, — с усмешкой говорит Антон, направляясь к плите. Пока он возится и гремит шкафчиками, Арсений замирает на пороге. Лампочка тусклая и слегка моргает, излучает желтый неприятный свет. — Твоя спальня прямо и направо, — говорит Антон, не оборачиваясь. Видимо, почувствовал затылком чужое смятение. Арсений отмечает на Антоне простую черную футболку и камуфляжные форменные штаны. Антон так и не надел носки, так что светит изящными щиколотками. Парень как парень. Арсений кивает самому себе, подхватывает сумку и семенит вперёд, где чернеет неосвещённый коридор. Обстановка, мягко говоря, непривычная, но через некоторое время слышится стук сковороды о плиту, шуршание упаковки, видимо, с макаронами, и становится как-то менее жутко. Подумать только — он буквально на краю вселенной. Кто бы знал, что все так случится? Вот и Арсений не знал. Так вышло, что очень не вовремя Арсения исключили из универа. Ну, он, конечно, сам виноват, пропадая вместо пар на репетициях тысячи и одного театра, но всё же. Пришедшая повестка была ударом, и спустя кучу времени удалось выбить себе альтернативную службу. За эти полтора года Арсения кидало из стороны в сторону: он и санитаром в морге был, каталки с трупами возил, и за стариками закреплён был, помогал по дому, и уборщиком был, и курьером, теперь, вот, направили сюда, так как срочно нужны были руки. Арсению бы поторговаться, но осталось всего пару месяцев. Да и опыт интересный, так что не Арсению ныть. Арсений думает об этом, пока открывает дверь в спальню и щелкает выключателем. Двуспальная кровать, платяной шкаф и тумбочка. Даже штор на окне нет, а по полу вместо ковра стелется пыль. Арсений мысленно прощается со светлыми носками — ступни оставляют влажные тёмные следы. Он подходит к постели и нажимает ладонью на матрас, чтобы проверить, насколько всё плохо, но ощущается даже вполне сносно. Жить можно. Когда вещи оставлены, Арсений выходит из комнаты и двигается дальше по коридору в поисках ванной, которая обнаруживается буквально за соседней дверью. Там же висит бойлер-водогрейка, который, в отличие от всего остального, выглядит новым. Ванна уже давно не белая, а скорее серая, унитаз тоже с грязно-желтыми следами, но спасибо, что хотя бы такой — срать в лесу Арсений бы не решился даже под дулом пистолета. Мало ли, какая живность там водится и что может укусить за жопу. Убранство ванной не самое богатое, но есть машинка, причем вполне себе новая. На полке над ванной умостились флаконы бальзамов и шампуней, мыло и бритвы. Справив нужду, Арсений моет руки в ванной и вытирает их голубеньким веселым полотенцем. На кухне значительно потеплело — работает плита, и по-походному вкусно пахнет разогретой на сковороде тушенкой. Антон стоит у кривенького гарнитура, уперев пятку одной ноги в колено другой, как цапля, и усердно трёт чеснок на тёрке прямо в мясную-макаронную жижу. — Пахнет вкусно, — говорит с улыбкой Арсений, приближаясь и наверняка мешая Антону, но тот виду не подаёт — бьет маленькой пластиковой теркой прямо по боку сковороды, стряхивая чесночное пюре внутрь и тут же размешивая. — Ясен хуй, — хмыкает Антон равнодушно, тут же протягивая терку Арсению в руки. — Сполосни. Арсений поворачивается вправо и видит видавшую виды раковину. На стене — след от, видимо, прикрученной ёмкости для воды, той самой, деревенской, из которой она текла только тогда, когда нажмешь на рычажок. Сейчас её нет, но обои бугрятся и выглядят засаленно аккурат по контуру висевшей тут ранее конструкции. Теперь тут только один обычный кран, вполне новый. Арсений споласкивает терку и вытирает её полотенцем по домашней привычке. Антон, не отвлекаясь от помешивания, выдвигает ящик с приборами, и Арсений тут же кладёт тёрку туда. — Сегодня я один подежурю, так и быть, но завтрашняя ночь общая, — говорит Антон, задвигая ящик обратно. — Окей, — пожимает плечами Арсений. Странно, что Антон не тащит его на маяк сразу же и даёт отдохнуть. Антон в целом выглядит как человек, который мог бы так поступить. Арсений помнит самое первое ночное дежурство в морге: как было страшно ночевать в тесной комнатушке и ждать вызова. В онкологической больнице часто умирают, но это и не открытие — такая специфика. Так что мёртвых Арсений видел часто, но каждый раз был как первый. Помнит первое дежурство, когда профессионально-холодный Дмитрий Темурович командовал, куда поставить каталку, чтобы начать вскрытие. Отточенные движения, банки и склянки, металлические судочки со скальпелями, запах кучи разных жиж для вскрытия и бальзамирования. А тут даже как-то поспокойнее. Ужинают они молча, хотя Арсений и хвалит в процессе чужие навыки готовки. Антон на это лишь кивает, но попытку в разговор игнорирует. — Там в кладовке был комплект постельного, сам найдешь, — говорит Антон, вставая из-за стола, чтобы вымыть за собой тарелку. — Душ можешь принять, полотенца там же. Ну, и на том спасибо. Арсению кажется, что, даже вопреки своей чистоплотности, сегодня никакой душ он принимать не будет, просто ляжет и проспит часов пятнадцать кряду. — А ты? — спрашивает Арсений, имея в виду всё и ничего одновременно. — А я на маяк, он сам себя не обслужит. Антон возится, надевая уже новые сухие носки и меняя ботинки на берцы. Его подсохшие волосы вьются русыми выгоревшими колечками, падают на лоб. В кухонное окно видно веранду и подножие маяка: дождь кончился. Арсений впервые понимает, насколько же он близко к маяку — буквально рукой подать. Но всё это он, разумеется, рассмотрит завтра и в свете дня. А сейчас сил хватает только на застилание постели. Пока Арсений копается в пыльной кладовке, хлопает входная дверь, и в доме он остаётся совершенно один.

***

Сквозь сон Арсений слышит повторный хлопок двери, но уже ближе к утру — солнце пурпурно-розовым боком заглядывает в окно, не закрытое даже простеньким тюлем, поэтому, разбуженный, Арсений отслеживает звуки: кряхтение, сопение, шум воды в ванной, потом ещё один хлопок двери, собачий лай и бухтение. Помимо сладкого рассветного воздуха с привкусом йода в комнату тянет ещё и сигаретным дымом. Арсений перекатывается на другой бок, но сон не идёт. Хочется в туалет, а ещё он ощущает себя липким и потным, голова тоже как будто грязная, поэтому приходится с кряхтением встать, чтобы хотя бы справить нужду. Вчера, стоило голове коснуться хотя бы намёка на подушку, Арса ожидаемо вырубило. Сейчас в косо падающем свете особенно сильно заметны и паутина в углах, и комочки пыли на полу, и в целом бесхитростное, бедное убранство комнаты. Арсений вчера даже не переодевался — разделся до трусов и лег, лишь бы лечь. В коридоре он сталкивается с Антоном. Он уже переодет в неформенные спортивки, благоухает мылом и табачным дымом. Антон выглядит помятым и сонным, трёт глаза и зевает, а ещё смешно дёргается, увидев Арсения, и проглатывает зевок. — Бля, забыл, что теперь не один, — бурчит он, будто оправдывая внезапный испуг. — Если ты не ходишь голым, то ничего страшного, — лениво бурчит Арсений, пытаясь не сильно просыпаться. Он надеется урвать ещё немного сна, потому что тело явно просит ещё. Может, получится. — Не хожу, — отзывается Антон, но взгляд смущённо отводит. Или Арсению спросонок просто кажется чужое смущение, а нынешняя реакция — отличный знак того, что Антон теряет интерес к разговору. Впрочем, так и есть: Антон снова зевает, нажимает на ручку двери напротив и скрывается в своей спальне. Удивительно, конечно, что спален тут целых две, а не одна большая, но вдаваться в подробности строения Арсению откровенно лениво. Сходив в туалет и почистив зубы, чтобы не ощущать неприятный утренний привкус во рту, Арсений снова возвращается в спальню, чтобы доспать положенную норму, а просыпается уже к полудню, чувствуя себя гораздо лучше. Провалявшись до последнего, до победного, Арсений соскребает-таки себя с кровати и принимается за уборку, потому что срач мозолит глаза. В кладовке обнаруживаются и тряпка, и ведро, и даже жидкость для мытья окон, просроченная всего на пару месяцев, но Арсений ей это прощает. Под аккомпанемент чужого храпа из соседней спальни Арсений скрупулезно выскабливает из шкафа всю пыль и наконец-то раскладывает свои вещи — пару таких же форменных штанов, как у Антона, несколько футболок из того же комплекта, нижнее белье (слава богу, что своё, а не ублюдочное армейское), берцы, купленные самостоятельно, пижамный комплект и пару личных шорт и футболок. Там же, на дне сумки, — почти севший телефон в зиплоке, к которому Арсений по-тупому забыл зарядку. Да и при наличии электричества тот всё равно бесполезен — вверху ожидаемо горит только «нет сети». Арсений выключает телефон, чтобы не тратить батарею, бросает его обратно в сумку и запихивает все это дело на дно шкафа. Через пару часов и одну больную поясницу в комнате заметно свежеет — Арсений распахивает вымытые деревянные окна, и в помещение врываются влажный горячий воздух, крик чаек и шум волн. Пейзаж выглядит уже гораздо более жизнерадостным, чем показался вчера: макушки деревьев проходят границей между не то морем, не то небом — так и не разобрать, где одно сливается с другим. В небольшом дворике их дома Арсений рассматривает старенький покосившийся сарайчик, колодец, летний душ, который, видимо, давно не используется. Видно тропинку из всё той же гальки, которая ведёт к маяку. Рай для человека, который любит уединение. Когда Арсений наконец-то принимает душ, то вообще чувствует себя самым человечным человеком на Земле. Удивительным образом при смене обстановки оказывается, что все прочие критерии удачного утра, такие как вкусный кофе или отсутствие давки в метро, сменяются на те, что попроще. Помылся — и уже счастлив. На часах в прихожей стрелки показывают ровно четыре — ни минутой позже, ни минутой раньше. Арсений, после душа переодетый в шорты и футболку, выкатывается на веранду, стоит только натянуть кеды. Жужа встречает его виляющим хвостом и вываленным языком, но оно и понятно — жарко. Не так жарко, что сушит нос и рот, конечно, но все равно чувствуется. На перилах обнаруживаются все та же пепельница, железный портсигар с выбитым на нем якорем и зажигалка. Виноградные лозы хранят под крупными листьями сочные грозди — Арсений не сдерживается и срывает парочку спелых ягод. Жужа вьётся у ног, видимо, надеясь, что ей что-то перепадёт, но где лежат собачьи сушки, Арсений не знает. — Ну нет у меня ничего, извини, подруга, — разводит руками Арсений, но всё равно чешет её за ухом в попытке утешить. Жужа тычется мордой в ладонь, наверное, надеясь, что её обманывают. Арсений делает пару шагов с веранды, и покатая крыша уже не перекрывает вид на маяк. Он возвышается махиной над островом, рассекает небо шпилем на черепичной крыше, облюбованной чайками, сверкает стеклом световой кабины на солнце. Подниматься на маяк без Антона ссыкотно, так что Арсений просто рассматривает, хотя ему жутко интересно. У подножия маяка — такой же кирпичный домик, пока что неизвестного назначения, а рядом — что-то похожее на гараж. — Ебать, жарища, — слышит Арсений позади. Дверь со скрипом захлопывается, и Арсений оборачивается. Никакого удивления нет — кто это может быть, если не Антон? Тот потягивается, открывая взору Арса полоску голой кожи на животе с уходящей под резинку спортивок дорожкой волос. В голове крутится только «а он ничего», хотя это просто стабильный недотрах уже пускает сигнальные ракеты. А тут ещё и обстановка подходящая — почти курортная — располагает. Антон тем временем плюхается в ранее не замеченное Арсением кресло в углу и с наслаждением прикуривает, выпуская колечками дым. — Жарко, да, — кивает Арсений, отбрасывая мысли о чужой привлекательности. Антон чешет щетину, которая вот-вот перерастёт в бороду, и жмурится. Сказать как будто больше и нечего, хотя очень хочется именно поговорить. Арсений вспоминает слова Семёныча про то, что Антон тут тоже недавно. — А ты тут только два месяца? — спрашивает Арсений, снова вскакивая на веранду, чтобы скрыться от палящего солнца. — Ага, — говорит Антон, делая очередную затяжку. Немногословненько. Видя чужие поднятые в ожидании брови, он продолжает: — Я раньше на другом маяке работал, потом тут смотритель куда-то делся и меня перевели сюда. Конечно, это не прям диалог-диалог, но уже что-то. — В смысле «куда-то делся»? — спрашивает Арсений, приваливаясь к перилам. Антон достаёт из кармана штанов сушку и бросает Жуже — та ловит её на лету, смешно хрустит и чавкает, а потом ложится пузом прямо на Антонову ногу, обутую в резиновую тапочку. Антон пожимает плечами на чужой вопрос, убирая одним движением руки упавшее на лоб кудрявое колечко. — Да в душе не ебу. Может, на лодке свалил, не знаю. Но местность прочесали, ничего не нашли. Как сквозь землю. Несмотря на погожий летний день, чужие слова заставляют напрячься. То есть чисто теоретически сейчас на острове они могут быть не одни? — А ты за два месяца?.. — неуверенно начинает Арсений, пытаясь не выглядеть сумасшедшим параноиком. — Не ссы, принцесса, — говорит ехидно Антон, раздавливая бычок в пепельнице, — никого тут нет. Ну, я не видел и не слышал. Не то чтобы это добавляло энтузиазма, конечно. — А что это за строения рядом? — Арсений кивает в сторону маяка, проигнорировав «принцессу». — Генераторная и гараж. — Ну, как Арсений и предполагал. — Ты ещё увидишь всё изнутри. Они так же, как и вчера, безмолвно едят — непонятно, завтрак это или обед, — а потом Антон объявляет о желании что-нибудь посмотреть, и, как Арсений понимает, ему лучше не мешать. Антон так и остаётся в гостиной, выудив ящик с дисками откуда-то из-за угла, перебирая пластиковые коробочки. В благостном безделии Арсений идет на исследование дома, чтобы рассмотреть поближе всё, что ему на блюдечке с каёмочкой принесла жизнь. Рядом с кладовкой обнаруживается незамеченный до этого шкаф с книгами: Пушкин, Лермонтов, Киплинг. В основном стихи и художка, как из учебника литературы. В закромах шкафа Арсений даже видит спрятанную повыше «Лолиту». А предыдущий маячник, видимо, был той ещё чертовкой. Книги все как на подбор пыльные, с пожелтевшими страницами, и пахнут как школьная библиотека — вся разом. Пока Арсений перебирает литературу, ему даже чудятся запах парфюма старой библиотекарши и шуршание формуляров. На многих книгах сзади выбита какая-то смешная по нынешним меркам цена — в копейках, а год издания — задолго до рождения самого Арсения. В «Таинственном саде», который Арсений решил отложить себе и перечитать на досуге, в качестве закладки обнаруживается обрывок фотографии: полароидная фотокарточка, не потерявшая цвет и не выгоревшая на солнце, глянцевая и липкая, будто фотоаппарат её выплюнул совсем недавно, но разорванная аккурат пополам. В самом низу — пара аккуратно выведенных цифр «2» и «1», точка, а дальше — неровная линия отрыва. На фотографии — улыбающийся мужчина. Он жмурится на солнце, поправляя рукой фуражку без опознавательных знаков, и выглядит счастливым. Он повёрнут чуть вбок, будто там, слева от него, стоит кто-то ещё, и улыбается он ему или ей. На заднем плане видны ярко-голубое ясное небо и шпиль уже знакомого маяка. Арсений оглаживает фотографию пальцем по линии отрыва. Видимо, это предыдущий смотритель маяка. Он так счастлив здесь. Что же случилось? Арсений вчитывается в страницы, между которыми лежала фотография, но там ничего особенного: Мэри показывает Колину удивительный сад, но это обычная рядовая глава без пометок, которые могли бы что-то объяснить. Арсений проверяет другие книги на предмет новых фотографий или хотя бы обрывка уже найденной, но больше ничего не находит. Зато пока он методично вынимает из стеллажа книги, то видит кусок плотной обложки блокнота, и новая находка захватывает его не меньше предыдущей. Усевшись прямо на пол, Арсений вертит в руках плотный, чуть потрепанный ежедневник. Даже не открывая его, можно увидеть с торца, что страницы измятые и исписанные, да и сама обложка, некогда голубая, местами чуть темнее, чем должна быть — со следами от жирных пальцев. Так и не справившись с любопытством, Арсений открывает ежедневник и принимается читать. Первые записи не блещут развернутостью. Они сухие и содержат в себе, как правило, погоду, рацион, пересчет провизии и одно-два личных предложения. Датируются ещё прошлым летом.

01.07.20ХХ

«Штиль. Заменил лампу в световой, должно работать, как надо. Хорошая ночь, хороший день. Тушенка (говядина): -1, Фасоль (белая): -1, Бочек топлива: (неразборчиво)»

05.07.20ХХ «Облачно, без осадков. Слабый ветер, 3 балла. Ничего не произошло. Тушенка (свинина): -2 (вторая банка — Жуже, выпросила-таки), Кукуруза: -1, Бочек топлива: -1»

Почерк ровный и приятный, без помарок и зачеркиваний, с идеальным наклоном, как из прописей. Арсений даже засматривается, мысленно сравнивая его со своим — неразборчивым и кривым, с плывущими строками. Таких записей ещё много, различается только, собственно, погода и количество потребленной провизии. Арсений уверенно листает ежедневник, пытаясь найти что-то интереснее этого, пока не натыкается на следующую запись, датированную уже октябрём.

09.10.20ХХ

«Свежий ветер, 5 баллов Бофорта. Море неспокойное. Как буду забирать провизию — ума не приложу. Собирается дождь.

Сегодня у меня был Макар, новый глава береговой охраны. Нормальный мужик, свой. Осмотрел маяк, всё проверил. И рукопожатие крепкое — далеко пойдёт. Пообещал договориться насчет воды, а то я устал греть в этих сраных вёдрах».

Дальше снова пересчёт провизии. Видимо, маячник имел пунктик на структурирование всего. Что за Макар? Работает ли он сейчас? Если да, то было бы интересно расспросить его о предыдущем смотрителе. — Антон? — кричит Арсений, так и не вставая с насиженного места. Антон отзывается многозначительным «а?» с дивана. Зачитавшись, Арсений только сейчас понимает, что фоном слышит звуки какого-то боевика. — А ты дневник ведёшь? Считаешь провизию? — Не-а, только отчеты, — так же флегматично отвечает Антон. — Жрачку всегда с запасом доставляют, я даже если захочу — не смогу всё сожрать до следующей поставки. — Понятно, — говорит Арсений, не особо заботясь о том, услышал ли его Антон — тот в целом не особо разговорчивый, так что вряд ли озаботится тем, что Арсений ему не ответил. За чтением дневника время летит незаметно. Понимает это Арсений тогда, когда света из окна перестаёт хватать и чернила перед глазами плывут. — Солнце садится, поднимай зад, принцесса, — говорит Антон, внезапно оказываясь совсем рядом и похрустывая шеей. Арсений на секунду даже забывает, где находится. С течением времени в записях появляется всё больше личного. Владелец дневника рассказывает и о том, какой фильм он посмотрел сегодня до смены, и о том, как Жужа потерялась и ему пришлось искать «эту дуру» с фонарём, а она оказалась дома, и о том, как приезжали рабочие и «всё тут перерыли этим конченым буром», но «наконец-то есть вода». Так что Арсения буквально выталкивает из чужой далёкой жизни в эту, насущную, где Антон возвышается над ним скалой, уперев руки в боки. — Солнце не садится, солнце уже сидит, — говорит Арсений на автомате, хлопая ладонью по лакированным доскам пола. Антон усмехается, но ничего не отвечает, отправляясь в туалет. Со вздохом Арсений поднимается, тут же ощущая, как затекли спина и шея. Дневник он решает оставить до лучших времён, подхватывает и его, и «Таинственный сад», и идет в комнату, чтобы переодеться. В конце концов, дневник от Арсения никуда не убежит, а вот лишний раз злить Антона не хочется — тот и так бросается ехидными прозвищами. К тому же маяк тоже вполне себе интересная штуковина.

***

На улице теплый вечер, солнце практически скрылось за горизонтом, так что небо красно-оранжевое. Антон бурчит, что завтра будет ветрено. Он полностью переодет в спецовку и идет таким же спешным шагом вдоль галечной дорожки, шмыгает и чуть горбится. Арсению кажется, что Антону неуютно ему что-то показывать и чему-то учить, но работа есть работа. Арсений бы и рад, конечно, ничего не делать, но это только при условии наличия интернета, а раз уж его нет, то и выёживаться нечего. Антон открывает скрипучую дверь в техническое помещение. Пол бетонный, потрескавшийся, внутри сухо и пыльно. Собственно, весь домик взгляду и не открывается — прямо посередине, занимая добрую треть помещения, находится гигантский генератор, вдоль стены тянется стол с разномастными инструментами, а в углу стоят несколько голубых бочек с маркировкой «огнеопасно» и ручной насос. — Все, что нужно, — проверять корректность работы и заливать топливо. Ну, еще масло менять, но это моё дело, туда не лезь, — рапортует Антон, тут же переходя в «рабочий» режим — это видно на контрасте с тем утренним разнеженным Антоном, почесывающим пузо. Арсений кивает и думает о том, каким был Антон до этой затворнической жизни маячника. Где он работал? Где учился? Какая у него семья? Слева от себя Арсений нащупывает металлическую поверхность стола и опирается на него задницей, чтобы не стоять в проходе как истукан. В помещение через окно забирается теплый свет заходящего солнца, но все равно царят пыль и полумрак. Антон возится с канистрами, Арсений старается ничего не упустить в его рассказе, но мысли то и дело съезжают в сторону сравнений. Станет ли Антон таким же, как предыдущий смотритель маяка? Будет ли такое, что он от скуки переключится на ведение дневника? — Ты, конечно, вряд ли что-то запомнил, — говорит Антон, неожиданно оказываясь ближе, чем был. Арсений ждет следующее за фразой «но» или «поэтому», но этого не случается. Антон утверждает, а не спрашивает. Он тянется к столу позади Арсения за тряпкой, чтобы вытереть руки от топлива. Пахнет от него тоже специфически — аммиаком, как и пахнет, в общем-то, дизель, но к этому примешивается ещё и аромат, видимо, парфюма. У Арсения в целом нет тяги нюхать людей, все, что он чувствует, — он чувствует не по своей воле, но то, что Антон вообще пользуется парфюмом, а не моется одним-единственным куском мыла для всего тела, — неожиданность. Во всяком случае с первого взгляда о нём такого и не скажешь. Антон старательно и тщательно протирает руки, все так же без зазрения совести оставаясь в чужом личном пространстве, а потом говорит: — За этим нужно следить не только для того, чтобы маяк работал, а ещё и для того, чтобы дома были вода и свет. Он откладывает тряпку на стол и выходит, чтобы указать на незамеченный ранее провод: Арсений, видимо, так привык к городскому проводосплетению, что даже не обратил внимания. Провод тянется от этого технического помещения и до самого дома, скрываясь где-то в крыше. — От этого же генератора и насос работает. Всё, что остаётся Арсению, — это кивать. Потом Антон закрывает дверь в техничку и идет открыть массивную дверь в самом маяке — она плотная и деревянная, тяжелая даже на вид. Можно только удивляться, откуда силы в тощем, как кажется, Антоне. — А самое интересное, конечно, наверху, — улыбается Антон как-то даже нежно. Наверное, в этом есть своя романтика. — Но придется пройти этажей семь. Арсений фыркает. Семь этажей — не такая уж большая высота. — Погнали, — кивает с энтузиазмом Арсений, пытаясь не ломануться вперёд паровоза. Зудящее предвкушение, родившееся ещё днём, беснуется, так что семь этажей винтовой лестницы не кажутся чем-то существенным. Арсений заходит внутрь первым и поднимает взгляд туда, где закручивается, подобно «золотой спирали», длинная лестница с перилами. Восторженный вздох вырывается сам собой. Да, это не Собор Парижской Богоматери, нет никаких витражных окон, но свет уходящего солнца подсвечивает через оконца эту конструкцию так рельефно, что невозможно оторваться. Разумеется, чужую реакцию Антон замечает, но Арсению и нечего скрывать. Антон мягко улыбается чужой прыти и неспешно идёт к лестнице, так что приходится тоже немного притормозить. Антон на самом деле довольно странный. Он как будто неуловимо меняется, стоит только перейти от технической грязной работы к самому маяку. Хотя в целом неудивительно, что маячник любит маяк. Если бы Антон не любил работу, да ещё и умноженную на отрыв от всяческого социума, то давным-давно бы уже умотал. Сам по себе он выглядит молодо, больше тридцатки и не дашь, хоть и точного возраста Арсений и не знает. Наверное, самое время спросить. — А сколько тебе лет? — говорит Арсений, сбиваясь со счета ступеней. Несмотря на то, что маяк сам по себе довольно широкий, подъём по винту все равно оказывается немного укачивающим. — Тридцать один, — сухо отзывается Антон. — А тебе, как я понимаю, лет двадцать, — усмехается Антон, шмыгая, и тут же трёт нос ладонью. Потом кривится, видимо, почувствовав запах солярки от рук. — Двадцать три, — приосанивается Арсений, стараясь не наблюдать за чужими привычками и поведением слишком уж пристально. — Ну, я больше и не дал бы. Снова диалог сухой и не располагающий к продолжению. В любой другой ситуации Арсений принял бы это за особенность характера — может, Антон от природы неразговорчивый? — но что-то внутри противно скребёт: это он с тобой общаться не хочет, в тебе проблема. Поглощенный весь остаток пути по лестнице нелестными думами, Арсений не сразу понимает, что они пришли: ступеней выше нет — они находятся на небольшой площадке. На полу несколько ящиков, но открыт только один — в слабом свете крохотных остекленных окошек маяка видно пузатые перламутровые бочка лампочек. Пол чистый, бетонный, не пыльный и без следов грязи. Антон, видимо, заметив чужой интерес, говорит с каким-то странным смущением: — Я вчера генералил. А потом переводит взгляд на красную, выглядящую пожарной лестницу, ведущую наверх, к люку. — Давай первый, — кивает Антон, снова шмыгая, и отходит вбок. Места мало, Антон совсем не помогает, заняв самое невыгодное место, так что Арсений почти вжимается в чужую грудь плечом, пока цепляется за скользкую холодную лестницу ладонями. Не удержавшись, Арсений косится вниз, и с его положения открывается вид на ступенчатый водоворот. Да, упасть туда — так себе перспектива. Так что он плотнее вцепляется в ступени вмиг повлажневшими пальцами и толкает железный люк. Словно чердачная дверца, он распахивается от давления на него, и грохот разносится эхом, уходящим вниз. На площадке, похожей на смотровую, светло. Солнце уже полностью скрылось за горизонтом, но небо перетекает градиентом от иссиня-чёрного к розовому. Арсений пытается не кряхтеть, пока встаёт с корточек в полный рост. Вокруг — стеклянный купол, только крыша чернеет над головой. Антон же кряхтения не сдерживает, пока взбирается наверх и захлопывает за собой люк. Арсений подходит ближе к центральному механизму, рассматривает похожий на улей стеклянный купол: он состоит из множества хитро сконструированных пластин. Арсений не силён в физике, а ещё хуже разбирается в оптике, но, видимо, это сделано для того, чтобы свет не рассеивался, а наоборот — усиливался и мог пробиться сквозь дождь и туман над морем. Арсений оглаживает торцы стекла пальцем, не боясь порезаться — они гладкие и плотные, толщиной с мизинец. Не верится даже, что там внутри — обычная лампочка, одна из тех, что пылятся в ящике внизу. — Красивая штуковина, — бормочет Арсений себе под нос. Даже непонятно, с чем хочется сопоставить всю эту конструкцию. В итоге у себя в голове Арсений останавливается на одном-единственном удобоваримом сравнении: — Похожа на люстру в «Большом», такая же сверкающая. Антон хмыкает и подходит ближе, останавливаясь позади и заглядывая через плечо, — Арсений чувствует запах парфюма и слышит чужое сопение. — Я из «большого» знаю только Большого Русского Босса. — И Пимпа, — добавляет тут же со смешком Арсений, пытаясь спародировать голос. Он когда-то жестко залипал на их шоу на ютубе, но сейчас хайп прошел, так что вспоминать этих персонажей уже даже как-то странно. Арсений поднимает взгляд. Из купола световой виден потрясающий пейзаж. Самая высокая точка острова открывает взору панораму моря, стекающего глазурью для муссовых тортов к самому горизонту. Солнце, утонувшее где-то далеко-далеко, подсвечивает водную гладь желто-оранжевым светом будто изнутри, как софит. Восторженный вздох вырывается сам собой. И правда, очень красиво. — Советую не смотреть на оптику, а то будет «ауч», — выдыхает Антон откуда-то позади. Жар чужого дыхания щекочет шею, и Арсений на автомате делает шаг назад. Антон тут же опускает прохладные, чуть влажные ладони на голые плечи, не скрытые футболкой, будто тормозя его, а потом поспешно отстраняется; руки исчезают. — Осторожнее, а то столкнешь нас обоих вниз, если люк будет открыт, — хмурится Антон, но, видимо, сразу же смягчается, завидев восторг на Арсовом лице. — Извини, — мгновенно тушуется Арсений. На смену вечернему серому полумраку приходит бледное оранжевое свечение маяка — Арсений видит тень от своей руки на полу, которой раньше не было. На пробу косится на оптику, внимая Антонову предупреждению, но лампа только набирает силу, медленно ярчает с каждой секундой, а потом начинает работать механизм, пускающий её по кругу: полоска света скользит по смотровой, как прожектор, несмотря на низкий вольтаж самой лампочки. Антон стоит с противоположной стороны, облокачиваясь на небольшие кованые перила локтями. Они ему явно низкие, так что он наклоняется, чтобы упереться в конструкцию, и прогибается в пояснице. Прожекторный слепящий свет ползет по чужой фигуре, подсвечивает копну кудрей, начинающих уже торчать во все стороны: видимо, кому-то пора на встречу с ножницами. Медленно, по кругу и спиной к источнику света Арсений обходит смотровую, чтобы встать рядом. Антонов взгляд устремлён вдаль, лицо расслаблено. Если глянуть вниз, то с маяка видно галечный пляж, к которому причалила лодка вчера, но Антон смотрит только на горизонт. — О чем ты думаешь? — спрашивает Арсений на пробу, не особенно надеясь на ответ. Антон впервые за всё время расслаблен, не хмурится, выглядит умиротворенным. Услышав вопрос, он вдыхает, будто отмирая, поворачивает на секунду голову к Арсению, скользит взором по его лицу, а потом снова возвращается к морю. — Даже не знаю, — пожимает плечами он, поджимая губы. — Обычно ни о чем или сразу обо всём. — Наверное, твой самый любимый момент во всей этой работе, — предполагает Арсений, так же устремляя взгляд вдаль, где небо начинает синеть. У самого горизонта зажигаются звёзды, стоит только свету маяка развернуться — на другую часть острова, где простираются сопки и торчит острыми макушками смешанный лес. — Да, пожалуй, — говорит Антон, переминаясь с ноги на ногу. — Ощущаю себя совсем крохотным на фоне всего этого. Иногда даже жутко, когда шторм. — Антон произносит это, а потом, будто смущенный сказанным, замолкает. Пораженный чужой неожиданной откровенностью, Арсений замолкает тоже, не решаясь расспрашивать дальше. Антона крохотным назвать язык не поворачивается — он выше самого Арсения на добрых полголовы, хотя Арсений и сам далеко не карлан. — То есть ты без права сна? Или как это называется? — говорит Арсений, уводя тему в рабочее русло. «Без права сна» — это что-то из медицинских санитарных будней, когда приходилось дежурить в ночные смены. — Мы без права сна, — поправляет Антон, выделяя первое слово утвердительной интонацией. — Обычно на маяке больше одного служащего: техники всякие, слесари, ремонтники. Тогда дежурства очерёдные. Но одного я тебя точно в ночную не поставлю, не дорос ещё. Антон поворачивается к нему со смешливым выражением лица. Он явно намекает сразу и на отсутствие опыта, и на возраст. Арсений отвечает ему закатанными глазами, впрочем нисколько не обижаясь. — Антон Андреевич, где надо, я уже дорос, — шутит в ответ Арсений, наблюдая за сменой эмоций на чужом лице. Антон тут же тушуется, отводит взгляд и прокашливается. — Давай спускаться. Путь к домику они преодолевают в молчании. В темноте без слепящего дождя Арсений наконец-то видит свет маяка снаружи — от смотровой лепестками по небу расцветают полосы, рассекают небесную черноту. Маяк махиной возвышается на хребте, будто подпираемый луной сбоку — та желтеет вдалеке головкой сыра и, кажется, вот-вот упадёт, покатится по земле, как валун в фильмах «Индиана Джонс». Арсению хочется достать воображаемое лассо, раскрутить его над головой, зацепить луну и притянуть её ещё ближе, чтобы та отбрасывала яркую дорожку на водную гладь. После открывшихся видов у него абсолютное понимание всех маринистов: невозможно забыть, остаётся только запечатлевать. Умел бы он рисовать — так бы и делал. Жужа встречает их радостно виляющим хвостом. Она выглядит сонной — Арсений помнит, что она забилась под кресло на веранде ещё в пик жары, так что сейчас, видимо, только проснулась. Антон радостно треплет её между ушей, расцветает в улыбке и снова достаёт неизвестно откуда сушку. У него они что, по всем карманам распиханы? В доме они в сером свете телевизионных помех пытаются выбрать, что смотреть. Естественно, никаких новинок на ди-ви-ди не находится, но Арсений уверенно перебирает коробочки, которые пахнут и ощущаются как далёкое детство, когда мама приводила в магазин дисков и разрешала выбрать новую игру. И хотелось, конечно, побольше, поэтому в родительском доме до сих пор сгружена целая коллекция картриджей на «денди» и «сегу» с многообещающими названиями а-ля «100 игр в 1». Никогда, кстати, сотни там не было. Арсений раскладывает перед собой на полу три коробочки-финалиста, выбранные по принципу «должно быть интересно»: комедия с Джеки Чаном, «Криминальное чтиво» и «Джиперс Криперс». Антон плюхается на диван позади и забирается туда прямо с ногами. Свет в комнате погашен — так лучше видно свет маяка. Гудит где-то вдалеке работающий генератор. — Только не «Джиперса», — говорит Антон, опуская ладонь на колено, по-прежнему закованное в форменные штаны. От Антона все так же пахнет топливом, но теперь к этому запаху примешивается ещё и табачный. — Почему? — оборачивается Арсений, глядя снизу вверх, чтобы рассмотреть чужое лицо, жутковато и неровно подсвеченное. — Я его тыщу раз смотрел, — говорит Антон деланно равнодушно, но взор отводит. Арсений закатывает глаза: — Ссышь? — говорит он, уже доставая диск. — Не ссу, — фыркает Антон, пытаясь усесться вальяжно. В его движениях проглядывается резкость, ему нехарактерная. Ссыт, конечно, но строит из себя мужественного альфу. Арсений цокает, но уверенно засовывает диск в слот, а потом ди-ви-ди плеер медленно проглатывает его. — Ну, раз тыщу раз смотрел, то и ещё раз посмотришь, — говорит Арсений, складывая диски обратно в коробку, а следом плюхаясь на диван. Никакой кожей тут, естественно, и не пахнет — текстильная обивка, местами запятнанная и потемневшая, видимо, от масла или чего-то ещё. Судя по всему, за этим диваном предыдущий смотритель проводил одинокие ночи, пытаясь не уснуть. А может, и пред-предыдущий, Арсений не знает. По экрану медленно ползет заставка от «Метро-Голдвин-Мэйер» с рычащим львом. Арсений прибавляет звук безо всякого зазрения совести. Антон упрямо молчит. Вот если бы сразу признался, что, мол, да, ужасы — не моё кино, Арсений бы тут же поставил комедию, но раз так, то можно немного и понаглеть. Фильм начинается так же, как Арсений помнит, — без каких-то тревожных звоночков, парень с девушкой болтают о какой-то чепухе, но стоит только на экране появиться монструозной тачке под жуткий эмбиент, как Антон сбоку замирает статуей. Арсений пытается не коситься в сторону слишком палевно, но очень удачно совсем рядом Антон вцепляется до побелевших пальцев в колено. От фильма прошло минут семь, где две из них занимает заставка, но Антон, кажется, перестаёт даже дышать. Арсению не страшно, он часто смотрел ужасы даже в детстве, а к своим двадцати трём уже выработал иммунитет к скримерам и страшным звукам. Вот если бы эта история была про маньяка на острове и перекликалась с обстановкой, то ещё можно было бы испугаться. Совсем чуть-чуть. А так… классический хоррор да ещё и сомнительного качества. Антону, видимо, так не кажется. Арсений теряет интерес к фильму, который видел, наверное, десяток раз. Гораздо интереснее смотреть краем глаза, как Антон упрямо пялит в экран, кусает в напряжении губы, замирает на тревожных моментах, то вовсе перестаёт дышать, то, наоборот, облегченно вздыхает, когда режиссер умело сбавляет накал страстей с критической отметки до уже привычной напряженной атмосферы. А он красивый сам по себе. Не только фигурой, но ещё и приятными чертами лица. С мимическими морщинками, которые чертят тени в уголках глаз, с прямым носом, даже с неухоженной щетиной этой все равно приятный. Арсений вспоминает живой, не карикатурный смех вчерашним дождливым вечером на пляже. Антон определенно из тех людей, кого называют душой компании: это видно в жестах, мимике, в горящих глазах. Такие обычно не оказываются где-то посреди нигде, не выбирают быть без связи и людей в радиусе нескольких сотен километров вокруг, не выбирают одинокую жизнь с псом. Из телевизора вырывается натужный визг скрипки, моргает свет на Антоновом лице, и Антон в ту же секунду жмурится, хватаясь за Арсову кисть влажной от пота ладонью. В любое другое время Арсений бы, наверное, побрезговал и «фукал» на чужие прикосновения, но в эту секунду из грозного дяди Антон превращается в совсем уж мальчишку, скидывает лет пятнадцать, и этот жест выглядит как победа над чужим уверенным «да не ссу я». Арсений пытается стереть с лица улыбку, но на паузу не жмёт. — Ты чего? — говорит он деланно-равнодушно. — Просто… — Антон прокашливается, тут же возвращая руку обратно на своё колено. — Неожиданно было. Удивился. — А-а-а, — тянет понимающе Арсений. — Мы можем выключить, если хочешь. Антон мотает головой, пытаясь принять расслабленную позу, но выглядит это все равно карикатурно и неестественно. Арсений тоже располагается более удобно, подгибает под себя ногу и делает вид, что смотрит фильм. Антон ёрзает на месте: возня эта намекает на дискомфорт, но Арсению интересно, в какой момент Антон сдастся. Фильм продолжается: герои много говорят, бегают от монстра, атмосфера снова начинает закручивать пружину напряжения, и Антон, ведомый грамотной раскадровкой, закручивается тоже. Наблюдать за этим забавно, и Арсений не отказывает себе в удовольствии. В следующий раз Антон вцепляется в чужую руку, но уже не отпускает её до окончания фильма. Арсений не комментирует это, а Антон, видимо, вообще не отдаёт себе в этом отчета. От ужаса у него холодеют пальцы, но он упрямо продолжает притворяться, что никакого страха не испытывает: Арсений играл в театре — в игру Антона в жизни бы никто не поверил. На экране Джиперс Криперс в участке доедает преступника. Антон пытается зарыться в диван как можно глубже, чтобы, наверное, провалиться внутрь, в ровные ряды вероятно ржавых пружин. — Всё, вырубай, — бормочет он так тихо, что Арсений и не слышит поначалу за громким эмбиентом, так что поворачивается к нему уже полноценно, всем корпусом, а потом жмет паузу на пульте до наступления очередного скримера. Антон убирает влажную ладонь с Арсовой кисти и трёт глаза. Только сейчас Арсений замечает, что чужая рука слегка подрагивает. Язвить и насмехаться нет никакого желания — Арсений изначально и не предполагал, что все так далеко зайдёт. — Совсем пиздец? — говорит Арсений, подсаживаясь ближе, притираясь боком к чужому бедру. Арсению становится совестно, что он не был тактичнее час назад, когда настоял на фильме. Всё же сразу было ясно. Признавать этого он, конечно же, не будет, но факт есть факт. Антон кивает на реплику, но на Арсения по-прежнему не смотрит, опуская веки и откидывая голову на спинку дивана, открывая взгляду длинную шею. — Почему сразу не сказал? — спрашивает Арсений, потому что ему действительно интересно. — Ну, как-то не солидно взрослому мужику ужастиков бояться, — хмыкает Антон, постепенно расслабляясь. — Вроде, живу хер пойми где, стоило бы жизни здесь бояться, а не искусственной крови, но… Ты бы ржал. Арсений и не отрицает, что поугорал бы, но не насиловать же себя, в самом деле. — Да за кого ты меня принимаешь вообще? — вопреки мыслям спрашивает Арсений. — Думаешь, я бы не понял? Все мы чего-то боимся, это же нормально. Антон приоткрывает один глаз, видимо, чтобы оценить искренность чужих слов, но Арсений и сам знает, что выражение лица у него уверенное и безапелляционное. Антон фыркает и говорит уже просяще: — Может, включим что-то другое? Вопрос «за кого ты меня принимаешь?» так и остаётся без ответа. Наверное, за кого-то явно нехорошего. Почти обидно, конечно, но Арсений заряжает в дисковод наверняка всратую комедию и жмёт на «плэй». С Антоновым кредитом искренности, видимо, на сегодня покончено. А через пару часов, когда небо окрашивается в иссиня-черный и наступает самый темный кусок ночи, Антон отправляет его спать — Арсений так и уснул сидя, съехав по спинке во сне на чужое плечо. — Я додежурю и доложу сам. Видимо, до рассвета сон мне точно не грозит, — говорит Антон со смешком, закончив потрясывания за плечо. На экране ползут титры, и Арсений на секунду даже забывает, где он находится. В окне заметен свет маяка, ползущий по полю рядом с домом ровной полосой. Времени на часах не видно. С чего Антон такой заботливый — непонятно тоже. — Извини, меня, видимо, вырубило, — бормочет Арсений, пытаясь одновременно отлипнуть от чужого горячего плеча и сморгнуть пелену дрёмы. — Ты захрапел, стоило только пройти заставке, — говорит Антон самодовольно. Вот ведь жук. А Арсению вообще-то многого стоило не начать обстёбывать Антона за детские страхи. Арсений закатывает глаза: — Между прочим, я не храплю. А вот ты — да. В любом случае Антон настойчиво предлагает поспать нормально и буквально выталкивает Арсения в коридор. Проглотив недовольное бурчание, Арсений раздевается и падает в постель, пытаясь тут же улечься поудобнее. Ну и ладно. Ну и пожалуйста. Самое интересное он и так уже посмотрел сегодня, а дежурно отрапортовать Антон сможет по внутренней связи и без него. Арсений поворачивается к всё ещё не закрытому тюлем окну и рассматривает кусок подсвеченного неба. Атмосфера глуши совсем не давит, даже наоборот — приземляет и расслабляет. В мире может происходить сейчас что угодно, хоть трава не расти, но на острове ничего не меняется. Все то же небо, тот же шум моря, тот же маяк. К свежему ветру с запахом йода, свободно проникающему в открытую форточку, примешивается запах сигаретного дыма. Опять Антон вышел курить. Как Арсений умудрился пропустить хлопок двери? Та страшно скрипит и гремит, как её ни придерживай. Из гостиной до сих пор слышен бубнёж телевизора, и Арсений ждёт до последнего хлопок двери, который означал бы, что Антон вернулся, но этого не происходит. Потом голоса старых актёров дубляжа прерываются: Антон шлепает босыми ступнями по коридору и шумно сопит, открывается дверь в туалет и тут же закрывается. Арсений уже одной ногой проваливается в сонную черноту, так что до физики ему нет никакого дела.

***

С течением времени оказывается, что Антон довольно шумный. То ли он сдерживал эту тягу к гремению всем подряд первые пару дней, то ли так складывалось, но сейчас Арсений просыпается от грохота упавшей на пол кастрюли или сковороды. На улице ранняя рань, солнце явно только встает, так что Арсений недовольно поднимается тоже и натягивает носки. Свет из окон подсвечивает мутно-серым и так не самую богатую обстановку, так что выглядит всё уныло. Арсений зевает и отправляется на кухню, чтобы глотнуть водички и недовольно посмотреть на нарушителя своего сна. Но в кухне, совмещённой с гостиной, пусто: капает кран, тикают часы, еле слышно гудит телевизор и горит красной лампочкой, но экран черный. Никаких кастрюль и сковородок, что странно, не наблюдается ни на полу, ни даже на плите. Арсений сонно промаргивается, но картинка не меняется. Он приоткрывает входную дверь и выглядывает на улицу, где по траве ползет сизый молочный туман, но Антона там не оказывается тоже. Арсений пожимает плечами и думает о том, что, возможно, его разбудил грохот какого-нибудь садового инвентаря. Антону в принципе негде быть, кроме как на маяке или в сарае. Арсений не пытается вникать, зачем вообще в такую рань лезть в сарай, и наливает воду в кружку, а после с наслаждением прикладывается к ней губами. Пить хочется страшно: по утрам всегда почему-то сушит. Арсений ставит кружку в кривенькую сушилку и разворачивается вокруг своей оси, чтобы вернуться в постель, но останавливается прямо на пороге погружённого во тьму коридора, оглушенный неприятным предчувствием. Чувством, что что-то не так, но непонятно что. Темнота как будто не такая, как до этого, а густая и черная, плотная, кисельная. Так не было, когда он шёл в кухню, было явно светлее. Сейчас же не хватает света даже для того, чтобы увидеть дверные ручки. Осознание этого будто бы окончательно сгоняет остатки дрёмы. Арсений делает шаг назад и пытается вглядеться в черноту перед собой с другого угла. Может, это он как-то неудачно встал и заслонил весь свет? Но так не бывает. Было бы здорово щелкнуть выключателем и дать свету от лампочки под потолком рассеять тьму, но он находится с другой стороны дверной ниши, а тревожное чувство ни за что не позволит засунуть туда руку. Арсений слышит только тревожный стук сердца. Непроглядная чернота в коридоре остаётся на месте и не планирует никуда деваться, так что Арсений делает новый шаг назад, чуть не спотыкается о диван, на котором они вчера сидели. Хлопает дверь, и Арсений от неожиданности вздрагивает и оборачивается. Антон сгибается пополам и расшнуровывает берцы. — А ты чего встал? — спрашивает Антон, явно удивлённый чужому бодрствованию. — Ты ж часа полтора-два назад только ушел. Арсений сглатывает, думая, насколько абсурдно будет звучать, что сначала кто-то гремел кастрюлями, а потом он испугался темноты и не вернулся в постель. — Да так… — тянет Арсений, оборачиваясь обратно в коридор, но тот привычно светлый, а в окно в конце виден пейзаж. Там было окно. Окно, о котором Арсений забыл, хотя только благодаря ему недавно читал дневник смотрителя, опираясь спиной о книжный шкаф. Окно, которое минуту назад не давало никакого света. Мурашки ползут по позвоночнику. — Ты закрыл смену? — меняет поспешно тему Арсений, думая только о том, что смотреть ужасы было плохой идеей. Видимо, он все-таки впечатлился не меньше Антона, но не осознавал этого. — Да, там опять на дежурстве Заяц был, рассказал мне тысячу и одну историю, как у них в береговой кто-то обосрался, — говорит Антон бодрым тоном и ставит на плиту вычищенный, будто новый чайник. — Зайцы не разговаривают, чего выдумываешь, — говорит Арсений, подходя ближе и снимая с сушилки кружку, из которой только что пил. Сон точно не грозит в ближайшее время. На удивление, Антон фыркает, как еж, опуская чайный пакетик в свою и чужую кружки. — Этот очень болтливый, вы ещё познакомитесь. Арсений не спорит. Хочется улыбаться от чужой реакции, потому что хмурый Антон уже приелся, а вот стать причиной чужого смеха — это уже маленькое достижение. Тревожность, пробирающая до этого до костей и скрученного в узел желудка, отпускает.

***

В следующий раз Антон будит его рано: как потом выясняется, на часах около одиннадцати. Он стучит в комнату, но тактично не входит, оставаясь с той стороны. Недовольно цокая, Арсений встаёт и открывает дверь. Антон, с которым они пили чай буквально несколько часов назад, выглядит свежим и не сонным. Совсем не ложился, что ли? — Сейчас Макар приедет, он набрал. Хочет проверить технику, удостовериться, что всё в порядке. Ну и на тебя, видимо, посмотреть, — говорит Антон, приваливаясь к косяку двери плечом. У него чуть покрасневшие от недосыпа глаза, но он держится. Непонятно, на какой тяге. — А это прям обязательно? — делает попытку Арсений, оглядываясь на разворошенную постель. Так и манит, чертовка. Сон урывками не способствует бодрости. — Прям обязательно, — говорит Антон, осматривая собеседника с ног до головы. Арсений вспоминает, что он в одних трусах и, вероятнее всего, с утренним стояком, так что под чужим взором становится резко неуютно. Арсений пытается сделать шаг в сторону, чтобы из-за двери выглядывали только голова и плечи. Антон видит это и тянет уголок губ в усмешке. — Это физиология, ясно? — ощетинивается тут же Арсений. — Тридцать один год, а всё как мальчишка. — Я вообще молчал! — смеётся тут же Антон, меняя позу. — Жду тебя на улице. А через пятнадцать минут оказывается, что лучше бы Арсений надел шорты покороче. Солнце жарит так, что, кажется, поставь они солнечные батареи, то могли бы осветить весь остров полученной энергией, а не только маяк и хату. Арсений выходит на улицу и думает, что вот-вот задохнётся. Антон стоит на крыльце и курит, так что воздух ещё более спёртый и вонючий. Арсений морщит нос и делает шаг в сторону, задевая пяткой собачью миску. Она переворачивается и заливает водой левый кед. Антон смотрит на всё это с выражением «ебать, ты лох». Ужасно. — Погнали? — говорит он, туша сигарету. Антон идет в сторону той дороги, которой они шли, когда Арсений прибыл на остров. Жар отражается от камней, множится и печет ноги. Ощущение, что галечная дорожка — это раскалённая сковорода. Вокруг перекатывается волнами подросшая трава на поле — картинка, достойная какой-нибудь анимационной работы Миядзаки, не меньше, но сейчас Арсений только жалеет, что рядом нет никакой тени. Ещё и неприятно хлюпает в обуви. Причем ладно бы — в двух кедах сразу, так нет же. — А он не мог, там, к вечеру приехать? Или сам дойти? — канючит Арсений. — Фу, что у тебя за манеры? Гостей надо встречать! — притворно возмущается Шастун, кривясь, но потом переходит на серьёзный тон. — У него и так куча обязанностей и маяков. Как получается. Они бредут вдоль извилистой дорожки, всё сильнее отдаляясь от дома. Сейчас, когда дождь не застилает глаза и не теряется чувство пространства, оказывается, что идти не так уж и далеко — буквально за поворотом тропинка сворачивает влево и тянется вниз, по склону, к пляжу, который больше не выглядит жуткой иллюстрацией к роману о кораблекрушении. Вдали, пока они спускаются, уже видно моторную лодку, подобную той, на которой Арсения привезли. В лодке всего один человек, и Арсений предполагает, что это и есть Макар. В момент, когда они уже ступают по ровной поверхности пляжа, а вокруг скачет радостная Жужа, лодка причаливает к берегу, и Макар тянет её вперёд, чтобы та носом стояла на гальке. Он находится по колено в воде, кряхтит и матерится себе под нос. — Че, совсем ослаб на государственных харчах? — поддевает Антон, но в шутку. Макар тут же делает последний рывок, после которого лодка уже уверенно стоит на земле и нет страха, что она сама куда-то денется. — Ну, че, здорово, — громко и радостно говорит Макар, стирая пот со лба и мгновенно протягивая эту же руку для рукопожатия. Антон улыбается во все тридцать два, хватается за чужую пятерню, а потом притягивает начальника охраны для короткого объятия. Арсений стоит чуть поодаль, и Жужа, севшая прямо на мокрую кроссовку, прижимается горячим боком к ноге, вывалив язык. Прохладнее от этого, конечно, не становится. — А ты, как я понимаю, Арсений? — говорит Макар сразу, стоит только похлопать Антона по плечу. Он поворачивается лицом и тоже протягивает руку, которую Арсений жмёт. — Да, все правильно, — улыбается Арсений вежливо. — Ого, а мне не улыбался, — тянет Антон наигранно-обиженно. — Я думал, ты у нас Несмеяна. То, что Арсений так полагал поначалу про самого Антона, было негласно решено опустить. Макар переговаривается с Антоном, упоминая в рассказе каких-то их общих знакомых, и у Арсения появляется время рассмотреть гостя со всех сторон. Макар плечистый, бородатый. У него приятное располагающее лицо и действительно крепкое рукопожатие, как и говорил предыдущий смотритель. Он тоже высокий, но чуть ниже Антона, и такое количество высоких людей на один квадратный метр — неожиданность. Арсений привык к тому, что зачастую оказывался самым высоким в компании. Даже на Серёжу можно было поставить локоть, как на тумбу. Тот, конечно, такое не приветствовал, но прощал такие приколы. Интересно, как он там? Арсений узнает не скоро. Тем временем они двигаются в сторону маяка, обратно. Арсений чуть отстает от них на извилистой дорожке, потому что те взахлёб обсуждают что-то своё. Антон впервые так долго смёется и оказывается, что если уж он смеётся, то всем телом сразу: сгибается пополам, хватается за руки, оживлённо говорит и задыхается. Макар, видимо, привыкший к этому, только улыбается на это. — Ну и, короче, этот дебил дал не те координаты капитану, и тот чуть не въебался! — говорит Макар, завершая очередной рассказ. Арсению непонятно, ни о каких людях идет речь, ни о том, где именно ошибся герой рассказа, но становится сразу ясно, что Антон успокаивается и слушает эту историю уже с большим равнодушием. — Так я ещё там служил, когда это случилось, — говорит Антон, но весь серьёзнеет. — Нет, это уже после… Ну, ты помнишь, — отмахивается Макар и косится на Арсения. Перемена обстановки непонятна тоже, но все настроение как будто улетучивается, виснет напряжение из недоговоренности и из вещей, которые, видимо, надо обсудить, но не в присутствии Арсения. Остаётся только поджать губы, потому что страсть как интересно, что же такого произошло с Антоном и что это такая страшная тайна за семью печатями. — Так, я пойду отчет о провизии составлю, посчитаю всё. Арсений тебя на маяк проводит, — говорит Антон, кивая в сторону Попова. — Там всё чётко, конечно. — Да я не сомневаюсь, — кивает Макар, усмехаясь, а потом равняется с Арсением и теперь они идут вдвоём к маяку, в то время как Антон сворачивает в сторону дома, проходит мимо веранды и скрывается за поворотом. Жужа трусит за ним. Скорее всего, там подвал или что-то вроде того. К своему стыду, Арсений ещё даже не обошел дом вокруг ни разу. Макар прокашливается и заполняет неуютную паузу. — Ну, как тебе? — обводит он широким жестом все вокруг. — Ну… — тянет Арсений, пытаясь сформулироваться, а потом вздыхает. — Даже не знаю. Немного странно, но интересно. Умиротворенно, — заканчивает Арсений, придя к общему впечатлению. — Тут всегда так, — понимающе кивает Макар, переводит взгляд на маяк. — Нужно немного влиться в темп и вообще отлично будет. А как с Антоном? Вы как будто не так уж и поладили, — говорит задумчиво Макар. — Да, это так. Мне кажется, я ему не нравлюсь, — пожимает плечами Арсений. Внезапные откровенности с незнакомыми людьми — это «дайте два». Макар задумчиво поджимает губы. Потом вздыхает. — Дай ему немного времени. Может, и нравишься, — говорит Макар, а после тянет на себя массивную дверь, ведущую внутрь маяка. — Не будь к нему строг, у него с недавних пор некие проблемы с доверием. Они поднимаются по ступеням, и Арсения привычно начинает укачивать от хождения по кругу. — А почему? — спрашивает он, стирая пот с влажного лба. Если прибавить к удушающей жаре хотя бы какую-то физическую активность, то становится совсем плохо. — Прости, Арсений, не моя история — не мне её рассказывать. В световой, по ощущениям, настоящий парник. Арсений спустя секунду уже хочет раздеться догола, и единственное, что его останавливает, — это абсолютно нелогичная мысль, что если он сейчас откроет немного больше голой кожи солнцу, то оно пройдет через призму стекла и сожжет его, как ребёнок — муравья через лупу. Макар при всём при этом отточенным движением раскрывает стеклянный улей как дверцу шкафчика, а внутри, как и предполагалось, стоит совсем крохотная на фоне всей конструкции лампочка. Он что-то смотрит, трогает механизмы ниже, растирает мазут по пальцам, а потом собирает всё обратно, кивая себе под нос. Арсений наблюдает за всем этим с исследовательским интересом. — Слушай, я тут дневник прошлого смотрителя нашел, — начинает Арсений, наконец-то вспомнив, что хотел расспросить. — Руслана Викторовича? — подсказывает Макар, не отвлекаясь от осмотра лампы. — Наверное, — пожимает плечами Арсений. — Он не представлялся. — Макар кивает, намекая продолжать. — Так и не понял, что с ним случилось. — Ой, там все странно. Я и сам не понял, — говорит Макар, хлопая ладонью о ладонь, пытаясь стряхнуть какой-то невидимый мусор. — Классный был мужик, много для маяка делал. Говорят, что, мол, сбежал. Типа нашел какую-то лодку в заброшенной воинской части тут, на острове, и свалил. Но я, если честно, не верю. Не такого толка мужик был. — Даже не знал, что тут воинская часть есть, — говорит Арсений, на автомате приваливаясь спиной к перилам и складывая руки на груди, но тут же отлипает — горячо. — Да там от неё уже ниче не осталось, — машет рукой Макар. — Пара корпусов ещё советских в лесу из говна и палок. Раньше тут военная база была, но потом все забросили. Антон ещё не показывал причал? Арсений мотает головой. За последние дни у него не было возможности погулять по острову. Да и не то чтобы было прямо большое желание: вот если бы Антон что-то подобное рассказал, может, и появилось бы. — Ну, увидишь. Там причал, на котором провизию выгружают. Раньше там порт был полноценный, корабли военные причаливали. Но я это тоже из рассказов больше знаю да из документов. Потом уровень воды понизился значительно, не выгодно стало там технику держать. Ну и девяностые, перестройка. Деньги обесценились, вся хуйня. Арсений кивает. — Короче, не мог Белый свинтить. Не верю я в это, — заканчивает Макар, поднимая дверь люка, ведущего вниз. — А жена? Дети? Может, сбежал к ним? — пробует Арсений. — Да какой там, — говорит Макар, спускаясь по лестнице. — Затворником он был. Ни жены, ни детей. Голос Макара эхом отскакивает от стен маяка. — Понятно, — говорит Арсений, хотя ему не понятно вообще ничего. Но, собственно, и дневник полностью не прочитан. Когда они спускаются, то Антон уже ждёт их на веранде и курит, залипая в бумажки на колене. Видимо, перепроверяет подсчеты. Жужа, стоит ей только завидеть их, срывается на бег и падает Макару в ноги. Тот тут же мягчает, расплывается в улыбке, присаживается на одно колено. Его оранжевый жилет, наброшенный прямо на футболку, отражает солнце и слепит глаза. — Кто хорошая девочка? Это же Жу-ужа, — говорит он тем самым голосом, которым говорят только собачники со своими любимцами. Собака умудряется радостно трепать хвостом даже лёжа, чем поднимает в воздух пыль и песок, и вываливает язык от человеческих почесушек. — Короче, я думаю, всё четко, — говорит Антон, вставая с кресла. Макар резво запрыгивает на веранду, берёт в руки бумажку, тут же переворачивает на последнюю страницу и пробегается по ней глазами. Затем поднимает одновременно и взгляд, и брови. — Где я тебе возьму последних «Мстителей» на ди-ви-ди? — говорит он и тут же падает глазами обратно в список. — И «Фантастическую Четверку»… Она ж отстой. — Да хоть сам записывай, мне срать, — хмыкает Антон. — И ничего не отстой! — куксится тут же Антон. Смена эмоций — мгновенная. Даже как-то завораживает. — Ладно, так и быть, — вдыхает Макар, а потом, что неожиданно, поворачивается к Арсению. — А тебе что привезти? Арсений от внезапности вопроса хлопает глазами, но тут уже Антон вклинивается в разговор. — Этому развивашку какую-нибудь. Типа «Свинки Пеппы», — говорит Антон ехидно и смотрит прямо на Арсения, ожидая реакции. — У «этого», вообще-то, имя есть, — складывает руки на груди Арсений. — И развивашка тут больше нужна тебе! — Хорошо, Сене, — говорит Антон, выделяя имя особенной интонацией, — привези мультиков. Арсений цокает от этого детского ребячества, но Макар остаётся недвижим, будто действительно ждёт, что же скажет Арсений. Мультики, кстати, классная идея. — Что-нибудь диснеевское, если можно, — сдаётся Арсений под испытующим взглядом. Антон тут же приосанивается, почувствовав победу. — Буду учить кое-кого дружбе на примере анимированных собачек и кошечек, — заканчивает Арсений с видом собственного превосходства. Антон, судя по лицу, не обижается, а наоборот, колкость засчитывает и выглядит сейчас как Багз Банни из набившего оскомину мема. — Хоро-о-ш, — хлопает Макар Арсения по плечу, видимо, тоже признавая победу Попова в этой словесной перепалке. — Ну, если это всё, то я погнал. Не провожайте, че тут идти. Макар прощается, и теперь даже Арсению достаётся братско-мужицкое объятие на прощание. — Не скучайте тут, я свистну, когда поставка. И исчезает, будто его и не было. Даже шума моторной лодки Арсений позже не слышит.

***

Быть буквально окруженным морем в такую жару и не искупаться при этом было бы кощунством. Арсений думает об этом весь день, а потом решает всё же, что вылазка на пляж нужна и важна. Даже предлагает Антону, но тот качает головой, мол, не его это всё. Они не собачатся, между ними нет какого-то конфликта, но Антон как будто сам держит дистанцию и не хочет сближаться. История о том, что же произошло с ним такого, что от открытого человека не осталось ни следа, так и остаётся тайной за семью печатями. Спрашивать напрямую Арсений не пытается, все никак не приходится к слову, а сам Антон не горит желанием делиться. В итоге, вооружившись парой полотенец и скудным перекусом из пачки каких-то орехов, Арсений двигает в лес, чтобы пройти остров как бы насквозь. Антон говорит, что там с другой стороны нет никакой гальки, только песок. Жужа увязывается за ним, так что Антон отсыпает Арсению в рюкзак ещё и сушек из большой пачки — теперь все дно в крошках. В лесу есть вытоптанная тропа, и это видно. Она петляет между деревьями ручейком. Кипарисы и туи пронзают безоблачное небо, перекрывают солнце, так что в чаще леса царят тень и прохлада, которых так не хватает у маяка. Арсений разгребает носком кеда ковер из пожухших иголок и надеется, что найдёт дорогу обратно. Хотя, наверное, остров не такой большой, чтобы он тут прямо взял, заблудился и умер. В крайнем случае пойдет на свет маяка. Лес сам по себе живой, дышащий, и воздух тут тоже особенный — свежий и хвойный. Макушки шумят, трещат сухие ветки под ногами. Причем само насаждение выглядит настолько живым и естественным, что нет никакой мысли, что лес искусственный, высаженный человеком. По естественному не резкому склону идётся хорошо и спокойно. Жужа бежит вперёд и пытается ловить бабочек. Постепенно хвойные деревья начинают смешиваться с более привычными — каштанами и дубами, а после и вовсе исчезают, а на смену им приходят экзотические пальмы и магнолии. Приближается береговая линия. Относительно другого причала, который Арсений видел уже дважды, тут гораздо зеленее. В конце концов, следуя тропе, Арсений доходит до пляжа — желтеет сквозь деревья песок, и синеет море. Остров тут делает изгиб, образуя крохотную бухту. Конечно, для стоянки судов тут точно не место, а вот купаться наверняка здорово. Море плавно облизывает берег, и, подойдя чуть ближе и скинув кеды, Арсений может наконец намочить ноги. Совсем рядом проползает краб. Пляж пустынный — хоть раздевайся догола и устраивай нудистскую вечеринку. Впрочем, Арсений так и поступает. Расстилает полотенце, бросает на него рюкзак, в который Жужа тут же пытается ткнуться носом, и беззастенчиво скидывает одежду. Единственный человек, который мог бы его осудить, сейчас наверняка дрыхнет дома и проснётся ещё нескоро. Море после палящего солнца кажется холодным, но это по-своему здорово. Арсений медленно продвигается вперёд, а потом вздрагивает от окатывающих его брызг — Жужа тоже устремляется вперёд и плюхается в воду в прыжке. — Ну ты, блин, ваще, — говорит Арсений, смотря в честные собачьи глаза. Жуже, видимо, так же весело — она машет хвостом, стоя в воде почти по самую морду. Наверное, у неё тоже будет вечером принятие ванны с вымыванием морской соли из шерсти. Арсений в приступе иррациональной мести брызгает в собаку водой, а потом и сам уже ныряет с головой, не давая себе времени опомниться. Вода, кажущаяся поначалу холодной, через несколько минут кажется теплее парного молока. Арсений отплывает дальше, на глубину, наслаждаясь невозможностью утонуть в солёной воде. Плывётся хорошо и легко. Развернувшись, он видит, что Жужа вышла на берег и отряхивается, а потом лает в его сторону: видимо, переживает. Собака ходит вдоль берега и ворчит что-то на своём собачьем. Наверное, это что-то вроде: «Ну и куда ты, мать твою, лезешь». Арсений посмеивается мыслям. А он ещё думал, как это предыдущий смотритель разговаривает с дневником. Он тут трое суток, а уже придумывает Жуже реплики. Арсений поворачивает голову влево, прослеживая взглядом береговую линию, и вдалеке натыкается на яхту. Судя по всему, кто-то не рассчитал свой курс и очень грустно потерпел крушение. Яхта явно не новая, о чем говорит тронутый ржавчиной бок. Если бы Арсений был ближе, то обязательно рассмотрел бы подробнее, но она кажется маленькой с такого расстояния, так что никаких подробностей. С берега её тоже не увидеть — изгиб острова не позволяет. В любом случае Арсений слегка устаёт держаться на воде и гребёт к берегу. Лучше поплескаться на мели, чем действительно случайно утонуть. А ещё через час или два Арсений окончательно выползает на берег, чтобы полежать и расслабиться. Конечно, для кожи вреден ультрафиолет, но вернуться с острова без ровного загара — то ещё кощунство. Так что рюкзак под голову, вытянуть ноги и кайфовать — таков план. В итоге солнце так сильно слепит глаза, что Арсений переворачивается на живот, подставляя свету уже задницу, и упирается щекой в полотенце, до сих пор пахнущее стиральным порошком. Ровно через секунду Арсений просыпается от противного тревожного ощущения, что рядом кто-то есть. Ну, кроме Жужи, которая уползла в тень деревьев, стоило только Арсению разлечься. Но сейчас он об этом не вспоминает. Всё, что его тревожит, — это чьё-то дыхание совсем рядом. Неиронично страшно открывать глаза, чтобы оглядеться. Чья-то тень падает на спину — коже там холоднее, и это чувствуется. Боже, он же абсолютно голожопый. Арсений пытается выровнять дыхание и сердцебиение: вдруг он притворится мертвым и этот кто-то просто уйдет. Ну, как с медведями. Тем временем незнакомец, прежде стоявший, присаживается рядом с хрустом коленей. — Я знаю, что ты не спишь, — говорит незнакомец голосом Антона, и Арсений мысленно выдыхает. — Господи, ты чего так пугаешь, — говорит Арс с явным облегчением и открывает глаза. Антон выглядит как Антон — в тех же шортах и футболке, с тем же кудряшечным хаосом на голове. — Хотел посмотреть на тебя без сучьего выражения лица, — говорит Антон и привычно усмехается. Глаза у него при ближайшем рассмотрении оказываются зелёными, как болотная тина. — Это жутко, держу в курсе, — шипит Арсений, привставая на локтях. Шею неприятно ломит и приходится поводить головой из стороны в сторону, чтобы размять одеревеневшую мышцу. Солнце уже ползет к горизонту. Сколько же он спал? — У тебя жопа обгорела, держу в курсе, — говорит Антон абсолютно невпопад непонятной интонацией. Арсений и сам чувствует, как кожу стягивает. — Значит, буду её кремом мазать, че бубнить, — бурчит Арсений в ответ. — В аптечке же есть что-то от ожогов? Антон на секунду задумывается и возводит глаза наверх, пытаясь вспомнить. — Нужно посмотреть. Должно быть, но ничего не обещаю. — Отстой, — говорит Арсений. Жужа рядом хрустит сушками, засунув-таки всю морду в рюкзак, но потом с визгом отпрыгивает от него и начинает крутиться вокруг своей оси, теряя из пасти хлебные крошки, — Арсений видит вцепившегося в её хвост краба. Антон рядом молчит и не двигается с места. Арсений поворачивается к нему лицом и ловит взгляд, ползущий по плечам, спине и спускающийся ниже. Арсений может поклясться, что взгляд облизывающий, но упрекать Антона не в чем. — Ты не думаешь хотя бы минимально отвернуться там? Я хочу одеться, — начинает с наезда Арсений. — Не думаю, — говорит Антон и принципиально падает жопой в песок, упираясь руками позади себя, всем видом показывая, что никуда двигаться не планирует. Арсений пару секунд надеется на мгновенную карму, что Антон сел прямиком в какой-нибудь тропический муравейник и его покусают за жопу, но этого так и не случается. Вот ведь зараза. Со вздохом Арсений пытается оглядеться и вспомнить, куда он бросил шорты и футболку, но кучка одежды оказывается прямо за Антоном — в паре сантиметров от руки, которой тот упирается в песок. — Подай, пожалуйста, — говорит Арсений, протягивая руку. Ладно, жопа, но светить гениталиями всё же не хочется. Не в тех они отношениях. — Ого, а ты что, стесняешься? — притворно удивлённо говорит Антон, улыбаясь. — Предпочитаю показывать член в другой обстановке, — говорит Арсений, пытаясь не звучать не слишком саркастично, но не получается. Антон вздыхает и передаёт Арсению кучку шмоток, даже не удосужившись вытряхнуть из них песок. Арсений немыслимым образом изворачивается и оказывается сидящим на полотенце к Антону спиной, натягивает поспешно футболку. Трикотаж ощущается плечами как наждачка, а обгоревшие ягодицы, что ещё хуже, отдают царапающей болью при соприкосновении с полотенцем. — А ты чего вообще пришёл? — спрашивает Арсений, шипя, пока ёрзает и пытается натянуть шорты. — Побоялся, что ты тут заблудился и тебя сожрали ящерицы, — говорит Антон, и Арсений скорее чувствует, чем видит, что тот пожимает плечами. — Мило, что ты считаешь меня легкой добычей для ящериц. — Как есть. Начинается ночная смена, один куковать я не планирую. Раз уж ты тут, то страдать будем вместе. Арсений наконец-то справляется с одеждой и осознаёт, насколько же хочется скинуть с себя горящую огнём кожу. Даже нагнуться — то ещё приключение. Арсений чувствует прикосновения к ягодицам, несмотря на тонкую ткань шорт, пока сворачивает полотенце и запихивает его в рюкзак. Рюкзак за спиной нести тоже отстой. После непродолжительного кряхтения в пути Антон цокает и забирает рюкзак, тут же закидывая на плечо. Жить становится чуть легче. Они двигаются по той же тропе обратно к дому, но дорога уже значительно тяжелее, хотя и обгоревшие плечи тут ни при чем: приходится идти в гору, а в полутьме это вообще отстой. В конце концов, Антон шарится в Арсовом рюкзаке и достаёт оттуда фонарик. Это облегчает жизнь и не даёт споткнуться. Вдалеке с наступлением темноты начинает мерцать маяк. Видимо, прежде чем отправиться за Арсением, Антон залил топливо в генератор, а автоматика срабатывает по времени. Продуманно, однако. — А что там за яхта на мели? — спрашивает Арсений. — Какая-то частная. Лет пятнадцать назад кэп потерял управление. Ну, или пьяный был, я хуй знаю, — пожимает плечами Антон, уверенно рассекая наступающую тьму фонарём. — Такая буча была — пиздец. Пытались на маячника все скинуть, но не вышло. Маяк работал, это капитан — долбоёб конченый. Но это я из рассказов знаю, я тогда не работал. — А жертвы? — предполагает Арсений, отмечая, что Антону каким-то немыслимым образом даже мат идёт. Насчет яхты Арсению в голове рисуется трагичная картина как из пиратских фильмов или «Титаника». В общем, что-то романтичное с лёгкой горечью «на этом кораблекрушении я потерял любимую» или что-то в этом духе. — Да ну, ты че, какие жертвы? — развеивает романтику Антон. — Там из «страшного суда» ток разборки были и штрафы. В итоге, хозяин яхты так просел по бабкам, что даже не смог эту посудину взять на буксир. А государству дела нет. В общем, стоит там теперь, и ещё хуй знает, сколько простоит. Арсений обещает себе хотя бы раз добраться до этой яхты, чтобы побродить по каютам. Наверняка там найдётся что-нибудь интересное. Видимо, в Арсении умер исследователь. Ну или не умер. Просто прикасаться к чужой жизни очень приятно. Вернувшись домой, они ужинают, и Арсений возвращается к прочтению дневника.

***

09.12.20ХХ

«Шторм. Устал. Маяк отнимает много сил, особенно тем, что из-за слабой видимости приходится дежурить круглые сутки и заправлять это топливо вонючее.

Почти не ел. Не спал. Жужа подвывает и просится в дом. Сжалился и пустил. Мне и самому страшно, что уж говорить о ней?»

21.12.20ХХ

«Всё ещё шторм. Никогда не видел, чтобы море волновалось так долго, так ещё и в это время года. Ужасно.

Яхта потерпела крушение. Принял кучу гостей. Пока море не успокоится, им с острова никуда не деться.

Впервые увидел тебя спустя столько лет. Ты всё такая же красивая и цветущая. Застыл, как истукан: думал, просто похожи. Но нет. Это всё та же ты. Волосы, глаза, улыбка, голос.»

23.12.20ХХ

«Шторм закончился. Наконец-то могу выспаться. Прибыл корабль, чтобы забрать всех. Не думал, что буду скучать по чувству, что дом полон гостей. Вроде как, привык за два дня. Все уехали, но ты… Ты осталась.

Кажется, я счастлив. Счастлив, что ты выбрала меня, бросив буквально всё разом. Я этого не заслуживаю, но ты успокаиваешь меня, как и всегда.»

31.12.20ХХ

«Ты сидишь перед телевизором в моей спецовке и смотришь «Один дома». Ты всегда таскала мою одежду, но сейчас это ощущается как-то иначе. Жду бой курантов, чтобы загадать всё то же, что и каждый год: чтобы ты была со мной всегда. Раньше я был трусом, но сейчас я смотрю на тебя и понимаю, что готов. Ты ешь апельсины, доставленные поставкой, сок течет у тебя по рукам, и щеки красные-красные. Я помню, что у тебя аллергия, но ты всегда говоришь, что без апельсинов новый год — не новый год, так что несмотря на сыпь ешь цитрусы ящиками.»

Ого, так предыдущий смотритель был ещё и романтиком. Это приятное открытие после сухих текстов с подсчетами. Добрая душа, явно нуждающаяся в человеке рядом. Но почему он скрывал свою женщину от других? Макар не обмолвился ни словом, значит, не знал о ней. Все эти вопросы мешаются в голове в кашу. На улице стоит уже глубокая ночь, Антон в гостиной, вероятно, засыпает под бубнёж телевизора. Кожу страшно жжет, так что Арсению сон теперь показан только на животе и никак больше. Они так и не поискали мазь, так что Арсений откладывает дневник и в одних трусах, в которые переоделся после душа, шлёпает в кухню-гостиную. — Антон? — зовёт Арсений. В комнате выключен свет и только моргает экран телевизора, сменяя кадр за кадром. — Ау? — отзывается Антон, откладывая тарелку. Сегодня он открыл какую-то жутко вонючую кильку в томате, так что Арсений дал по съебам с космической скоростью. Возможно это было одной из причин, почему он вернулся к дневнику, а не остался смотреть «Сколько у тебя?» с Антоном. Прости, Крис Эванс, ты не стоишь таких жертв. Даже в одном полотенце. Да, даже без полотенца — не стоишь. — Ты не заглядывал в аптечку? — говорит Арсений, стараясь держаться подальше от рыбного эпицентра. — А, сорян. Щас, — говорит Антон, резво поднимаясь с дивана. Невиданная доброта с его стороны — так быстро реагировать на крик о помощи. Антон открывает верхний шкафчик в кухне и достаёт с полки жестяной чемоданчик с красным крестом. Он неприятно гремит, но Антон хлопает выключателем света и открывает его прямо на кухонном столе, начиная с шорохом блистеров перебирать содержимое. Арсений подходит ближе и встаёт рядом, пытаясь заглянуть внутрь. На фоне Антона, переодетого в спецовку, Арсений сам себе в трусах кажется маленьким и жалким. Да ещё и кожу буквально на всём теле неприятно тянет. — Прям от солнечных ожогов нет, но есть «Бепантен», — Антон протягивает тюбик не глядя, но в аптечке рыться не прекращает. Арсений берет крем, и Антон тут же выуживает из коробки ещё один. — И «Спасатель», но у него срок вышел. В коробке жуткая каша из всего, лекарства разложены без какой-либо системы и это странно: человек, который записывал каждый день, что он ест и в каких количествах, должен был и учет медикаментов вести. Ну да ладно. — Спасибо, — говорит Арсений и уже собирается уходить, но Антон его останавливает. — Может, помощь нужна? И вот это уже сильно страннее срача в аптечке. Да страннее вообще всего. Арсений смотрит на него пару секунд, пытаясь понять, не послышалось ли ему вообще, и за эти пару секунд понимает две вещи: нет, не послышалось, и, да, в уголке губ у Антона — томатный соус. — Э… Ну нужна, — говорит Арсений, понимая, что он просто будет вертеться как уж на сковородке, пытаясь намазать всю спину полностью, а в процессе ещё и сотрёт всё то, что нанёс, о постельное белье. А спать на жирном вообще так себе идея: у бепантена специфический запах. — Только руки вымой, от тебя воняет рыбой тухлой. Антон лишь поднимает брови, но послушно тщательно моет руки. Арсению до сих пор кажется, что это какой-то прикол. Он не умирает, в конце концов, просто заработал парочку ожогов, а Антон вообще с ним сюсюкаться не планировал. Он так и сказал в самом начале: я тебе не папочка. В итоге окончательно отсутствие шутки в этом предложении Арсений осознаёт, когда уже лежит на пузе в спальне, отвернувшись лицом к окну, а Антон капает на него из тюбика крем. И горячей коже от этого капец как холодно. Потом Арсений чувствует несмелые прикосновения чужих рук, и это почему-то ощущается очень интимно, хотя ничего особенного в этом движении нет. Антон сопит сосредоточенно над ухом, шмыгает носом, и с виду все как всегда, но что-то неуловимо меняется. Арсению одновременно и хочется разобраться, что именно изменилось, и не хочется. Антон возюкает по спине слишком долго для нанесения крема, но Арсений не протестует. Чужие прикосновения ощущаются приятно: Арсений и сам по себе тактильный, хоть и не со всеми, а сейчас, когда он уже и не помнит, в каком месяце в последний раз у него был секс, — особенно. — У тебя столько родинок, — произносит с придыханием Антон. — Я ещё на пляже заметил. — Это плохо? — спрашивает Арсений, поворачивая голову от окна к Антону. Тот осуждающим не выглядит. — Нет, скорее, удивительный факт, — говорит Антон все так же тихо. В глаза он не смотрит — только на покрытую солнечным ожогом спину. Будто там что-то могло измениться с последнего раза. — Ну ладно, — говорит Арсений. Антон продолжает елозить по спине руками, пока в конце концов не упирается в резинку боксеров. Он замирает в нерешительности с непонятным выражением лица, облизывает губы и смотрит Арсению в глаза. — Мне стоит?.. — говорит он, так и не закончив мысль, но Арсений и без слов все понимает. — Ну, раз уж взялся, — говорит Арс деланно-равнодушно, потому что «да, пожалуйста, это супер приятно» будет звучать слишком жалко. Антон будто на это и надеялся, потому что без колебаний, но медленным и осторожным движением стягивает бельё. Арсению бы постесняться, но ему так плохо и вместе с тем хорошо, что в целом уже плевать. Тем более Антон его таким уже видел, а Арсений — не дева в хиджабе, чтобы бояться посветить участком голой кожи. В момент, когда Арсений оказывается без белья, до него доходит вся ситуация в целом. А ещё чувствуется, как Антон начинает нервничать ещё сильнее, чем до этого. На ягодицу шлепается крем, и Антон растирает его одними пальцами — почти невесомо. Видимо, чужая нервозность передаётся и Арсению, так что он снова отворачивается в сторону окна и пытается ничем себя не выдать. Антон постепенно смелеет и оглаживает ягодицы уже полноценно, всей ладонью, большой и горячей. Всё, о чем думает Арсений, — это «вот бы не возбудиться», потому что ситуация весьма щекотливая. Тем временем Антон переползает ещё ниже, к бёдрам, упираясь коленом в матрас для удобства — Арсений чувствует, как прогибается кровать в этом месте. Становится ещё жарче, чем было, — ощущается, как большие пальцы проходятся под ягодицами, в том самом месте, где они переходят в бёдра. И то ли положение сейчас неоднозначное, то ли кожа, поцелованная солнцем, стала чувствительнее, но это неожиданно приятно. Арсений глубоко втягивает воздух носом, пытаясь угомонить дыхание. Этого ещё не хватало. Антон это наверняка видит и слышит, поэтому будто нарочно задерживается на этой зоне немного дольше нужного, старательно втирает крем. Арсений чувствует, что непозволительно близок к возбуждению, потому что жар стекает вниз живота и начинают гореть щёки. Антон позади тоже глубоко дышит ртом — в оглушающей тишине комнаты слышно, как он сглатывает. Арсению хочется думать, что не он один такой, что возбудился, но даже если он повернёт голову, то вряд ли увидит подтверждение. — Как тебе фильм? — говорит Арсений, прочищая горло и пытаясь хотя бы внешне выглядеть безучастным, пока Антон уже спускается к икрам. Арсению вообще казалось, что икры обгореть не могут. — Что? — говорит Антон, судя по звуку, облизывающий губы. — Фильм. Ты смотришь «Сколько у тебя?», — говорит Арсений, все же поворачиваясь в сторону Антона. Тот выглядит каким-то потерянно-завороженным. — А, да, — кивает он тут же, поворачиваясь к Арсению. Глаза у него блестят даже в тусклом свете лампы. — Фильм… Хороший. Ну, на троечку, но хороший. Диалог тупой, но это помогает хотя бы минимально сбить градус неловкости. — Кгхм, — прокашливается Антон, снова становясь на пол уже обеими ногами и как бы невзначай одергивая край футболки. — Я вроде как закончил. Не благодари, — и так же сосредоточенно накручивает крышечку на тюбик крема. — И всё равно спасибо, — говорит на автомате Арс, облизывая губы и рассматривая Антона более подробно. Тот внешне снова выглядит невозмутимым. Просто показалось, и Арсению хочется думать, что не только для него эта ситуация была волнующей? Кажется, пора бы уже хотя бы иногда начать дрочить, а то придумывает всякое. — Ладно, ты это… Если что — зови, там… — бормочет Антон, уже хватаясь за ручку двери. — Ага, — говорит тут же Арсений в ответ. Слышно шаги в коридоре, потом скрип входной двери.