Прочитав одиночку

А ещё через неделю начинается шторм. Не на шутку волнуется море, ветер пригибает макушки деревьев почти к самой земле. Жужа скулит и скребется под дверь, намекая пустить её внутрь. Чёрную тучу рассекает молния, а сразу после этого ей вторит оглушающий раскат грома. Видимо, от него Арсений и просыпается, несмотря на очередную дежурную ночь, закончившуюся пару часов назад. Антон тоже выползает из комнаты, стоит Арсению открыть свою дверь. Он выглядит всклоченным; на лице написано непонимание. Ночью небо было черным, но то, что тучи мало того, что останутся, так и ещё и прольются ливнем — никто не предполагал. Спустя секунду Антон уносится переодеваться обратно в форму и выходит из спальни, уже натягивая на себя дождевик. В руке у него спутниковый телефон, он куда-то набирает по внутренней связи. — Первый — третьему, прошу на связь, — слышит Арсений, до того как закрыть дверь и открыть другую — уже шкафа. Антон выглядит непривычно серьёзным — таким, каким не был никогда. Движения отточенные и резкие, собранные. Арсений выходит в кухню уже переодевшись, где Антон переговаривается, видимо, с диспетчером, одновременно наливая кипяток прямо в термос и бросая туда несколько пакетиков зелёного. Он угукает в телефон и потом засовывает его в карман брюк под дождевик. — Короче, расклад такой, — начинает он тут же. — На нас в ближайшие сутки-двое маяк в усиленном режиме. Круглосуточно. Жрет он топливо, как зверь. День будний, судов много. Антон переключается в режим суперсолдата, так что остаётся только кивать. — Лампы заменяем, связь держим, дизель заправляем, мне перезвонят и дадут расписание проходящих судов. Задача ясна? — Да, мой капитан, — шутливо отдаёт честь Арсений, чтобы сбить градус напряжения. Сказать, что это не работает — не сказать ничего. На улице льёт как из ведра. Антон проверяет уровень топлива в генераторной, а потом, открыв маячную дверь, становится прямо на пороге, где дождь не заливает глаза, и закуривает. Арсений за неимением альтернатив падает задницей прямо на ступени, ведущие наверх в световую, и наблюдает. У Антона красивый профиль, он хмурится и держит сигарету двумя пальцами, средним сбивая пепел, смотрит вдаль, на бушующее море, и о чем-то думает. Красивый. Даже с чуть оттопыренными ушами, с вечно сопливым носом и отсутствием манер — красивый. Арсений успел привыкнуть к нему и прикипеть к шутливым перебранкам. — Антон? — М? — отзывается он тут же, одним движением сбивая с сигареты тлеющий огонёк и оставляя окурок у порога. Видимо, потом уберет. — А чем ты занимался до того, как стал маячником? Антон на секунду задумывается — это видно. — Да, ну, всё как у всех, — пожимает он несмело плечами. — Школа, универ, девушка, то там, то сям работал. Ничего необычного. «Девушка» оседает где-то неприятно на подкорке. Значит, всё же придумал себе всё это. Дурак. — А почему маяк? Это же по сути рабский труд. Ещё и в отрыве от дома. — Много будешь знать — скоро состаришься, — натужно улыбается Антон, присаживаясь рядом и опираясь о перила спиной. Грязные берцы оставляют на бетонном полу следы. — Да ну нечестно, — канючит Арсений. — Ты можешь спросить у меня что угодно, и я отвечу. — А зачем мне это? — тянет Антон, ехидно улыбаясь. — Ты через пару месяцев вернёшься домой, будто тебя и не было. Зачем мне тебе что-то рассказывать? — Вот именно! — говорит Арсений, ухватившись за эту чужую мысль. — Я уеду через пару месяцев, так что это как попутчик в поезде: можно рассказать что угодно. — Задавай вопрос, — сдаётся Антон. — Только один, подумай хорошенько. Арсений пытается выбрать между «а с девушкой вы всё ещё вместе?» и «что такого случилось на прошлом маяке, что ты перевёлся сюда?». Побеждает второй вариант, который он и озвучивает, внимательно следя за чужой реакцией. У Антона мимика живая, и всё сразу читается. — Илья рассказал? — говорит Антон, вздыхая. — Вот ведь говнюк. А я ещё и дружу с ним, представляешь? — тут же пытается съехать с темы Антон, улыбаясь, но, увидев чужой испытующий взгляд, сдаётся. — Короче, повёл себя не так. Завёл интрижку на предыдущем маяке, а человек говном оказался. Вопрос о девушке тут же отпадает. — А разве кого-то должно ебать, кто с кем спит? Или тут правила такие — с другими сотрудниками не кувыркаться? — говорит Арсений язвительно. Почему-то кажется, что если такая ситуация сложилась, то сложилась она несправедливо. А ещё почему-то всплывает ярким кадром мысль, как он кувыркается с самим Антоном. Но это так, в порядке бреда: Антон выглядит закоренелым натуралом, так что Арсению явно не светит. — Таких правил нет, конечно, — говорит Антон горько, вертя в руке зажигалку. — Или ты там развлекался с дочкой генерала? — шутит Арсений, тоже откидываясь спиной, но уже на стену, так что они оказываются друг напротив друга. Антон колеблется, что-то взвешивает, а потом всё же отвечает: — Не с дочкой. С сыном, — и отводит взгляд, видимо, боясь реакции. Всё, о чем думает сейчас Арсений, — «ого». Просто «ого» без негативной или позитивной коннотации. — Ого, — произносит Арсений тут же. — А губа не дура, — и улыбается. Антон отмирает и всматривается в лицо напротив. — В смысле? — хмурится он, пытаясь, видимо, найти несуществующий подтекст. — Ну, не просто с каким-то парнем, а сразу с сыном генерала. Как его звали? Антон будто тут же чуть сильнее расслабляется, не завидев осуждения. — Егор. Корю себя за эту тупую ошибку каждый день. Сказать больше нечего, в общем-то. — Бывает с каждым, — пожимает плечами Арсений. Он тоже влюблялся не в тех людей. — То есть ты гей? — задаёт он вопрос в лоб. — Нет, — тут же отвечает Антон прямо и уверенно. — Он просто был на девку похож. Смазливый такой, сладкий, — Антон морщит нос от, наверное, нахлынувших воспоминаний. — Распиздел всем о том, что между нами было, и моя жизнь превратилась в ад. Ему-то ничего — кто ж генеральскому сыну хоть слово скажет? Так что я позорно бежал, как крыса с тонущего корабля. — То есть ты — би? — продолжает интересоваться Арсений. Антон в лице не меняется. — Много вопросов, мало ответов. Предпочитаю думать, что я натурал, а тот раз был единичным случаем. Арсений думает, что так не бывает. У него осознание собственной ориентации было безболезненным и без пожирания себя изнутри грустными думами. Просто принял, как факт, что ему нравятся и парни тоже, иногда даже больше девушек. И всё. Без драм. Он никогда себя не обманывал. Арсений хочет спросить что-то ещё, но спутниковый телефон заходится мелодией, так что внимание Антона тут же поглощает голос из динамика. Вот оно как.

***

Они дежурят сутки. И если сутки без сна Арсений в состоянии более или менее выдержать, то двое — большой вопрос. Море и не думает успокаиваться, гудит и шумит, с треском обрушивается на скалы. Они с Антоном уже притащили пару одеял, чтобы сидеть в генераторной и постоянно добавлять топливо. Арсений видел, как это делает Антон, уже бесчисленное количество раз. Антона явно рубит — как впоследствии выясняется, он сутки назад после ночной смены даже не ложился. Так вышло. Так что на правах человека, который явно спал на пару-тройку часов больше, Арсений отправляет Антона спать. Практически насильно, так как тот все ещё опасается оставлять Арсения одного. Но потом устало сдается, оставляет спутниковый телефон и просит разбудить, если что-то пойдет не так. Арсений сам себе обещает, что не будет так поступать — на Антона и его мешки под глазами страшно смотреть. Стоит только Антону уйти, как Арсения начинает клонить в сон тоже: подлость судьбы. В приступе безделья, всё что остаётся — бороздить комнатку шагами. Арсению кажется, что дождь не то что не прекращается, а только усиливается: капли барабанят по шиферной крыше генераторной. Арсений выглядывает на улицу, но в сером мареве видимость плохая. Изредка где-то высоко-высоко пронзает пелену дождя луч маяка. Генератор надсадно урчит и хрипит, но работает. Прежде умиротворенная атмосфера острова тает на глазах — холодно и одиноко. Обратная сторона уединения: ты за секунду становишься никому не нужным. Кораблём, который мотает в шторме. Вдалеке проглядывает желтый свет окна прихожей — наверняка Антон забыл выключить свет. А рядом с окном — черное пятно. Рассмотреть сложно, но пятно похоже на человека. Арсений даже промаргивается пару раз, думая, что ему видится это и просто глаза с недосыпа уже ебутся. Фигура будто мнется рядом со светлым окном, а потом разворачивается. Ну, или Арсению кажется, что разворачивается — он так и не понимает толком, человек ли это. Никакого лица, естественно, не видно, просто человекоподобная фигура вдалеке. Но в какой-то момент фигура начинает приближаться. Арсений делает шаг назад, в свет и теплоту генераторной. Нечто будто плывёт вдоль дорожки к маяку, и это точно не Антон: тот выше и в ярко-желтом дождевике, как на самом Арсении сейчас. Арсений сглатывает вязкую слюну, не отрывая взгляд от человека (человека ли?), а через секунду к ноге прижимается собачий бок. Сердце замирает где-то в горле от неожиданности, и Арсений делает глубокий вдох — даже не заметил, как перестал дышать, вперившись взглядом в пелену дождя. Жужа скулит, трусится мокрый хвост. В небе сверкает молния, на мгновение ослепляя вспышкой, но когда Арсений промаргивается, то никого уже не видит. На всякий случай, чтобы успокоить себя, Арсений закрывает дверь генераторной и приваливается к ней спиной. В генераторной — крохотное окошечко, в которое Арсений не заглядывает из принципа. Страх неизвестности колотится где-то в горле, сжимает спазмом лёгкие. Арсений садится прямо на пол, Жужа тут же лезет на колени, словно забывая, что уже не щенок, прижимается всем телом, и Арсений запускает руку в отдающую псиной шерсть. Как же спокойно было в морге. Там все стопроцентно мёртвые и не ходят. Так, пора успокаиваться. На острове кроме них с Антоном — никого. Никого же? Он в безопасности, с ним — сторожевой пёс, в крайнем случае на столе с инструментами можно найти что-нибудь увесистое. В оглушающей тишине раздаётся трель спутникового телефона, которая тоже пугает до чертиков. Арсений пытается совладать с непослушными руками. В голове рисуется картинка из типичного фильма ужасов: что сейчас звонит не диспетчер, а какой-нибудь маньяк или призрак. Но этого, на удивление, не происходит. — Третий — первому, прошу на связь, — слышится обманчиво бодрый голос из динамика. — Тох, ну, как вы там? — Арсений мысленно выдыхает. — Это не Тоха, — выдавливает из себя Арсений, успокаивая зашедшееся от неожиданного звонка сердце. — Нормально, живём, не спим. — А, ты новенький, — продолжает диспетчер, никак не изменившись в интонации. — Арсений, да? Арсений угукает, поглядывая в окно, но ничего страшного не происходит. — Меня Максим зовут, если что. Я чего звоню-то… Ну, во-первых, узнать, не спите ли вы там, а во-вторых, предупредить, что днём поставили все рейсы на «стоп» по вашему курсу. Так что можно будет поспать спокойно. До шести понаблюдайте, а там всё, хватит. — А щас сколько? — дрогнувшим голосом спрашивает Арсений. В этой серости они, видимо, потеряли счет времени. — Сейчас три, — отвечает тут же Максим. Еще три часа, и можно спать. Здорово. — Здорово, — говорит Арсений, думая о том, как бы не уснуть за эти три часа заточения. А что ещё страшнее — как выйти спустя три часа на улицу. — Слушай, а ты не располагаешь информацией, не причаливал ли кто-то к острову. Может, экстренно. — Щас гляну, — говорит Макс, и слышится быстрый стук клавиш. — Всё спокойно. Никаких крушений, докладов берегу. Судя по геопозиции, судов рядом нет. Арсений угукает. — Ладно, если у вас всё хорошо, то я рад. До связи. И вешает трубку. Арсений откладывает телефон на пол рядом с собой и смотрит на показатель топлива — стрелка близится к нулю. Нужно залить ещё. Пока Арсений возится, то волей-неволей поглядывает в мутное окно, но там ничего не меняется. В итоге, дрожащими руками отложив насос, Арсений подтаскивает одеяло к двери и снова садится, подперев её спиной. Спать нельзя, никакого чтива, никаких развлечений. Только горячая по сравнению со сквозняком от двери Жужа, которая только усиливает желание обнять её и провалиться в сон. А что, если эта фигура — исчезнувший предыдущий смотритель? Что если он остался на острове? Макар сказал, что просто сбежать было не в его стиле. Эти мысли почему-то только хуже делают — неизвестно чего ждать. Арсений напряжённо наглаживает собачий бок, но Жужа лишь вываливает язык и чуть ли не капает слюной на форменные штаны. На улице всё так же льёт, за шумом моря и льющей прямо с неба воды не слышно ровным счетом ничего. А потом Арсений и слышит, и чувствует громкое «бух-бух-бух» прямо в дверь позади себя. Всё тело за секунду превращается в камень. Арсений перестаёт даже дышать, только упирается носками ботинок в пол, прижимая дверь плотнее. Не издавать ни звука — затаиться, как мышь. «Бух-бух-бух» повторяется, только уже громче и напористее. Кто-то уверенно толкает дверь, но Арсений изо всех сил приваливается к ней. Заполошный стук сердца оседает где-то в горле. Арсений вскакивает, стоит только давлению на дверь ослабнуть, и хватает со стола первое, что подворачивается под руку, — накидной ключ. Длинный и ровный, то, что нужно. Арсений сразу же замахивается, чтобы опустить инструмент обидчику прямо на голову. — Если ты тут дро… — начинает голос из-за двери, стоит только ей поддаться, — чишь… — заканчивает недоумённо Антон, оглядывая открывшуюся картину. Арсений смотрит на ахуевшее лицо товарища по несчастью и расслабленно опускает ключ. — Ты хули так пугаешь? — срывается Арсений на почти истерический визг, шумно вдыхая носом. — Да кто ещё может тут, блять, быть? — не выдерживает тут же Антон: тоже злится. — А я откуда знаю?! Показалось, что у дома кто-то был, пересрал, — сдувается Арсений, опираясь на стол рукой. Пульс неприятно бьёт набатом в ушах, но ощущение опасности отступает. По крайней мере он тут не один. — Я вообще думал, что ты спишь. Кто ж знал, что ты припрёшься. — Я пытался уснуть, — более миролюбиво отвечает Антон, наверное, видя искренний испуг. — Ворочался с бока на бок, а потом решил сходить покурить. Оказалось, что тут сигареты оставил. Арсений переводит взгляд на стол и как раз там и обнаруживается портсигар с уже давно знакомым якорем. — Кого ты тут видел? — спрашивает Антон, подходя ближе, забирая из руки ключ и откладывая его на стол. — Не знаю, — выдыхает беспомощно Арсений. На Антоне — желтый дождевик, который светится даже в непроглядной пелене дождя, это уже было проверено. — Думал, может, смотритель предыдущий? — Руслан? Да как бы он тут без жрачки протянул? — говорит Антон, приваливаясь к столу бедром и складывая руки на груди. Арсений и сам понимает, что звучит глупо, но он видел то, что видел. — Ничего не пропадало из провизии, я же пересчитываю каждый месяц. Это успокаивает, но не сильно. — Максим звонил, сказал, что до шести дежурим и на боковую. — Таки «стопнули» круизы? Ну слава, блять, богу. В такой шторм видами не понаслаждаешься. Антон тут же поднимает к глазам наручные часы и сверяется со временем. — Два часа с копейками осталось. Вместе посидим. Арсений благодарно кивает, в последний раз выглядывает на улицу, но там спокойно: светится по-прежнему окно в прихожей, а помимо него ничего и не видно. А часа через три, залив топливо и переведя лампу обратно в режим энергосбережения, они заваливаются домой. Арсений настаивает, чтобы Антон закрыл дверь на ключ, прежде чем они лягут, и Антон не спорит. Может быть, тоже боится. Несмотря на рассветный час, на улице всё ещё темно — туча висит прямо над островом. — А если я покурить захочу, тоже не открывать? — шутит Антон. — Кури прямо здесь, ты же так делаешь, — пожимает плечами Арсений, вспомнив, что когда-то не слышал даже хлопка двери, а вот удушающий запах дыма — чувствовал. — Я? — уточняет Антон, вскинув брови. — Я всегда на улице курю, я же не свинья. — Да ладно тебе, — машет устало Арсений рукой, скидывая влажноватые берцы. — Я иногда не слышу, чтобы ты выходил. — Нет, серьёзно, — говорит Антон и вглядывается в лицо напротив. Выглядит честным. Арсений пожимает плечами, не думая спорить. Эта сегодняшняя нервотрёпка и недосып высосали все соки. Хочется просто лечь. Антон разувается, выуживает из кармана телефон и докладывает обстановку. Арсений не слушает даже: гладит Жужу, сердобольно пущенную в дом, по макушке, и плетётся попить воды. Спать, только спать, и ничего больше.

***

На улице глубокая безоблачная ночь, воздух сладкий-сладкий, стрекочут цикады. Лес вдалеке недвижим, будто нарисованный, застывший дешёвым два-дэшным спрайтом. Арсений долго всматривается, но ветра нет и никакого движения — тоже. Пролитой на джинсы хлоркой выцветает на небе млечный путь: детище чьего-то хэндмэйда, посыпанное сверху блёстками. Почему-то Арсений без Антона, и это странно. Маяк привычно горит вдалеке, словно сценическая пушка. Арсений оборачивается вокруг себя, но место он не узнаёт — дома рядом нет. К горлу почему-то подступает нервозная тошнота. Как он тут оказался? Впереди чернеет автомобильная колея, неухоженная и явно прокатанная давно. В руках даже нет фонаря, так что все, что остаётся, — это следовать ей. У Арсения из ориентиров только маяк, в сторону которого, как он надеется, ведёт пыльная дорога. Идти тяжело. Арсений пытается ускориться, но будто что-то оттягивает обратно. С обеих сторон только поле с непривычно высокой травой, так что как только Арсений ступает на дорогу, то в видимости оказывается лишь зелёный коридор, да чернеет над головой звёздное небо. Трава похожа на осоку: она цепляет ноги и оставляет кровавые царапины. Почему он здесь? Он же ложился в постель, стоило им только отчитаться. Да и на улице шторм. Арсений точно знает, что не лунатил никогда и вряд ли сейчас начал. Мысли путаются. Позади слышится шорох. Арсений останавливается на секунду, чтобы прислушаться, но треск не прекращается, только усиливается. Сглотнув, Арсений наконец оборачивается, но позади никого. Нужно продолжать идти. Нужно вернуться домой. Арсений, превозмогая себя, ускоряется, но тропинка начинает сужаться, хотя не должна — это же автомобильная колея, в конце концов! И тем не менее тропа становится всё уже, лезущую в лицо траву приходится отодвигать руками, поэтому в конце концов Арсений начинает оставлять за собой кровавые следы — они чернеют на химозно-зелёной поросли. Единственное, что крутится в голове — «когда же уже это кончится», но трава, кажется, прибавляет в высоте, становится гуще, плотнее, впереди нет просвета и только луч маяка рассекает небо над головой. В итоге Арсений выдыхается, останавливается и оборачивается, чтобы попытаться найти глазами точку, где несколько минут назад нашел себя. А потом с ужасом осознаёт, что не видит дороги позади. Вообще. Никакой. Прямо на глазах трава смыкается, стекает с краёв на дорожку, по которой Арсений ступал совсем недавно. Ужас застревает в горле и даёт толчок к движению вперёд. Арсений чувствует себя неудачливым героем, попавшим в древнюю египетскую ловушку со сжимающимися стенами. Во всяком случае желание жить у него примерно такое же сильное, как и у героев подобного кино. Всё, что остаётся, — это идти дальше, не обращая внимания на саднящие ладони и подступающие слёзы. Ужас пронзает тело, Арсению хочется просить о помощи, только вот не у кого. Он один. Совершенно, абсолютно один. Сквозь траву он видит просвет, а в нём — белый кирпич маяка и массивную дверь. Хочется сделать последний рывок, но тропинка впереди тут же схлопывается, превращается в плотную недвижимую стену. В панике Арсений отчаянно пытается раздвинуть листья, снова режется, и оборачивается. Позади с мерным непрерывным шорохом зарастает путь к отступлению. Арсений смотрит на это с ужасом, но уйти не может: некуда. Слёзы отчаяния текут по щекам, Арсений размазывает их окровавленными ладонями и не сдерживает всхлипа, садясь прямо на землю. Он один. Один. Один. Арсений просыпается в холодном поту в кровати. Сердце колотится где-то в горле, лоб покрыт испариной, и, кажется, даже простыни насквозь мокрые. В панике Арсений оглядывает комнату, но здесь всё по-прежнему: тумбочка, закрытый шкаф, дождь за окном. Дверь тоже плотно прикрыта. Ничего пугающего, но на эмоциях от кошмара Арсений на всякий случай больно щиплет себя за руку, чтобы точно удостовериться, что сон не дал петлю. Арсений садится, набрасывает на себя одеяло, чтобы сквозняк не облизывал мокрую спину, и судорожно ищет ногами домашние тапки. Щёки стягивают подсохшие дорожки слёз, так что он трёт их ладонями. Комната давит, будто сжимается, как та кошмарная тропа, страх клокочет в горле. Арсений понимает, что вряд ли уснёт снова: во всяком случае — один. Тактично он стучится в комнату напротив и слышит сонное «входи». В пасмурном полумраке не разобрать детально обстановку, но Антона ясно видно: тот привстал на кровати и трёт глаз свободной рукой. — Арс, что случилось? — говорит он хриплым ото сна голосом, а потом прокашливается. — Я могу поспать с тобой? — спрашивает Арсений прямо в лоб. Ему не стыдно, ужас забивает собой все остальные эмоции. Сердце всё ещё противно колотится, и потеют ладони. — Да, конечно, — говорит Антон, немного поражённый чужой прямотой. У него на лице написано непонимание, но он так же решительно кивает, не задавая вопросов. — Я постараюсь тебя не потревожить, просто… — говорит Арсений, а потом обреченно плюхается задницей прямо на край кровати, все так же завёрнутый в одеяло, как в кокон. Неожиданно подступают непрошенные слезы от осознания, каким же жалким он выглядит в чужих глазах. — Кошмары? — несмело спрашивает Антон, отползая по матрасу в сторону и освобождая место. С него привычно быстро сходит сонливость — видимо, отработанный за время работы навык. — Мне тоже снились, — делится Антон в попытке поддержать, но интонация отстранённая, холодная. — Сегодня? — спрашивает Арсений. Ноги начинают подмерзать и хочется залезть под одеяло. — Нет, когда только приехал, — говорит Антон, с кряхтением взбивая соседнюю подушку. — Даже сонные параличи ловил. Это атмосфера острова, ты привыкнешь. Арсений кивает не в силах спорить. В комнате Антона более обжито и уютно. Стоит на тумбочке кружка с водой, лежат снятые на ночь часы и отбрасывают блик от циферблатного стекла, в углу — сейф. Вероятнее всего, с оружием. Антон постоянно говорит, что он сам себе начальник, охранник и дворник. Из щели между створок шкафа торчит рукав дождевика. Аккуратисту Арсению бы встать и поправить это недоразумение, но в одной этой детали, наверное, весь Антон: закрытый с виду, но семафорящий желтым пятном с надписью «если я буду нужен — только приоткрой дверь». — Ложишься? — спрашивает недовольно Антон, откидываясь на подушку, и Арсений тут же осторожно устраивается на выделенной ему стороне, накрываясь одеялом по самые плечи. — Извини, что я так ворвался, — говорит Арсений, вздыхая. Атмосфера комнаты и присутствие человека рядом немного сбивают градус напряжения. — Всё в порядке, — говорит Антон и отворачивается. — Только чур без обнимашек. — Обещаю, никаких обнимашек, — говорит тут же Арсений, нервно хихикнув с серьёзного тона голоса и одновременно с этим с уменьшительно-ласкательных форм слов. Сосредоточившись взглядом на чужой спине, скрытой под синей футболкой с цифрой семнадцать, Арсений уже через несколько минут начинает проваливаться в дрёму. А потом чувствует, как его прямо поверх одеяла сгребают в объятие. Антон горячий, у него тяжелые конечности для его внешней худобы, и сопит он, кажется, ещё громче, чем когда бодрствует. Арсений аж сам замирает: сердце делает кульбит. Видимо, у Антона механизм «из сна в бодрствование и обратно» отработан до секунды, потому что тот явно спит, причмокивая губами. А ещё его лицо непозволительно близко — Арсений рассматривает пухлые губы, след от подушки на щеке, чувствует запах дезодоранта и, вероятно, самого Антона, но шевелиться не рискует, чтобы не разбудить. Под уютное сопение отрубиться оказывается ещё проще.

***

Когда Арсений просыпается от жары, то обнаруживает себя укрытым двумя одеялами в чужой постели. В комнате гораздо светлее — рассосались плотные тучи и в окно виден кусочек светло-серого неба. Наверняка оно плюётся моросью, как пульверизатор. Никакого ливня, лишь шум волн, бьющихся о берег и скалы, но к этому звуку Арсений уже привык. Кошмар отдаёт горьким привкусом не на языке, а глубоко в горле. Сейчас, практически при свете дня, Арсений понимает, что ничего особенно страшного в том сне не было, лишь удущающее чувство одиночества, брошенности, беспомощности. Отвратительно. Судя по звукам, Антон что-то готовит. К тому же, сосредоточившись, Арсений улавливает и запах. Кажется, это снова макароны с тушенкой. Желудок заходится жалобным воем. Кажется, он не ел целые сутки, так что не удивительно, что его так быстро срубило. У организма просто не было энергии продолжать жить жизнь. Постель пахнет Антоном тоже, но это закономерно. Арсений утыкается носом в подушку и чувствует это наиболее отчетливо. Видимо, то, что изначально Арсений принял за парфюм, — естественный запах. Приятный. Антон вообще хорошо пахнет. Как бы ни хотелось поваляться подольше, голод не тётка, так что Арсений откидывает с глаз спутанную отросшую челку и с кряхтением встаёт с кровати. Тело ломит, но не из-за матраса, а, что вероятнее, из-за сна в одном положении. У Арсения всегда так: с кем бы он ни спал в одной постели, всегда старается не потревожить чужой сон и вообще делать вид, что его тут нет. Даже дышит тише обычного, хотя это абсурдно и вряд ли чужое дыхание вообще может помешать. Помимо еды организм, очевидно, требует поссать и помыться: ночью он весь пропотел. Так что Арсений не медлит и возвращается в свою комнату за сменным нижним бельём и одеждой, а потом шлёпает в ванную. А после ещё и загружает в барабан стирку. В прошлый раз это делал Антон, но сейчас Арсений хочет сделать это в каком-то приступе… благодарности, что ли? Уже значительно посвежев, он выходит в кухню, чтобы застать Антона, помешивающего в сковороде макаронное жужево. Арсений бы в жизни не подумал, что это будет вкусным, но факт есть факт. То ли у Антона явный поварской талант, то ли вдали от цивилизации и на природе всё кажется вкуснее. — Нужна помощь? — улыбается Арсений, подходя ближе. — Ого! Какие люди! — удивляется притворно Антон. — А я уж думал, графскую особу нужно будет будить, — привычно беззлобно язвит он тут же и откидывает мизинцем непослушный локон со лба, так и не выпустив деревянную лопатку из руки. — В последний раз меня будили минетом, так что милости просим, — говорит Арсений, чтобы подразниться, хотя это и неправда. В последний раз его будили будильником, а потом быстро, но вежливо выпроводили из квартиры. Так себе утро было, но Арсений и не рассчитывал на любовь с первого секса. Антон на эту фразу так же притворно кривится. — Без конфетно-букетного периода не сосу, — говорит он и хмыкает, видимо, сам себе. — Но тут же ни конфет, ни букетов! — возмущается Арсений, приняв правила шутливой перепалки. — Невозможные условия. А за одеяло, кстати, спасибо, очень мило. Антон тем временем раскладывает макароны на тарелки, нарезает помидоры, хотя уши у него трогательно алеют. — То, что я тебе рассказал о себе, на самом деле, не повод для шуток, — говорит Антон, морща нос. — Так я и не шучу! — говорит Арсений с той же театральной интонацией. Но потом смягчается, увидев обращённый на него недовольный взгляд. — Камон, расслабься. Я нормально отношусь. Я бы даже сказал, что просто отношусь. Так что не парься. И утаскивает с тарелки дольку помидора. Антон провожает руку нечитаемым взглядом, вздыхает, наверное, принимая информацию к сведению, а потом ставит на стол тарелки, кружки с заваренным чаем и целлофановый кулёк с каким-то печеньем. — Сегодня плановая замена лампочки, так что едим быстро, пока снова не потемнело. Антон откидывается на ножках стула, чтобы заглянуть на циферблат напольных часов и кивнуть самому себе. У него на запястье часы, о которых он, очевидно, забыл. Арсений нетерпеливо накидывается на еду, не желая откладывать, а не из-за того, что время не терпит. А потом ещё и добавляет себе макарон из засаленной сковороды, так что к моменту, когда Антон доедает, хочется снова лечь и не шевелиться. — Всё, погнали, — говорит Антон, сгружая посуду в раковину и вытирая кистью жирные губы. Арсений не спорит, только накидывает так и оставшийся висеть в прихожей дождевик на плечи, обувается в высохшие за время сна берцы и выходит на прохладную и свежую веранду. Жужа тут же вскакивает с насиженного места и принимается тереться о ноги, Антон бросает ей сушку. Чуть поодаль Арсений видит вылизанную дочиста тарелку. — Ты её кормил? — задаёт Арсений резонный вопрос. — Ясен перец, — хмыкает Антон, прикуривая, а потом пружинисто двигается вдоль влажной тропинки к подножию маяка. По небу сложно понять, который час, но пока что светло, маяк не отбрасывает луч света, видимо, сенсоры считают, что видимость достаточная и без маяка. Внутри маяка сухо и сумрачно, дорогу они преодолевают в молчании. Двигаться из-за съеденного тяжело, но Арсений старательный, он справляется. А прямо перед выходом к световой Антон снова просит его лезть первым, мол, лампочка целее будет, если её передать из рук в руки. Пока взбирается, Арсений слышит звон, похожий на звук перебираемых ёлочных игрушек в коробке. У бабушки был таких целый ящик — советские, жутко дорогие и коллекционные. Он как-то разбил одну, долго валил вину на кота, но мама ругала почему-то все равно его. Ёлочные игрушки снова возвращают воспоминаниями к дневнику. Как там маячник и его возлюбленная? Как они встретили Новый Год? Впрочем, надолго задуматься не удаётся. С миссией под кодовым названием «только не разъеби» Арсений справляется отлично. Антон его, правда, не хвалит, только кряхтит, взбираясь по лестнице, как дед, а потом начинает, как и Макар, раскручивать линзу, чтобы добраться до патрона. Арсений отдаёт Антону в руку лампочку, забирает, видимо, уже негодную, выкрученную пару секунд назад, и смотрит вдаль, где бушует стихия. Из-за стеклянного купола, в котором они находятся, возникает ощущение, что ты паришь прямо над водой и вот-вот упадёшь. Море бьётся о скалу под ними, раскачивает маяк так, что колени подгибаются. Разумеется, волна никак не может раскачать маяк, это скорее его, Арсения, качает от картинки. На автоматизме он делает шаг назад, упирается краем пятки в предательскую пустоту незакрытого люка. Сердце от неожиданности делает кульбит, отработавшая своё лампочка летит вниз из разжавшихся пальцев, но Антон тут же хватает Арсения за руку и притягивает к себе. Сквозь шум волн слышится хруст стекла — лампочка приземляется на бетонный пол внизу. Арсений утыкается носом в скользкий капюшон дождевика и судорожно вздыхает, ощущая руку у себя на спине. — Вот, об этом я и говорил, — вздыхает Антон над ухом. Прямо перед глазами Арсения — бьющаяся заполошно венка. — Так, надо было закрывать! — вскидывается Арсений, поднимая взгляд и поджимая губы. Односекундный инфаркт был успешно пережит, так что осталась только злость, да и та от испуга. — Так надо под ноги смотреть, епта, — отвечает той же интонации Антон, отступая и оттопыривая нижнюю губу. — Сам не закрыл люк, так ещё и мне предъявил. Нихуя себе, — разводит беспомощно руками Арсений. Вот ведь. Мало Арсению вечерних испугов и ночных кошмаров. Щас ещё Антон прибавит вполне реальную угрозу жизни и всё. Спасибо, отлично съездил поработать. Арсений заводится, видимо, больше от общей нервотрёпки, хотя обычно вполне уверенно пишет в резюме «стрессоустойчивый», потому что это действительно так. В рот он ебал этот жуткий остров. Пару дней было весело, неделю было весело, но это уже ни в какие ворота. Видимо, Антон видит это, вздыхает, меняется в лице, становясь мягче и спокойнее. В его виде больше нет напряжения. — Сильно испугался? — миролюбиво спрашивает он, беря Арсения за плечо и отводя чуть дальше от провала люка. — Меня этот остров с ума сводит, — выдыхает порывисто Арсений, послушно отступая, но всё равно мельком заглядывая в люк, где вьётся спираль Фибоначчи. Приходится сглотнуть удушающий ком. Он чуть было не полетел туда, вниз. — Не понимаю, как ты тут спишь вообще. Тени какие-то, скрипы, кошмары уродские. — Это моя терапия, — ведёт плечами Антон, а потом закусывает губу: видимо, сказал не подумав. — Терапия? — тут же переключается Арсений. — Если ты имеешь в виду остров, то это как раз карательная медицина. Антон вздыхает, упирается поясницей о перила позади себя и складывает на груди руки. — Я устал. От себя. Я бы даже сказал, меня от себя тошнит. — Он морщит нос. Арсений буквально кожей чувствует, что прерви он его сейчас — вообще больше ничего не узнает, поэтому послушно замолкает, ожидая продолжения. Антон собирается с мыслями, видимо, пытаясь сформулироваться. — Помнишь, ты спрашивал, почему маяки? — Арсений кивает. — Изначально, думал, что тут будет проще держать себя в руках. У меня была девушка. Умная, красивая, нежная, добрая… — Антон делает паузу, тяжело сглатывает. — А я этого не ценил. Вечно хуйню творил, срывался и ехал кого-то снять. Кого-то симпатичного и на одну ночь. Да, я говорил, что случай был единичный, но это не правда. Каждый раз думал, что это последний. Что нужно ценить то, что имею, это же идеальная жизнь, но… Так и не смог. Думал, что сберегу отношения, работая вахтами на маяке, в мужицком коллективе, успею по ней соскучиться, и всё встанет на круги своя, — Антон выделяет «мужицком» нарочито брутальной интонацией, но потом продолжает более мягко и тоскливо, почти обречённо, — а потом подвернулся Егор. Стал первым, кто не на один раз и чьё имя я вообще знал. Арсений слушает, медленно перемещаясь ближе, чтобы встать рядом. Антон снова делает паузу, барабанит пальцами по перилам, но Арсений терпеливо ждет, зная, что это не конец истории. — А когда всё по пизде пошло, решил, что быть в одиночестве, наверное, моя тема… Быть нормальным я не могу, больно никому делать не хочу. И срываться снова — тоже. Наверное, одиночить на маяке — идеальный для меня выбор. И во всей его речи Арсений улавливает помимо горечи какую-то крохотную надежду на то, что так будет не всегда. Не всегда ему одиночить. — Хочешь моё мнение? — спрашивает Арсений сочувствующим тоном. И он действительно сочувствует, хотя и не ощущал этого на своей шкуре. — Ну, давай, сэмпай, научи меня, — переключается на натужный шутливый тон Антон, складывая ладони вместе по японскому этикету. — Тебе бы меньше загоняться, — говорит Арсений, поднимая взгляд в черноту крыши, но его тут же прерывают. — А вы точно психолог? — пытается едко шутить Антон. Арсений цокает, закатывая глаза, и тыкает его в бочину локтем. — Ауч. — А ещё — научиться слушать, — говорит Арсений, впрочем ничуть не обижаясь. — Я серьёзно. Это как с диетами: перестанешь зацикливаться и ограничивать себя — и не будет никаких срывов. Просто прими сам факт влечения к мужикам и станет легче. — Всё у тебя просто, — качает головой Антон неуверенно. — Я не так воспитан. Маменька всё ещё ждёт внуков. — Моя тоже, — кивает Арсений, и это чистая правда. Он не делал никакого каминг-аута и пока не собирается. Мало ли что изменится? Встретит он вдруг женщину своей мечты и всё. — Но между чужими ожиданиями и собой я выбираю себя. — Откуда ж ты такой вумный? — коверкает слова Антон, ухмыляясь. — Я впервые кому-то это рассказываю, так что… Всё равно, спасибо, — и хлопает по плечу. И это ебать какой сдвиг в их отношениях на самом деле. — Кстати, всё хотел спросить, — начинает Арсений, хотя это совсем не кстати и просто перевод темы. — А куда ты дел вещи предыдущего смотрителя? — На чердак закинул, — тут же возвращается Антон в привычный эмоциональный диапазон: слегка флегматичный. Перестаёт перебирать шнурки на капюшоне и барабанить пальцами. — Там много всякого хлама. Если хочешь — можешь покопаться. Арсений хочет. Очень хочет. Но вряд ли сегодня, потому что на улице снова незаметно темнеет, и свет начинает теплиться внутри линзы, а значит вот-вот появится плотный световой луч. — Давай, пора валить, пока не ослепли нахрен, — говорит Антон, непринуждённо отталкивается от перил и делает шаг в сторону люка. Арсений, как верный пёс, следует за ним.

***

Чердачная дверь открывается и с грохотом приземляется на пол. В свете фонарика заметно, как поднимается пыль и витает потом хлопьями в воздухе. Арсений, не сдержавшись, чихает. Чердак погружен во тьму, выглядит действительно захламленным, приходится низко пригибаться, чтобы вообще перемещаться. Арсений взбирается туда и чуть было не бьётся затылком. Видно провод с патроном для лампочки, рядом выключатель, но сколько бы Арсений им ни щёлкал — безрезультатно. Крохотное чердачное окошко такое пыльное, что уличный свет не пропускает вообще, хотя Арсений специально выбрал такое время, когда светло. В итоге, кое-как отбросив мысли о пауках и крысах, Арсений сгибается в три погибели и движется вперёд, подсвечивая себе путь фонариком. — Всё окей? — спрашивает Антон снизу. Он держал лестницу, пока Арсений по ней взбирался. — Гуд, — отзывается Арсений. Антон снизу угукает, а потом его шаги отдаляются — уходит смотреть «Друзей», которых чудом откопал в коробке без названия. Арсений на пробу пружинит на полу, пытаясь понять, насколько хлипкая вся эта конструкция, но пол не прогибается, только слегка поскрипывает досками. То, что на чердаке творится срач, понятно с первого же взгляда: вокруг разбросаны объемные тюки из простыней, коробки, обувь. Что внутри — не ясно, но Арсений открывает парочку, чтобы убедиться, что ничего интересного: дырявая одежда, видавшие виды боты, которые бабуля в деревне обычно называла "чунями", куртки. В коробках находятся и старые инструменты, и книги, и советские радиоприёмники, вряд ли тут работающие. Лежит почти у самого входа замотанная в плёнку искусственная ёлка, будто живых ёлок вокруг растёт мало. Арсений хмыкает, засовывая нос в очередную коробку чуть поодаль от неё, и ожидаемо находит там ёлочные игрушки. Видимо, чем ближе к двери — тем «свежее» вещи, использовались они совсем недавно. Продвинувшись чуть дальше, Арсений натыкается взглядом на полароид. Видимо, тот самый, которым было сделано то фото. Открыв его, Арсений видит, что в счетчике кадров осталось ещё три снимка. Удивительно, что тот вообще всё ещё работает. Арсений откладывает камеру ближе к выходу, чтобы не забыть забрать её с собой. Будет здорово сделать пару-тройку снимков, прежде чем он уедет отсюда. Память, всё-таки! В самом конце комнаты, прямо под тусклым окном чердака, стоит сундук. Деревянный, резной и наверняка тяжеленный. Арсений не представляет человека, который справился бы в одиночку с тем, чтобы затащить его наверх. Крышка не поддаётся, и только потом Арсений замечает навесной кодовый замок. Какие к черту кодовые замки в этой глуши? Арсений крутит цифры и так и эдак, но замок на то и существует, чтобы защищать содержимое. В итоге, хмыкнув себе под нос, Арсений бросает эту затею, оставаясь один на один с разгорающимся азартом. Тайна сундука, видимо, останется пока только тайной. Арсений протирает стекло найденной на полу тряпкой, чтобы пустить хотя бы немного света в комнату. Не сказать, чтобы это сильно помогло, конечно. В пыли и коробках Арсений замечает вроде бы непримечательный чемоданчик, но стоит только подойти ближе и открыть его, как в нем сразу же узнаётся патефон. Название слегка вытерлось, но «дружба» прекрасно читается на эмблеме. Справа — ручка заводного механизма, а посередине — место для пластинки. Арсений не знает, какого он года выпуска, но только надеется, что он рабочий. Рядом — коробка с любовно сложенными пластинками. Там же, в самом углу чердака — детская кроватка, которая, судя по тому как далеко она стоит, была тут ещё до прошлого смотрителя. На полу возле кроватки — шелуха лака, лежит рядом наждачка, а на ощупь дерево оказывается сухим и зашкуренным. В тюках — чуть поодаль от кроватки — обнаруживаются такие же старые детские вещи: ползунки, ботиночки, кофточки, панамки. Арсений находит даже платья и сарафаны, явно взрослые. В остальном, помимо уже известных находок, Арсения ничего больше не интересует. Так что, так и не удовлетворившись результатом поисков, Арсений подхватывает с пола отложенный фонарик и думает уже уходить, как прямо у самого выхода обнаруживается сверкающая цепочка кулона. Арсений открывает его, и в месте для фотографии — лицо красивой женщины. Губы её лишь слегка тронуты улыбкой, у неё темные волосы и темные брови. Красивая. Со смешанными чувствами Арсений вертит безделушку в руках, но никакой новой информации не получает. Цепочка оборвана: возможно, кулон был потерян. С чердака Арсений спускается пыльный, но с камерой и с желанием инстаграмного эстета что-нибудь сфотографировать. Больше кассет он не находит, так что всё, что ему доступно, — три кадра. Осталось только выбрать, что сфотографировать, но это может и подождать. Арсений закидывает найденный фотоаппарат в комнату — туда же, рядом с дневником, кладёт и кулон. Почему-то кажется, что он принадлежал Руслану, но это лишь догадки, не претендующие на истину. В гостиной Антон сидит с ногами на диване и задумчиво покусывает ноготь на руке. Он привычно в спецовке, и это перекликается с последней прочитанной записью в дневнике — перед глазами встаёт картинка, как девушка сидит в таких же штанах и футболке и смотрит не отрываясь фильм. Арсений видел «Друзей» раз пять, не меньше, но все равно падает на диван рядом. Судя по времени на Антоновых наручных часах, вот-вот наступит ночная смена.

***

— А можно я не поеду? — канючит Арсений, накрываясь одеялом с головой. Сейчас какой-то невероятно ранний, по ощущениям, час и, хотя Антон предупреждал, что ложиться не стоит и что сегодня будет доставка, вставать всё равно не хочется. Антон стоит, опираясь на косяк двери, полностью одетый. — Я же говорил тебе, — говорит Антон, и, судя по тону его голоса, нихрена не сочувствует. Он ехидничает и наслаждается чужими страданиями вовсю. А ещё звенит автомобильными ключами, как таксист, и этот звук тоже раздражает. — Ты же раньше как-то сам справлялся, вот и сейчас справишься, — ноет Арсений. Глаза предательски слипаются, тело ломит, и куда-то ехать хочется в последнюю очередь. — Так, ну, всё, — начинает решительно Антон, и прямо рядом с собой Арсений чувствует, как прогибается постель. Антон тут же хватает его за вытянутую из-под одеяла щиколотку и проводит ногтями по своду стопы. Арсений дергается, но скорее от неожиданности, чем от щекотки — её он не боится. — Живо вставай. — Этим меня не проймешь, — спорит он тут же капризно и пытается вырвать ногу из цепкого захвата. Антон смеётся и дергает его за ногу на себя, стаскивая с подушки одним слитным движением, и садится сверху, тут же пытаясь стянуть с головы одеяло. Арсений брыкается, хотя и, усвоив прошлый опыт, спит теперь одетым. — Посмотрим, — хохочет Антон, включаясь в игру. Он забирается руками под одеяло и пытается нащупать рёбра. Арсений сжимается весь, скукоживается, чтобы не дать чужим рукам доступа к телу. Антон тяжелый и сильный — он придавливает к постели всем своим весом, сопротивляться ему трудно. — Ну, куда ты в постель в уличном? — взвизгивает Арсений, пытаясь переключить оппонента на что-то более нейтральное. — Ниче, потерпишь, — шипит шутливо и натужно Антон сверху. Арсения веселит, скорее, вся ситуация, но поддаваться он не планирует. В итоге они возятся ещё пару минут, пока Арсений-таки не изворачивается и не оказывается сверху каким-то чудом. Он запыхался во время этой шутливой борьбы, но сейчас прижимает чужие руки к постели и нависает сверху с чувством собственного превосходства. Антон тоже устал. Ну, или поддался. Сложно сказать. У него блестят от пота лоб и местечко под носом, он тяжело дышит и облизывает губы. — Получается, я победил, — говорит Арсений, прерываясь на шумное дыхание. — Ну я даже не знаю, — тянет ехидно Антон, а потом пытается рывком снова поменять их местами, вскидывая бёдра, но Арсений тут же блокирует движение ногами. Антон под ним беспомощно выдыхает, теплеет щеками от натуги, напрягает руки в попытке вырваться или оттолкнуть. Арсений под своими ладонями чувствует хаотичный пульс. — Всё, слезай, — говорит Антон уже спокойнее. Азарт в глазах сменяется серьёзностью, становится тяжелее и темнее. — Пока не признаешь, что я победил — не отпущу. Антон хмурится, стискивает зубы и снова делает рывок, чтобы скинуть Арсения с себя, но безуспешный. Арсений ерзает на чужих бедрах, чтобы устроиться удобнее, но в процессе чувствует, что что-то не так. Антон под ним делает судорожный вдох и отводит взгляд. Арсений смотрит на него пару секунд внимательнее обычного, а потом снова ведёт бедрами, проходясь ягодицами по очевидно стоящему члену. — Ого, — говорит Арсений без контекста, наблюдая, как розовеют Антоновы оттопыренные уши. Антон молчит и только дышит сквозь зубы. — Слезь, пожалуйста, — почти неслышно произносит Антон, так же не глядя в лицо напротив. А вот тут уже интереснее. Чужой тон смущённый, жалостливый какой-то. — Не слышу признания своей победы, — говорит Арсений, очевидно издеваясь. Спать уже не хочется, а вот поиздеваться над Антоном, сломавшим все планы на отдых, — очень. Арсений нарочно ёрзает по чужому стояку, чувствуя, как и сам заводится от этой ситуации. Вся атмосфера пусть и шуточной борьбы здорово даёт в голову, а порозовевшее лицо напротив только подливает масла в огонь. Антон сводит брови и снова облизывает губы, прикрывая глаза. Арсений выдыхает своим мыслям. Такого Антона он ещё не видел. — Ты победил, победил, только слазь. Правда, уже не весело, — говорит примирительно Антон, сглатывая. — Вот, так бы сразу, — нарочито высокомерно фыркает Арсений, съезжая по чужим бёдрам вниз и тут же открывая шкаф. Голову немного подкруживает от смены плоскостей или из-за чего-то ещё. Антон, судя по отражению в дверце шкафа, все такой же смущённый и розовощёкий, его грудь тяжело вздымается. Арсений беззастенчиво скидывает с себя шорты с футболкой, исполняющие роль пижамы, и начинает натягивать на себя штаны. — Знаешь, я, наверное, действительно, лучше один поеду, — говорит неуверенно Антон, садясь на постели. Арсений тут же вскидывается. — Нихуя себе! То есть ты будил меня для того, чтобы просто дома оставить? — говорит возмущённо Арсений. Кажется, даже голос даёт петуха наверху. Но потом он видит нерешительное выражение лица Антона и всё встаёт на свои места. — Антон, если бы я боялся стоящих членов, то никогда бы не ебался, поверь мне. Не то чтобы Антона это расслабляет. У него на лице написано смущение. — Если тебе будет легче, то у меня тоже встал, и это нормально, когда тебе нравятся мужики. — Мне не нравятся мужики, — тут же спорит Антон и рывком встаёт с кровати, сжимая кулаки. Антону явно легче не становится. — Видно, — язвит Арсений, взглядом намекая на выпуклость на штанах. — Жду тебя на улице, — холодно говорит Антон и тут же скрывается за дверью, оставляя Арсения в тишине комнаты. Монстр, которого Антон почему-то ласково называет «шишигой», страшно урчит, пока заводится. Несмотря на название, никаких ассоциаций с шиншиллами нет: у машины глупая угловатая морда, круглые глаза-фары, а между ними — радиаторная решетка. Есть ощущение, что «шишига» тут появилась благодаря ошибке путешественника во времени, не иначе. На улице — яркое солнце, салон прогревается на раз-два. От Антона пахнет сигаретами и неловкостью, пока он проворачивает ключ в замке, переключает передачи и выруливает из открытого гаража на прокатанную колею. Арсений и не думал, что в гараже стоит такое старьё, но у этой машины большой кузов, который, что логично, необходим для грузоперевозок. Антон молчит, ведёт машину, параллельно прикуривая, но Арсению до этого нет дела — он наблюдает за видом из приоткрытого окна на ту часть острова, которую он ещё не видел. Волосы треплет ветер, хочется закинуть ноги на приборную панель. Проплывает мимо поле с подвявшей от палящего солнца травой. Совсем не такой, как в том жутком сне, а совсем наоборот: вместо осоки расцветают какие-то полевые цветы яркими голубыми, сиреневыми и желтыми пятнами. Потом они въезжают в лес, едут между сосен и туй по петляющей ухабистой колее, проезжают мимо, видимо, въезда в воинскую часть — из-за поворота видно какие-то постройки глубоко в лесу. Но туда они не сворачивают, едут только дальше, вглубь леса, через мост над крохотным ручейком, и, в конце концов, выезжают к причалу. Видимо, уровень воды тут выше, чем в той же бухте, где Арсений счастливо плескался (до сих пор отдирает с плеч ошметки кожи!), потому что на широких металлических балках стоит большая платформа, на которой они и останавливаются. Впереди боком пришвартован корабль. Арсений в классификациях не разбирается, но видит на черно-красном отполированном боку большие белые буквы «RIO», и этого ему достаточно. От судна к причалу тянутся толстенные канаты — удерживают корабль на месте. С судна к причалу уже проложен трап, а на борту происходит какое-то шевеление. Антон глушит мотор метрах в десяти от трапа и спрыгивает вниз, громко хлопая дверью. Видимо, она иначе не закрывается. Пока Арсений так же спускается из салона, то отмечает, что по ступеням трапа резво спускается какой-то парень с планшетом: не электронным, а тем, который у ведущих на мероприятиях. Он одет в синие штаны, тельняшку и берцы. — Здарова, Андрюха, — говорит Антон, обезоруживающе улыбаясь и протягивая руку. Парень тут же отвечает ему крепким рукопожатием. — Дарова-а, — тянет он с такой же радостной улыбкой. У него чуть завитые кверху усы, почти незаметная щербинка между зубами, загорелые плечи и пара татуировок. — Как ты тут? Не повредился ещё рассудком? — гогочет он. Как оказывается, он ещё и картавит. Антон забирает планшет и шариковую ручку из рук Андрея и принимается вчитываться в текст. Арсений приближается к ним, на самом деле чувствуя себя так, будто он — несмышлёныш на папиной работе. — Ребята, разгружаемся! — машет рукой Андрей, обратив взгляд наверх и прищурившись на слепящее солнце. Ему что-то неразборчиво гудят сверху, но он понимающе кивает, оставаясь стоять на месте. — А ты, как я понимаю… — начинает Андрей, обращаясь к Арсению и неопределённо ведя руками. Он вообще много жестикулирует, чем создает приятное впечатление. — Моя заноза в заднице, — хмуро отвечает Антон за Арсения. — Арсений, прохожу тут альтернативную службу, — настойчиво говорит Арсений, не обращая внимания на чужие слова. Андрей жмёт ему руку. — А, понял, не дурак, — говорит Андрей. — Дурак бы не понял. И надолго ты тут? Арсений задумывается. — Ещё месяца на полтора где-то. Если честно, я не особо слежу за числами. На заднем плане начинается копошение: одинаковые с виду ребята — плечистые и загорелые — спускают по широкому трапу коробки, тяжелые даже на вид. Антон не отрывается от бумажки, только всматривается в маркировки на ящиках, а потом черкает размашистые галочки. — Скучно тебе, наверное с этим, — Андрей кивает на Антона, хохотнув. — С ним ни водки выпить, ни баб обсудить. — Потому что я пью пиво, а личное — не публичное, — отзывается так же ровно Антон. Во всем его виде снова прослеживаются флегматичность и усталость. Андрей снова хохочет, в уголках глаз собираются лучики мимических морщинок. Весь он картинный в хорошем смысле, как из рассказов о веселых моряках. — Да, не скучно, — говорит Арсений, становясь полубоком, чтобы видеть Антонову реакцию. — Он тот ещё массовик-затейник. И готовит хорошо, так что я не жалуюсь. — Да уж, вот-вот получу Мишленовскую звезду, ага, — говорит Антон, чуть теплея лицом от неожиданной похвалы. Видимо, не ожидал, что после его колкостей Арсений расщедрится на комплименты. Вокруг суетятся ребята, загружают многострадальную «шишигу» коробками и бочками с топливом. Арсений снова обращает внимание на махину корабля. Сейчас, когда они рядом, Арсений ощущает себя совсем крохотным. — Красивый, да? — поворачивается Андрей в сторону чужого взгляда. — Сухогруз «Рио». Тыщу лет ещё прослужит, не меньше. Новенький совсем, — говорит он как-то любовно. Арсений мечтает когда-нибудь полюбить своё дело так же сильно, как Андрей. — Да, выглядит такой… Скалой, — пытается подобрать сравнение Арсений, но всё равно останавливается на самом банальном. Красноречие куда-то улетучивается. — А знал бы ты, что у него «под капотом»… — тянет Андрей, качая удовлетворительно головой. После по трапу поспешно спрыгивает ещё один матрос, совсем юный, и протягивает белый непрозрачный пакет Андрею. На пакете степлером пришит стикер с надписью «Шастун» и больше ничего. Матрос отдаёт Андрею честь, видимо, как старшему по званию, и уносится обратно. Стоит только пакету оказаться в руках, как моряк тут же суёт туда нос, но всего на секунду. — А это, Тоха, видимо, тебе, — задумчиво говорит тот, переворачивая тут же пакет стороной со стикером к себе лицом. — Каждый раз буду угарать с твоей фамилии, Шерстун. — Я думал, мы переросли эти приколы, — говорит с улыбкой Антон, забирая из рук пакет и тут же передавая его Арсению. — Как скажете, господин Шестун. — Да все, хорош. — Ладно-ладно. В итоге Антон проходится по бумажке беглым взглядом в последний раз, ставит внизу размашистую подпись на одном и на другом экземпляре, вынимает из планшета верхнюю бумажку, тут же складывая её пополам. — Всё как газон ровно, — говорит Антон, отдавая обратно Андрею и планшет, и ручку. Тот тоже мельком смотрит на чужую подпись и улыбается во весь рот. — А когда я обманывал? Ладно, бывай, Шампунь, нам ещё отшвартовываться от этого ублюдского причала, пока отлив не начался. Антон лишь криво ухмыляется. — Ты неисправим. Попутного ветра тебе в сраку, Бейбейушливы. Тот надсадно хохочет, жмёт руку и машет своим ребятам наверху. — Пойдём? — говорит Антон, провожая Андрея взглядом. — Ага, — говорит Арсений, делая пару шагов назад спиной, не отрываясь от суеты на борту и все ещё сжимая в потных от жары руках белый пакет. — Приятный этот Андрей. Классный. Антон хмуро угукает, а потом хлопает рукой по тупой «морде» машины, намекая, чтобы Арсений поторапливался. Обратно в гору они едут медленнее, явно тяжелее, Антон осторожничает на ухабах, Арсений тоже, видя чужую сосредоточенность, не лезет и пытается не отсвечивать лишний раз. — Что, так хорош Бебур? — прерывает напряжённое молчание Антон. Арсений даже теряется, пытаясь понять, о чем он. — Андрей? Да, славный, — пожимает плечами Арсений. — Прям лучше меня? А если я тельняшку надену? — продолжает ехидно Антон. Арсений хмурится, пытаясь уловить тон беседы. — Не в этом смысле, — доходит до Арсения, наконец, контекст. — И что ещё за предъява? Антон хмыкает. — Ну, ты так о нём говоришь сразу, мол, что он хороший, хотя его совсем не знаешь, — пожимает плечами Антон. — Я, вообще, люблю говорить хорошее о людях, — говорит Арсений, пытаясь понять, в какой части пути они находятся: вокруг только хвойные деревья. — Что бы ты сказал обо мне? Арсений задумывается. А что бы он сказал об Антоне? В голове на самом деле каша. Он то самый понимающий человек в мире, то саркастичная хмурая задница. — Ты как неньютоновская жидкость, — находится Арсений после недолгих раздумий. Антон поднимает взгляд и задумчиво сводит брови, наверное, пытаясь вспомнить, что это вообще такое. Лицо у него комичное и живое, как мультяшная раскадровка. — Твердый, если ударить, но мягонький, если быть осторожным. Антон прокашливается, поджимает губы, но упрямо продолжает смотреть на дорогу — только розовеют кончики оттопыренных ушей. Арсений считает это милым. Наверняка ответь он что-то другое, то Антон бы начал ёрничать, но сейчас… Видимо, комплименты его смущают. Весь оставшийся путь Антон молчит, а потом, когда заезжает задницей в гараж и ставит машину на ручник, то, будто боясь передумать, спрашивает поспешно: — Ты правда так думаешь? Арсений кивает и выходит из машины. От ублюдского сидения болят спина и шея, так что приходится с хрустом размять их. Вдвоём они справляются с разгрузкой топлива, а несколько больших ящиков с едой оставляют в кузове, приняв совместное решение выспаться перед ночью. Время терпит.

***

06.01.20ХХ

«Когда я тебя потерял десять лет назад, то решил, что больше никогда не полюблю никого. Потерял по собственной глупости, упрямству. Считал тогда, что я эту жизнь уже знаю. Что всё просто и понятно.

Я ошибался. Когда ты исчезла из моей жизни, я думал, что смогу пережить это, но так и не смог. До сих пор ношу кулон с твоей фотографией.

Но теперь ты снова со мной и я, кажется, начинаю привыкать к чувству, что я больше не одинок.»

12.01.20ХХ

«Я никогда не говорил тебе, но у тебя потрясающий смех. Я ни разу не встречал кого-то похожего на тебя, не встречал кого-то, кто мог бы одним тембром голоса вернуть меня домой. Хоть дом сейчас, формально, и здесь, но без тебя тут было всё чужое.

Каким же я дураком был, когда не ценил этого раньше, но как же я рад тому, что ты дала мне второй шанс.»

Арсений смотрит на лист дневника, и внутри у него теплеет. Предыдущий смотритель был счастлив, и это видно даже в слегка изменившемся почерке: больше завитушек, поспешно написанные буковки с легким нажимом ручки, немного поплывшие строчки. Он писал впопыхах, будто пытаясь подольше побыть с ней. Кулон действительно принадлежал ему, так что Арсений снова открывает его, чтобы взглянуть на фотографию. Только вот: что же случилось? Где она сейчас, эта безымянная женщина? — Жрать будешь? — слышится тут же голос Антона из-за двери вперемешку со стуком. Арсений вздыхает. От мечтательного настроения не остаётся ни следа. — Жрут свиньи, а я ем, — говорит недовольно Арсений, открывая дверь. — У-у-у, ты поглянь, какая цаца, — цокает Антон, прищуриваясь, но потом переводит взгляд на тумбочку, где покоится не только дневник, но ещё и камера. — А эт че? Арсений оборачивается, чтобы удостовериться, что Антон говорит о ней. — Полароид. На чердаке нашёл, — говорит Арсений, тут же отступая вглубь комнаты и позволяя Антону пройти. — Прикольно. Тыщу лет уже не видел, — говорит Антон, тут же подходя ближе и беря его в руки. — Рабочий? — спрашивает он, откидывая вспышку. — Там три кадра, — пожимает плечами Арсений. — Тогда улыбочку, — говорит Антон и тут же щелкает Арсения, не успевшего не то что начать позировать, а даже возмутиться. — Эй! Я вообще-то хотел потратить их на что-нибудь красивое! — говорит он сразу же, пытаясь вырвать камеру из чужих рук, но Антон только поднимает их выше, в одной держа камеру, а в другой — выплёвываемый камерой кадр. — Я на это и потратил, — говорит Антон, вынимая окончательно кадр и тряся им в воздухе. Арсений чувствует, как начинают рдеть щеки. Какой же он красивый? Не причесанный, в домашней футболке, в свете этой дурацкой лампочки и на фоне совершенно непритязательного интерьера. — Всё, отдай, — шипит Арсений, вырывая камеру из чужих рук. Антон поднимает снимок к лицу и улыбается. — Дай фотку гляну. — Так тебе же не нравится? Я себе оставлю, — говорит он хитро, засовывая карточку в карман штанов. Арсений уверен, что он на фотографии выглядит как идиот. — Это не смешно, дай, — говорит Арсений, тянясь к карману рукой и всё ещё злясь, что кадр был потрачен, считай, впустую. Ну, или он там — красавец с красной дорожки, но не узнает об этом, пока не посмотрит на снимок. — Молодой человек, вы что, лапаете меня? — притворно возмущается Антон, тут же отскакивая. Арсению всё это ребячество напоминает дёрганье за косички в младших классах. Во всяком случае он так делал и тоже вечно задирал и дразнил девочку, которая нравилась. И это, наверное, странно. Антон вообще, кажется, открывается наплывами, мотается из стороны в сторону как маятник, то рассказывая, с кем он спит, то, наоборот, отстраняясь и охладевая. Арсений в итоге машет рукой на карточку. У него в запасе ещё два кадра и где-то месяц, чтобы решить, что он хочет оставить в памяти. — У тебя там ничего не горит? — принюхивается Арсений к происходящему на кухне, откуда тянет сильно жареным. — Бля, точно! — вздрагивает Антон и стартует обратно в коридор. Лицо у него раздосадованное: он явно забыл в процессе их разговора о том, что на плите что-то готовится. Арсений чувствует в этом какое-то злорадство, хотя эту же еду и ему есть. Он, конечно, тоже готовит, но в основном обеды — ну, по их всратому расписанию, — а вот ужином обычно занимается Антон. Арсений однажды приготовил рис с овощами, а потом мучился совестью, что буквально оставил Антона без обеда — у того оказалась жуткая аллергия на крупы. На кухне в сковороде жарится бекон, так что, вероятно, сегодня на ужин карбонара. Еще на столе стоит не виденная ранее бутылка, закрытая крышкой и политая сверху воском. Арсений берёт её в руку, чтобы рассмотреть этикетку, — дата трёхлетней давности. — А это что? — говорит Арсений, наблюдая за суетой Антона. Тот обжигается в процессе помешивания содержимого сковороды и с шипением тянет пострадавший палец в рот. — Вино, наверное, — говорит он неразборчиво. — Я не знаю, если честно, но пока не попробуем — не узнаем. В подвале нашел. Сегодня — одна из немногих спокойных ночей. Шторм закончился, но они с тех пор так и не отдохнули: то поставка, то генеральная уборка, то Антон заседал за бумажной волокитой. Арсений вообще не знал, что маячникам нужно писать какие-то отчеты, но Антон быстро развеял эту романтику. Бюрократия — она и на краю вселенной бюрократия. После того их разговора в день поставки они не разговаривали ни о чем личном. Не обсуждали ни Антонов стояк, ни Андрея, ни всяческие хорошие (или плохие — опционально) вещи, которые могли бы сказать друг о друге. В основном, каждый занимался своими делами или бытовыми вещами, но сегодняшнее вино будто и само намекает на откровенность. Антон с этим его кризисом ориентации… Странный. Будь это случайно встреченный в условном клубе парень, Арсений бы и не полез в это болото. Себе дороже кататься на таких эмоциональных качелях. Но с Антоном они живут вместе, едят вместе, вместе работают. Антону хочется помочь и хочется его поддержать, показать, что всё это на самом деле не так страшно. И хотя это желание наверняка не самое здоровое и попахивает уже набившим оскомину в инфополе синдромом спасателя, Арсений ему отдаётся. Становится как будто немного мягче и спокойнее, проще переносит чужое ехидство и очевидные поддразнивания, потому что смиряется, что Антон не может не. Антон и сам по себе ему нравится таким, какой есть. Порой бескультурным, саркастичным, непоследовательным. Арсению романтично кажется, что за всем этим скрывается совсем другой Антон, которого он может наблюдать очень редко: спокойный, раскрепощённый и светящий как лампочка. У Арсения отвратительная чуйка на людей, но в нынешнем Антоне он видит лишь отголосок того Антона, которым тот мог бы быть. — Тебе нужна помощь? — говорит Арсений, подходя ближе и заглядывая в сковороду, куда Антон только что вывалил макароны и сейчас старательно размешивает. — Не, не парься. Достань тарелки, — говорит он сосредоточенно. Брови у Антона нахмурены, и между ними пролегает складочка, которую хочется разгладить пальцем. Арсений лезет в тумбу, вынимает посуду и находит даже два чудом уцелевших в этих условиях бокала, разве что на ножках есть несколько крохотных сколов. Казалось бы, они где-то в типично-мужицкой берлоге, а бокалы всё равно есть. У Арсения перед глазами встаёт картинка, как Руслан с его девушкой так же пили вино из этих же бокалов, и становится тепло. — А откуда тут бокалы? — спрашивает Арсений, споласкивая их под краном от пыли. — До Руслана Викторовича тут семья жила, кажется. Но это не точно. Арсений сращивает и детскую кроватку на чердаке и гору детских вещей: советских, но чистеньких, аккуратно сложенных. — Так вот откуда кроватка на чердаке. Ты видел? Антон угукает, перекладывая макароны на тарелку. — Там ещё чемодан с кодовым замком, но пароль я так и не нашел. Кстати о находках. В пакете с дисками Илюха всё-таки передал тебе мультики. Арсений смеётся с этого. В самом-то деле, что может быть лучше? — Глянем? Тыщу лет не смотрел, — предлагает Арсений, забирая тарелку из чужих рук. На ней буквально голубая каёмочка из разномастных узоров, и она из той самой серии, которые скупали все бабушки, когда были молодыми. У Арсения даже дома осталась парочка, стоящая в тумбе на случай внезапного застолья. Они усаживаются на диван и уминают пасту, пока на экране Аладдин разговаривает с Джинни о трех желаниях. Арсений уже и забыл, что все мультфильмы «Диснея» больше мюзиклы, чем именно мультфильмы. Но это не раздражает, лишь придаёт особенный шарм и возвращает в детство. А после того, как все доедено, Антон откупоривает вино, долго соскребая воск с горлышка и матерясь. Домашнее вино оказывается непонятного цвета, но вкусное и сладкое. Арсений закручивает напиток в воронку и наблюдает, как по стенкам бокала стекает, видимо, спирт. Или что там? Арсений видел это в фильмах и каждый раз делает этот жест с видом знатока, но он не сомелье и в тонкостях не разбирается. Пока что всё, что он понял, — это точно вино, и его точно можно пить. Ну, или они синхронно просрутся на утро. Никаких гарантий, но за неимением альтернатив это вино выглядит замечательно и пьётся как нектар. — Получается, за знакомство? — говорит Антон, падая на диван рядом и приподнимая бокал, намекая на тост. — За знакомство, — улыбается Арсений вполне искренне и чокается. Главное в процессе внезапной пьянки не чокнуться самому. — Не пил тыщу лет, — делится Антон, принюхиваясь к содержимому бокала. — Его вообще можно пить? — Можно, — хихикает Арсений. — Я тоже давно не пил. Первый глоток отдаёт сладостью на языке и остаётся терпким ощущением в горле. Приятное вино. Арсений обращает внимание на происходящее на экране и думает о том, какие бы желания он загадал, будь у него такой карт-бланш на жизнь, как у Алладина. Деньги? Приходят и уходят. Слава? Тоже сомнительная вещь, если уж и добиваться её, то самостоятельно, чтобы не было этого мерзкого чувства, что он этого не заслужил. Любовь? Арсений достаточно сильно любит себя сам. Конечно, как и все, он мечтает о гармонии и о хороших отношениях, но стоит ли это целого желания? А если оно не стоит того, что воспевалось писателями и поэтами веками до этого и будет воспеваться всегда, то, что вообще стоит желания? А чего бы хотел сам Арсений? — На что бы ты потратил три желания? — спрашивает Арсений у Антона, так и не найдя ответа в самом себе. Антон делает глоток вина и снова подтягивает к себе одно колено — видимо, привычка. — Попросил бы бесконечное количество желаний, которые мгновенно исполнялись бы, — пожимает плечами Антон. — Это читерство, — говорит Арсений, улыбаясь. — Не знаю, Арс, — говорит Антон, неопределённо ведя плечами. — Может, на мир во всем мире, может, на новую плейстейшн. Смотря в какой период спросить. С вероятностью в тыщу процентов, потратил бы на хуйню. А ты? Он садится полубоком, опираясь на подлокотник дивана поясницей. — Я думал над этим, но ни к чему не пришел. Может, хотел бы стать самым умным в мире, — прикидывает Арсений первое попавшееся. — Или жить вечно. — Фу, было бы скучно. Во-первых, ты и так приехал бледным вампиром, не отличить. Во-вторых, если ты будешь всё-всё знать, то тебя вряд ли будут удивлять какие-то простые вещи. И это правда, конечно, но Арсению вечно хочется быть выше всех на голову, а то и на две. Нужен повод собой гордиться. — Говорит мне человек, загадавший бы новую плейстейшн, — цокает Арсений, впрочем, нисколько не уязвленный. Вино приятно даёт в голову, не резко, как водка, когда пьёшь-пьёшь, встаёшь и тут же блюёшь, а волнами, оставаясь жаром в пальцах и желудке. Арсения не развозит, не подташнивает, как оно обычно бывает, но алкоголь здорово развязывает руки и даёт зеленый свет тактильному голоду. Трезвый Арсений не сторонник лишних прикосновений — особенно от кого-то не близкого, — но пьяный Арсений приваливается сейчас плечом к чужому колену и переводит взгляд в сторону окна, где стоит лунная спокойная ночь и где крутится софитом свет маяка, словно на сцене. Арсений скучает по театру. Конечно, это вынужденное путешествие на остров — отличный повод получить впечатления и отдохнуть у моря, но театр — это своеобразное место силы. — О чем ты думаешь? — говорит Антон, делая ещё один глоток, но против поползновений в свое личное пространство не протестует. Он и сам так делает обычно: становится ближе, чем принято, трогает без задней мысли, обнимается во сне, несмотря на явное отрицание в словах. — Скучаю по работе, — говорит Арсений, и это правда. — А кем ты работаешь? — интересуется Антон чуть ли не впервые с момента, как они познакомились. — Я актер, — говорит Арсений, но без привычного напускного пафоса, скорее констатирует факт. Антон угукает, но, видимо, сказать ему на это нечего. — Сходим покурить? — предлагает Антон, отставляя уже пустой бокал на пол. У него чуть порозовевшие щёки, совсем немного заторможенные движения, но в остальном он выглядит трезвым. Арсений бы и не заметил, если бы не видел Антона полностью собранным, холодным и с резкими отточенными движениями. Сейчас же он расплывается, расслабляется, и это здорово. — Я не курю, — говорит Арсений только для того, чтобы Антон его поуговаривал. — Значит, постоишь, проветришься, — говорит Антон, улыбаясь и утягивая его за руку с дивана. У него влажная крепкая ладонь с длинными пальцами. Ему бы быть пианистом, а не прозябать на острове, пронизываемом ветрами. Арсений улыбается и повинуется чужому упрямству, будто нехотя. По телевизору все ещё идет мультфильм, но досконально сюжет Арсений не помнит. На паузу они не ставят: всегда же можно перемотать. На улице по-летнему прохладно, перебирает травинки у веранды ветер, на волнах собираются белые барашки пены. Слышны стрекот сверчков, шум волны и далёкий шелест леса, но в остальном царит ставшая привычной тишина. — Я, когда впервые проснулся тут, подумал, что оглох, — говорит Арсений, опираясь на перила веранды локтями. В ногах приятная тяжесть от выпитого, и голова такая же пустая. Арсений позволяет себе просто наслаждаться вечером. — Да, это непривычно, — соглашается Антон, щелкая зажигалкой и опираясь рядом. Арсения мог бы раздражать запах дыма, но не раздражает — плотно ассоциируется с Антоном. Он сейчас покусывает нижнюю губу и смотрит вперед тяжелым взглядом. Они соприкасаются плечами, и становится уже не так прохладно. Интересно, как там родители? Наверняка скучают и переживают. Поездка была довольно внезапной, так что собирался Арсений впопыхах и рассказывал так же отрывисто, мол «да, мам, уезжаю. Нет, не умру. Да, буду хорошо есть. Да, связи не будет». Наверное, если бы это было не так внезапно, то отец бы уже предложил свою помощь, договорился бы через знакомых, но Арсению не хотелось ещё и родителей впутывать в это, а потом быть обязанным. Так что так даже лучше. Антон докуривает и тушит сигарету в пепельнице одним отточенным движением, но с места не двигается, не спешит вернуться обратно в дом. Из-за прикрытой двери снова доносится музыка — очередной песенный эпизод. — Потанцуем, принцесса? — спрашивает Антон, отходя на шаг, чтобы сделать карикатурный поклон и протянуть руку. Арсений хихикает с этого и вкладывает ладонь в чужую. Атмосфера волшебства и легкий флёр алкоголя дают о себе знать — хочется творить глупости. У Антона ладонь все такая же тёплая, узкая и влажная, но это не неприятно. Он кладёт вторую руку Арсению на талию и переминается с ноги на ногу, пытаясь имитировать вальс, но без фанатизма. Арсений кладёт руку на чужое крепкое плечо и чуть сжимает его пальцами. — Почему «принцесса»? Ты часто меня так называешь, — спрашивает Арсений почему-то шепотом. Кажется, если он перебьёт музыку, то момент будет испорчен. Антон напротив легко улыбается, на мгновение чуть сильнее стискивая ладонь. — У тебя лицо такое было, когда ты меня увидел… Как у графской особы, — говорит так же тихо Антон и пытается спародировать надменность: выходит удивительно похоже. — Как будто если я на шаг ближе подойду, то будешь месяц отмываться. — Неправда, — тут же спорит Арсений. — Я никогда так себя не вёл. Антон улыбается, ползёт рукой выше, проходясь между лопаток, и его прикосновения отдают приятным теплом. Арсений сглатывает, делая крохотный шаг вперёд, чтобы Антону не приходилось тянуться. В чужой груди птицей бьётся сердце — Арсений чувствует это, прижимаясь всем телом. Дуэт Алладина и Жасмин по телевизору поет про целый новый мир, пока Арсений открывает для себя чужие густые ресницы и совсем незаметный шрам над бровью — видимо, результат детской беспечности. Антон напротив тяжело сглатывает и смотрит в глаза не отрываясь долгим взглядом, будто ждёт поцелуя, но сам не решается. Они замирают в таком положении, когда песня заканчивается. Арсений поглаживает большим пальцем место, где чужое плечо переходит в шею, где открывается крохотный участок голой кожи. Антон совсем неслышно выдыхает и тянется вперед, перемещая и вторую руку на талию. Лицо у него становится совсем беззащитным, беспомощным и нерешительным. Арсения это умиляет до покалывания в пальцах, а предвкушение поцелуя поселяется в солнечном сплетении тянущим чувством. Арсений выдыхает в губы напротив, трётся носом о чужой в мимолётной ласке, а потом прижимается к потрескавшимся губам с привкусом табачного дыма и вина. Целует осторожно, боясь спугнуть чужую смелость, но Антон тут же включается, будто дорвался, вжимается крепче и теснее. Арсений видит чужие подрагивающие ресницы, чувствует крепкие ладони, оглаживающие лопатки, и его ведёт от нежности момента. Обхватить чужую шею руками, привставая на носочки, — правильно. Запутаться пальцами в светлых кудрях — правильно. Позволить поцелую случиться — тоже правильно. Антон углубляет поцелуй, прикусывает нижнюю губу, тут же зализывая, и прошибает это до дрожи в коленках. Арсений цепляется за плечи в поисках опоры, но Антон оттесняет их обоих к перилам, так и не разрывая поцелуя, а потом отстраняется, чтобы порывисто спуститься ниже, к челюсти, шее, ключицам. Арсений чувствует, что начинает плавиться под чужими аккуратными, изучающими прикосновениями. У Антона — отросшая щетина, которая колется и царапает кожу, но в этом есть своя прелесть. Арсений судорожно выдыхает, теряясь в ощущениях, и Антон возвращается к губам, становясь более напористым, целует глубже, зарывается ладонью в волосы у Арсения на затылке, поглаживая кожу пальцами. Арсений судорожно выдыхает в чужой рот и с жаром отвечает на поцелуй, оглаживая ладонями чужой торс и чувствуя, как Антон вжимается в него пахом. — Давно хотел, — бормочет в поцелуй Антон, и Арсений чувствует, как чужие ладони ползут по бедрам, задирая тонкую ткань шорт, и останавливаются на ягодицах. Арсений одобрительно мычит, проводя короткими ногтями по спине, и ведет тазом, чтобы потереться о чужой ощутимый стояк. Антон притягивает его за ягодицы ближе и выдыхает в шею, пуская по телу стайку мурашек, а потом скользит по коже уже зубами с приглушенным мычанием. Неспешный темп начинает раздражать, хочется больше, но портить такой момент изучения друг друга не хочется. Арсений беспомощно стонет, сжимая в пальцах светлые кудри. Такой Антон — нежный, вздрагивающий от прикосновений, — это, наверное, самое открытое, что Арсений видел когда-то. Такого Антона хочется трогать до дрожи в пальцах, в чем Арсений себе не отказывает: порывисто лезет под футболку руками, оглаживает бока и живот, проводит над поясом форменных штанов, слыша, как учащается чужое дыхание, в то время как Антон подаётся вперёд, чтобы продлить прикосновение. Арсения плавит от чужой реакции, замыкает где-то в голове проводку. Это не ощущается как грязь и похоть, не похоже на пьяные потрахушки в туалете с первым встречным, но симпатичным. Антон другой. И это осознание подводит Арсения к черте эйфоричной влюблённости, которую он не чувствовал уже очень давно. Арсений расстегивает чужой ремень дрожащими руками, трепетно прислушиваясь, нет ли сопротивления, но Антон снова лезет целоваться, подбадривая, и тоже тянет вниз резинку Арсеньевых шорт. Чужая рука поверх белья ощущается горячей и чуть влажной. Арсений мычит в поцелуй, ощущая широкие поглаживания, и спешит вернуть ласку — сразу лезет под чужое бельё, обхватывает член ладонью, тут же с оттяжкой проводя вниз. Антон задыхается в поцелуй, толкается бедрами вперед. Арсений чувствует, как Антон лезет под белье, отрывается от поцелуя и опускает взгляд вниз. У него красные щеки, прикрытые глаза и осторожные руки. Он размазывает большим пальцем выделившуюся смазку по головке и наблюдает расфокусированным взглядом. Это смущает и заводит одновременно. Арсений скорее видит, чем ощущает, как его член дергается в чужой руке. Антон судорожно вздыхает, не сводя глаз, покусывает влажные от поцелуев губы, а потом снова смотрит на Арсения. — Можно я?.. — неуверенно начинает он, и Арсений готов ему разрешить сейчас всё, что угодно. Антон опускается на колени и на пробу лижет головку языком, ничуть не смущаясь и не колеблясь, придерживая член одной рукой. Вторая его рука движется внизу в районе собственного возбуждения. Арсению кажется, что картинка перед глазами — лучшая вещь, которую он когда-либо видел. Он зарывается в Антоновы волосы пальцами, но не давит, хотя очень хочется. Когда Антон опускается на член горячим ртом и обводит головку языком по кругу, Арсений откидывает голову с глухим мычанием. Хочется толкнуться вперед, в горячую глубину рта, потому что пробирает до поджимающихся пальцев на ногах. Антон не самый умелый партнёр, но тот факт, что, несмотря на собственные переживания и неуверенность, он хочет такой близости с Арсением, оказывается решающим. Арсений уже знает, что долго не продержится — оргазм с каждым движением чужого рта подкатывает всё сильнее: сводит мышцы бёдер и живота, разливается сладким предвкушением в солнечном сплетении. — Антон-Антон-Антон, — шепчет Арсений, пытаясь мягко, но настойчиво оттянуть чужую голову за волосы, но Антон не поддаётся, лишь глухо стонет, и эта вибрация проходится по члену, только усиливая общие ощущения. — Я сейчас кончу, — шипит Арсений, бросая попытки вразумить Антона. Арсений видит и чувствует, как Антон ускоряет движение руки на собственном члене, неглубоко, но ритмично насаживается ртом, и это подводит к черте. Арсений беспомощно всхлипывает, зажмуривается и чувствует, как изливается в чужой рот, но Антон продолжает двигаться, выжимает из оргазма всё. Арсений тянет его с колен, чтобы прижаться к губам в благодарном поцелуе, а потом опускает руку на чужую, чтобы помочь Антону кончить. Антону не хватает буквально нескольких движений, так что Арсений ловит губами его стон, видит трогательный излом бровей и искаженное удовольствием лицо, чувствует тяжелое дыхание с присвистом. Впитывает эмоцию, продолжая целовать. Антон отрывается и утыкается лбом в Арсово плечо, потом ползет колючими поцелуями по шее и за ухо. Арсения мурашит всего от этой нежности, и он приобнимает Антона за пояс чистой рукой. — Я испачкал твою футболку, — шепчет Антон на ухо, прикусывая мочку. Арсений эйфорично посмеивается с этого, так как думал об этом в последнюю очередь. Как Антон вообще всё ещё может думать? — А я испачкал твой рот. А его даже не постираешь в режиме быстрой стирки, подумай об этом. Антон фыркает горячо в ухо, как ёж, а потом снова тянется мокро целоваться. «Алладина» они не досматривают. Даже не пытаются. Антон поспешно приводит себя в порядок, проверяет уровень горючего в генераторе, а потом возвращается в дом, чтобы, прихватив бутылку вина, переместиться с Арсением в спальню. Они пьют, но больше целуются. Без подтекста, без ошеломляющей страсти, скорее чтобы обменяться нежностью. У Антона горячие руки и губы, он мягок, но настойчив. Целует в нос, фыркает в шею, когда Арсений рассказывает о том, как впервые поцеловался с мальчиком на деревенской дискотеке и как потом было неловко. Слушает и сам делится личным, сокровенным. И трогает-трогает-трогает, приклеивается к Арсению, будто пытаясь вплавиться в него. У Антона будто прорывает плотину из каких-то рамок и устоев. И Арсений плывет в этом потоке, впитывая чужие восторг и раскрепощенность, как губка. Они сплетаются руками, ногами, трутся носами, когда губы начинает саднить от непрерывных поцелуев. — Мне как будто снова шестнадцать, — шепчет Антон, оглаживая большим пальцем Арсову щеку. Арсений подставляется под прикосновение, как кот, прижимаясь губами к чужим, чтобы показать, что согласен. Что тоже так себя чувствует. — Мне нравится, когда ты такой, — шепчет Арсений, прерываясь на почти детские поцелуи в колючие щёки, нос с родинкой и светлую подвыгоревшую на солнце бровь. В крови алкоголь почти не ощущается — это сдавливающая горло влюблённость заставляет говорить глупости. Арсению нравится в этом моменте всё, а не только Антон. Арсений закидывает на чужую талию бедро и чувствует, как Антон тут же проводит по чувствительной нежной коже пальцами, поднимая волну мурашек. Арсений выдыхает в чужие губы, улыбаясь. У Антона крепкое уютное объятие, и Арсению нравится, что с ним можно лежать в положении маленькой ложки. — У меня не было шансов, — выдыхает неопределённо Антон, наваливаясь сверху и прижимаясь губами к шее. Арсений откидывает голову, давая больше пространства для поцелуев. — Когда тебя увидел, только и думал о том, какой ты красивый. — А я подумал, что ты придурок, — говорит Арсений, но и сам чувствует, как в голос просачивается нежность. — Фу, как некрасиво, — кривится притворно Антон, но губами и глазами улыбается. — Почему же я придурок? — Ты стоял под ливнем без капюшона и называл меня Сеней, что мне ещё оставалось думать? Антон фыркает, потираясь щетинистой щекой о ключицу, оттягивая ворот футболки. Арсению хочется её снять, и Антон будто читает мысли — тянет её наверх. Арсений выпутывается из одежды и ложится в то же положение, ожидая, что Антон снова прильнёт губами, но этого не происходит. Арсений всматривается в чужое выражение лица. Антон, сидящий между раздвинутых бёдер, смотрит только на торс, оглаживая взглядом. — Что-то не так? — спрашивает Арсений, почему-то содрогаясь от мысли, что до Антона только сейчас доходит, что перед ним не девушка, хотя это абсурд. — Всё отлично, — выдыхает загипнотизированно Антон и опускает ладонь на шею, проходится по изгибу плеча, скользит кончиками пальцев по груди, задевая соски. Это приятно до мурашек — Арсений весь про нежности. Антон обводит ореолу и сжимает пальцами горошину соска. Арсений выдыхает от накатившего волной удовольствия, и Антон, будто нарочно, задерживается там, экспериментирует с силой нажатия и всматривается в Арсово лицо, весь обращается в слух. Такое внимание смущает, поэтому Арсений чувствует, как и сам теплеет щеками. — Антон, это заводит, — говорит Арсений очевидную вещь. — Я знаю, — ухмыляется Антон, склоняясь ниже и проводя языком плашмя по левому, а потом холодно выдыхает на него. Арсений в восторге от чужого эмоционального разброса, где от щемящей нежности до уверенности и властности — три секунды. Арсений сжимает пальцами Антоновы плечи, так и не понимая, в попытке отстранить или подбодрить. Антон царапает сосок зубами, а потом обхватывает губами, тут же лаская языком, и Арсения почти подбрасывает на кровати. Эрогенная зона, которой редко уделяют внимание. — Ты такой чувствительный, просто пиздец, — шепчет Антон, отрываясь и перемещаясь к другому соску. Арсению на эту констатацию факта нечего ответить, он весь обращается в смущение, и это удивительным образом возбуждает тоже. — Прекрати говорить такие вещи, — говорит Арсений, но интонация выходит жалобной и просящей, а в самом конце он ещё и срывается на скулёж — Антон елозит по привставшему члену. — Тебе не нравится, принцесса? — шепчет Антон, спускаясь поцелуями ниже, съезжая по постели. — Мы же уже решили, что я не принцесса, — говорит Арсений, притягивая Антона за затылок, чтобы поцеловать, а потом стаскивает чужую футболку. Антон почему-то упирается, но Арсений настойчивый, и Антон повинуется. В отчаянном желании трогать-трогать-трогать Арсений меняет их местами и оказывается сверху. Антон снял штаны, прежде чем ложиться в постель, так что сквозь тонкую ткань шорт явственно ощущается, что тот снова возбужден. Арсений припадает к чужой слегка солёной шее, оттягивает зубами кожу в какой-то практически животной попытке пометить. Антон под ним шипит, но руками по спине ведёт ласково и не протестует. Антон боится щекотки, так как уходит от прикосновений к рёбрам, а ещё у него чувствительные уши — Арсений чувствует, как дергается под ним стояк, когда прикусывает хрящик, а потом зализывает. Антон весь как-то смиренно расслабляется, позволяя изучать себя, тяжело дышит и срывается периодически, чтобы притянуть к себе для поцелуя. Явно смущается собственного мычания, когда Арсений покусывает шею и плечи. Рядом с соском у Антона — трогательное родимое пятно, которое Арсений обводит пальцами. Антон в этот момент прикрывает глаза и отворачивается. Арсений считает это очаровательным, поэтому прижимается к коже в поцелуе, намекая не стесняться себя, и скользит носом и губами ниже, к животу, где обнаруживаются тонкая прослойка жирка и дорожка волос, ведущая под резинку шорт. Арсению хочется тереться о чужой живот щекой, потому что кажется, что губ не хватает, — хочется больше прикосновений к коже. — Я в душе не был, — бормочет Антон сверху, и Арсений поднимает взгляд. У того беспомощное лицо и красные от поцелуев губы. — Хочешь сходить? — спрашивает Арсений, потираясь щекой о контуры члена под бельем. Антон не отрывает взгляда и судорожно выдыхает, облизывая губы, но потом кивает. — Сходим вместе? Объём бойлера не даёт им времени ни на что, кроме быстрого смущающего душа. Спешка сбивает градус возбуждения, но когда они возвращаются в постель, то этой паузы как ни бывало. Арсений снова прикипает к чужому телу, начиная путь с мокрых поцелуев. Антон целуется нежно и робко, смущаясь от чужого внимания, но не протестует против поцелуев в плечи и шею, а даже наоборот — подставляется под губы и руки. Видимо, всю жизнь принимая активную позицию в сексе, ему не доводилось сталкиваться с тем, что целуют его, а не наоборот. Арсений с азартом хочет довести его до стонов и всхлипов, но Антон будто нарочно давит всё в себе, прикусывая внешнюю сторону кисти. Арсений снова возвращается вниманием к члену, уже не скрытому тканью белья — они не одевались. Красная головка течёт смазкой на дорожку волос. Арсений слизывает её широким мазком языка, не уделяя внимания члену, спускается поцелуями ниже к бёдрам, покусывает неспешно внутреннюю сторону бедра, разводит чужие ноги, чтобы спуститься ниже, где бёдра переходят в ягодицы, и провести там языком. Антон сверху поражённо выдыхает, и Арсений поднимает на него взгляд. У того просящие глаза, и он не отрываясь смотрит вниз, тяжело дыша. Арсений устраивается между чужих бедер на животе, ведёт носом по сгибу, опаляя вставший член дыханием. — Не дразни меня, — мычит низко Антон, а потом сглатывает, зажмуриваясь. Арсения этот тон пробирает до мурашек. Он обхватывает член рукой и неспешно надрачивает себе, все так же не уделяя внимания Антону. — Ты же меня дразнил, — говорит Арсений, нарочно выдыхая на красную налитую головку, наблюдая, как из неё начинает ещё обильнее сочиться смазка. Антон раздосадованно шипит, но не торопит и не подгоняет больше, только запутывается пальцами в волосах, массирует кожу на затылке. Арсений облизывает губы и проходится языком снизу вверх, от поджавшихся яичек до головки, слышит судорожный выдох и удерживает на месте чужие дрогнувшие бёдра. — Арс, пожалуйста, — бормочет хрипло Антон, жмурится и тяжело сглатывает. Арсений по-прежнему не спешит, обхватывает член ладонью и оттягивает крайнюю плоть, оголяя головку ещё сильнее, а потом обхватывает её губами, водя языком по уретре, собирая скользкий терпковатый предэякулят. Антона всего мурашит. Он сжимает волосы в пальцах, и Арсению должно быть больно, но это иррационально заводит только сильнее. Арсений мычит, насаживается глубже, старательно пряча зубы, и неотрывно следит, как сменяются эмоции у Антона на лице. Он снова тянет ко рту руку, чтобы, видимо, заглушить мычание, но Арсений перехватывает её, прижимая за запястье к постели. Антон повинуется, ёрзает в желании толкнуться глубже, но Арсений и так ритмично двигается, чувствуя, как Антон сжимает его плечи бёдрами. — Арс, ты пиздец, — выдыхает Антон и срывается на желанный скулёж, когда Арсений ритмично трёт самым кончиком языка уздечку. У него высокий тонкий голос, горящие смущением щеки и поплывший взгляд, который неотрывно следит за происходящим. Он перемещает руку с Арсовой макушки на щёку, и Арсений тут же упирается в неё головкой. Антон наблюдает за этим, оглаживает пальцами выпуклость на щеке, а потом с шипением откидывается головой на подушку, пряча взгляд, но открывая глазам крепкую шею со следами укусов. Арсений ускоряется, помогает себе рукой, чувствуя, как напрягается чужой ствол, спускается, чтобы огладить ладонью мошонку, а потом на пробу пропускает до горла, чтобы уткнуться носом в волоски на лобке. Антон под ним судорожно вздрагивает; трясутся коленки, и рот приоткрывается в беззвучном стоне. Арсений возвращается к привычному темпу и глубине, не решаясь больше экспериментировать — горло сводит спазмом, — но колени Антона по-прежнему ходят ходуном, напрягается пресс, и он жалобно мычит, облизывая губы, мечется затылком по подушке. У Арсения от такой реакции выбивает пробки, но всё, что остаётся — это беспомощно тереться об одеяло собственным стояком, ощущая чужой подступающий оргазм. В момент, когда это происходит, Антон замирает весь, напрягается всем телом, сжимает бёдрами Арсовы плечи и так же беззвучно распахивает рот. Арсений чувствует, как тот изливается тягучими толчками, ощущает привычный вкус спермы и, кажется, сам подходит к грани. Он садится между чужими бёдрами, раздвигая их коленями, и, глядя на расхристанное под ним тело, поспешно надрачивает себе, подводя к черте. Антон лениво гладит его соски, пытаясь успокоить собственное заполошное дыхание, сжимает их пальцами, и это только усиливает возбуждение, опаляющее низ живота. В момент, когда Антон стискивает пальцами сосок где-то на грани боли и удовольствия, Арсения пробирает особенно сильно, и он изливается на чужой опадающий член и живот, а потом обессиленно устраивается сверху, точно пойманный в объятие. Антон тут же тычется благодарно губами в щеку, нос, в лоб, припадает в поцелуе, не намекающем ни на что кроме нежности, и водит широкими ладонями по спине и плечам.

***

Просыпается Арсений неожиданно бодрым и выспавшимся. Тело ломит, тянет мышцы, но воспоминания о прошлой ночи скрашивают все возможные неудобства. Позади не слышно никакого шевеления, так что Арсений предполагает, что он один. И правда — он щупает постель рядом, но она холодная. Видимо, Антон уже встал. Арсений чувствует себя полностью пропотевшим и липким, но счастливым. Спокойно поваляться в таком состоянии нет никаких шансов, так что он встаёт и, не открывая глаз, шлёпает в ванную, чтобы смыть с себя следы прошлой бурной ночи и хотя бы минимально привести себя в порядок. Уже в ванной перед зеркалом Арсений обнаруживает расцветающие на шее следы чужой страсти. Он любовно оглаживает их пальцами, мысленно возвращаясь к прошлому вечеру. Выходит из ванной Арсений уже более живым и готовым жить день. Вино действительно какое-то сказочное. От него не болит голова, не тошнит и не сушит, как иногда бывает. Ну, справедливости ради, они и не выпили столько, чтобы это могло вылиться в катастрофу. На кухне пусто, только на сушилке расставлены тарелки, бокалы, вымыта дочиста плита, на которую, как Арсений помнит, вчера ляпнулась одинокая макаронина. Во сколько же Антон встал, если успел ещё и прогенералить? Время на часах ранее для пробуждения по их расписанию — около полудня. В кухонное окошко видно, что Антон сидит на веранде в кресле и курит. В руке у него, что неожиданно, книга, но название не рассмотреть. К тому же большинство советских книг, которых тут валом, имеют просто однотонную обложку без опознавательных знаков. Арсений на секунду приваливается к кухонному столу бедром, чтобы понаблюдать, как Антон делает глубокую затяжку, втягивая щёки, а потом выдыхает дым в сторону. Лениво и неспешно, хоть и пальцы на руке отбивают по бумаге известный только самому Антону ритм. Красивый. Особенно в пробивающихся через плотную поросль винограда солнечных бликах. Арсений чувствует, как в груди комочком сворачивается мягкая нежность. Арсений уверенно толкает дверь, обувшись в тапочки, и выходит на веранду. Жужа тут же бросается ему в ноги, и Арсений ещё некоторое время с ней здоровается, чухая собачью башку и загривок. — Доброе утро, — говорит Арсений, улыбаясь, и Антон отводит взгляд от книги, тут же отвечая: — Доброе, — говорит безэмоционально Антон, а потом возвращается обратно в текст, закусывая губу. Что-то снова неуловимо меняется, на залитой солнечным свете веранде холоднеет. Арсений и сам себе не может объяснить перемену в чужом тоне и поведении, но потом до него доходит. Антон… жалеет? Жалеет и больше не хочет об этом вспоминать. Во рту поселяется кислый привкус обиды. Арсений отворачивается снова к Жуже, давя в себе желание разразиться колкостями на этот счет. Судя по остаткам корма в миске, Антон её уже кормил, так что, видимо, Арсению тут делать больше нечего. Антон так на него и не смотрит и ничего не говорит, только прикуривает следующую и остаётся в том же положении, что и до этого. За это время он не переворачивает ни одной страницы.