TASTE

      — Феликс, нам нужно расстаться. На этот раз точно.       Ликс косится на своего парня в непонимании и лёгком отчаянии, проносящемся в тени век. Книжный шкаф, стоящий поодаль от них, прямо вдоль коридора, снова трясётся, когда Чанбин опирается на него рукой практически в изнеможении, написанном на лице. У Феликса в животе будто кипящая вода бурлит, а в голове всё никак не укладываются твёрдо сказанные слова, разносящимися по квартире гулким, многослойным эхо. Они точно крупицы из пакета с гречкой, которую они купили вчера — сыпятся и ударяются на пол, как и зёрна во время панической атаки.       На его лице мелькает измученная улыбка. Феликс делает шаг вперёд, чтобы дотронуться до деревянного шкафа, покрытого лаком собственноручно Чанбином ещё в первый год их отношений. Его трясущиеся пальцы вырисовывают на скользкой глади невидимые узоры, растворяющиеся в темноте коридора. Бин на него не смотрит.       — У нас такой шкаф хрупкий стал, — шепчет Феликс. — Надо бы купить новый. Или починить его… Что думаешь, хён? Может, стоит взяться за это завтра?       Феликс вздрагивает, когда слышит недовольный рык. Чанбин треплет свои волосы ладонью, в злости почти что топая ногой, и не замечает, как одна из книжек валится на пол.       — Ты не слышал, что я тебе сказал, Феликс? — спрашивает он, приоткрывая потемневшие глаза. — Хватит увиливать. Ты не отвечаешь мне на этот вопрос уже два месяца.       — Видишь, какие полки хрупкие? — продолжает о своём младший, проводя по одной из полок рукой и собирая с неё пыль. — Она скоро не выдержит столько книг. Может, стоит переложить их в другое место, хён?       — Ты вообще меня слушаешь, Феликс?       Практически невидимая в темноте капля пота скатывается по виску младшего. Чанбин не чувствует, но у того руки холоднее, чем ледники во время полярной зимы. Глаза-пуговицы, словно у неживой куклы, мучает нистагм, и Ликс пытается симулировать, что сейчас задохнётся. Бин ему ни разу не верит. Он знает о Феликсе абсолютно всё, с ног до головы, а ещё видит его насквозь.       — Прекрати это, — морщится старший, скидывая руку Ликса с полки. С одной из них валится ещё одна книга. — Прекрати это, слышишь? Прекрати!       — Хён, почему ты злишься? — тихо спрашивает Феликс, когда его глаза жалобно наполняются слезами, а тело съёживается до состояния полукокона. — Я снова сделал что-то не так?.. Я что, не нужен тебе?..       — Хватит! Хватит манипулировать мной!       В коридоре так холодно, что и у Чанбина конечности леденеют. Окно на кухне открыто, и осенний ночной воздух врывается в квартиру вместе с последними опавшими листьями. Они все не такие, какими их описывают сказочной золотой осенней порой. Каждый из них сухой и безжизненный. Попробуй коснись их, спасти от неизбежной смерти — и листья рассыпятся на мелкую крошку, которую остаётся лишь смести старым веником в угол, притворяясь, словно ничего не было.       Бин слаб. Он не может смотреть на то, как Ликс ладонями, одержимыми тремором, мнёт край своей старой футболки в дырках, которую никак не мог зашить. Чанбин специально отводит взгляд, когда повышает на него голос, потому что Феликс при этом похож на беззащитного зверька, и старший часто ведётся на это. Он знает. Знает, что тому нельзя доверять, но всё равно чувствует, как «защитник» хочет вырваться наружу, чтобы сделать больно себе снова.       На деле же, Феликс похож на живой труп. Он сильно исхудал, он глядит на Чанбина своими непонимающими впалыми глазами, словно действительно поражён, что хён говорит это снова.       — Хён… — начинает было он, но Чанбин хватается за голову, не давая вставить и слова.       — Я не хочу больше ничего слышать! — практически срывает голос он. — Я не верю тебе! Я больше не хочу так жить, ясно? Я больше не хочу жить рядом с тобой!       Бин шарахается в сторону, когда чувствует на своём оголённом плече ледяное прикосновение. Феликс хватает его за предплечье, наклоняя голову, чтобы взглянуть в лицо, и Чанбин снова цепенеет. Ему почему-то болезненно страшно.       — Хён… — заново повторяет Феликс охрипшим голосом. — Наверно, у тебя был просто тяжёлый день на работе… Может, пойдём отдохнём? Что… Что скажешь?       — Ты сейчас серьёзно? Ты серьёзно?! — отшатывается от него Чанбин, припадая к соседней стене. — Я сорвался со своего места, потому что ты мне позвонил! У меня был корпоратив, Феликс, ты знал это! Ты знал, что я сегодня провожу время с друзьями и коллегами, но ты всё равно написал мне… Ты всё равно заставил меня волноваться просто так!       — Но ведь… Я ведь хотел как лучше, хён.       Феликс сгибает брови домиком, перемещаясь с места на место, чтобы смотреть парню в лицо. Чанбин дышит загнанно, чувствует сердцебиение в ушах, и оно похоже на звон набатных колоколов. В коридоре пахнет мёртвым, практически трупным запахом. Чанбин ощущает себя так, будто он стоит на кладбище, и перед ним самый настоящий мертвец, который хочет снова утащить его за собой.       — Лучше?.. — заикается старший. — О чём ты вообще говоришь?! Ты сказал мне, что ты сделал себе больно! Ты сказал, что… причинил себе боль… Ты знаешь, как я испугался! Я бросил всё, что планировал, хотя знал, что ты меня снова обманешь! Я устал, Феликс! Я от тебя устал, а не от работы!       — Но… зачем тебе все эти корпоративы? — Ликс медленно подходит к старшему и кладёт ему руки на плечи. Чанбин продолжает глядеть на него и не двигаться с места. — Неужели… Неужели твои друзья важнее меня? Я что, правда больше тебе не нужен?       Поперёк горла встал ком. Чанбин знает, что он стоит на грани с истерикой. Стена будто плавится за ним, ноги становятся ватными. Медленно, но верно Бин снова поддаётся этому тону.       — Мне… Мне ведь так плохо без тебя, — срывается Феликс, крепче сжимая предплечье Чанбина. Из-под его века выскакивает тусклая, мутная слеза. — Я чувствую себя так одиноко… Как будто я никому не нужен. У меня никого нет, кроме тебя, ты не можешь со мной расстаться! Ты обещал, что будешь меня любить!       — Это не любовь, — отрезает из последних сил Чанбин.       — Тогда что?! Когда не можешь дышать без кого-то, когда в животе эти бабочки, когда без человека ты не можешь сосредоточиться на чём-то одном!       — Это болезнь, Феликс! — сжимает зубы Чанбин. — Ты не даёшь мне вздохнуть лишний раз! Я даже с друзьями не могу пойти выпить, потому что всё, что делаю, так это слежу за тобой и за тем, чтобы ты не наложил на себя руки!       — Но я ничего не могу с собой поделать! Потому что ты нужен мне! — Феликс преграждает Бину пути к выходу, опираясь руками о стену.       — Я говорил тебе про того психотерапевта, — плюёт в сторону Чанбин. — Я предлагал тебе лечиться! Но ты симулируешь, ты притворяешься, ты специально не хочешь лечиться от своих наклонностей, чтобы контролировать меня! Я не могу дышать, Ликс, отпусти уже меня…       Нижняя губа Ликса предательски трясётся. Он знает, что не справится без старшего. Знает, что потухнет намного быстрее, чем светлый, ясный ноябрьский день под покровом ранней ночи. Феликсу нужен был кто-то, чтобы держаться на плаву, иначе он потонет в самом себе, потонет в самобичевании и навязчивых мыслях, от которых не хотел избавиться из-за любимого.       — Ты хочешь бросить меня вот так? Совсем… совсем одного? — смотрит на него Феликс и глотает слёзы. — Нет… Нет, не уходи! Ты мне нужен, слышишь! Ты просто устал, а я просто помогу тебе расслабиться, и всё снова будет хорошо!       Чанбин и слова не успевает вставить, когда его губ касаются чужие. Солёные и горькие одновременно, а ещё такие же морозно холодные, как и его руки. Бин пытается вырваться в отчаянии, пока способен осознавать самого себя, как личность. Внутри него болезненная тяжесть, оседающая пеплом на расколотом каменном сердце. Чувства медленно покидают его, оставляя за собой керосиновую дорожку последствий, которые легко воспламенятся при одной только попытке дать слабину перед Феликсом снова.       Руки, с силой сжатые в кулаки на чужих слабых плечах, постепенно ослабевают. Прежняя страсть всё ещё оставалась в нём и была той самой спичкой, которая невовремя чиркнула, падая на пол. Чанбин ощущает, с каким жаром и отчаянием Феликс целует его, пытаясь заставить возбудиться, чтобы закончить всё, как обычно, но Чанбин чувствует лишь холод.       Однако, сопротивляться он снова не в силах. Ничто и никто так и не смог оттащить его от Феликса силой.       «Чувак, это ненормально! Уходи от него, он тянет тебя на дно!»       «Чанбин, я всё понимаю, но это уже слишком. Он манипулирует тобой. Феликс хочет, чтобы ты оставался с ним навсегда против твоей воли».       «Ты же понимаешь, что закончится это плохо? Эти отношения, построенные — напоминаю — на страхе одиночества, с самого начала не сулили ничего хорошего».       И всё, что отвечал им Чанбин, было: «Да как я могу его бросить, если он… нуждается во мне?»       И он правда… не мог этого сделать.       — Вот видишь? В-всё хорошо, — трясущимся голосом шепчет Феликс и давит Чанбину на плечи, чтобы тот сел на пол. — Зачем тебе нужны эти люди, которые говорят чепуху про меня? Они тебе и не друзья, знаешь, хён…       Феликс пальцами стаскивает с Чанбина майку без рукавов, и целует в щёку. Бин практически обездвижен — он смотрит на Ликса тусклыми, безжизненными глазами, и кивает на каждое его слово, не в силах бороться за свою личность и свободу. А ведь на полу сидеть ещё холоднее…       Ликс гладит его рельефное тело, как делает это обычно, и устраивается на его ногах поудобнее, пока кончики пальцев обводят соски, пытаясь заставить их встать. Он ёрзает на коленях, чтобы создать трение, а потом впивается холодными губами в шею. Это отдаётся вздохами Чанбина под его ухом, и Феликс успокаивает себя этим, потому что Бин всё ещё стонет. Значит, желает и любит.       Пока ледяные руки гуляют по телу и цепляются за ремень джинсов, зубы кусают кожу на шее в тех местах, где уже горели новые засосы. Чанбин хочет что-нибудь сжать от напряжения и по привычке хватается за плечи Феликса, хотя скорее хочет завыть из-за боли, наполняющей сердце. И когда они стали такими? Когда что-то пошло не так?..       «Хён, ты мне нравишься! — выдавливает из себя Ликс в тот день, сидя на ступеньках у входа в подъезд многоэтажки Чанбина. — Я давно… хотел тебе в этом признаться. Я не представляю свою жизнь без твоего общения и твоих объятий! Прошу, ответь мне взаимностью. Скажи, что ты чувствуешь то же самое!»       Вместо слов тогда Чанбин нежно его поцеловал. Потому что знал этого парня со студенческого потока давно, общался с ним и видел, как тот нелюдим. Не всем так просто адаптироваться в новом обществе, а особенно, когда ты из другой страны. И Бин протянул ему руку помощи, замечая за собой, как медленно проваливается в его особенные чары, не замеченные никем.       Он не понимал, когда люди говорили ему, что с Феликсом нужно быть осторожнее. Чанбин просто доверял ему, просто проводил с ним столько времени, сколько мог, занимался с ним сексом и дарил всего себя, чтобы тот никогда больше не грустил.       Ликс нуждался только в нём, и у Ликса был только хён. А Чанбин был другим. Чанбину нужны были друзья и семья.       — Они все не понимают нас, — вертит головой Феликс, расправляясь с пряжкой ремня. Чанбин смотрел, как тот делает это, и не противился. — Специально хотят мне отомстить… Они все меня ненавидят, хён, и только ты полюбил меня. Не уходи от меня, слышишь? Я люблю тебя, хён…       Чанбин не ответил ему. Ком в горле становился только шире, заставляя глотать непрошеные слёзы. Феликс будто не замечал этого — старательно расстёгивал молнию его штанов, а потом стягивал их с него, кидая куда-то в сторону шкафа. Ещё две пыльных книги упали с полок, принося за собой грохот, на который никто из парней не реагировал.       Ветер снова подул с кухни и рассеял пыль с обложек по воздуху. Феликс трясущимися руками оттягивал резинку чужих боксёров, по привычке пытаясь вытащить член, но его глаза в шоке забегали по пространству вокруг, когда заметили, что у Чанбина не стоит.       — Ты… Ты сейчас серьёзно? — рявкнул он, от несправедливости вытирая слёзы с щёк. Чанбин продолжал молчать и наблюдать, что дальше с ним сделает Ликс.       Коленки младшего невольно дрожали. Он сжал свои холодные руки в кулаки и тяжело сглотнул, восприняв всё на свой счёт. В его паху всё давно горело отчаянным желанием заполучить Чанбина прямо в коридоре раз и навсегда, но старший сидел в его руках подобно тряпичной кукле — истерзанной и измученной эмоциональными качелями.       За окном кухни, находившейся буквально в нескольких метрах от коридора и книжного шкафа, послышался детский смех и чьи-то едва различимые разговоры. Затем шум колёс автомобилей, клубная музыка… Всё это пыталось вернуть Феликса в жизнь. Вернуть его в суровую, серую реальность, где они с Чанбином калечили друг друга изо дня в день из-за своей зависимости.       — Н-нет… Нет, всё в порядке, такое бывает, — забормотал Ликс и опустился ниже, фиксируя бёдра хёна. — Ты не можешь меня так быстро разлюбить. Я заставлю тебя почувствовать свою любовь, слышишь?       Бин резко выдыхает, когда чувствует холодные губы, смыкающиеся на его вялом члене и контрастирующие с жаром во рту. В голове ни одной адекватной мысли — воздух вокруг сжимается до состояния вакуума, а тело поддаётся на ласки, когда этого так не хочется. Чанбин знает. Знает, что снова ведётся на поведение Феликса, потому что слаб перед ним. Слаб перед самим собой.       Ликс старательно работает, чтобы член парня стал привычного для него размера, поэтому вбирает под самый корень языка и работает рукой. С такого ракурса Чанбин видит его оттопыренную задницу, которой обычно всегда любовался во время секса. Сейчас же его рука непрошено тянется у чужим волосам, чтобы, казалось бы, схватить за них и оттащить от себя, чтобы в последний момент предотвратить это, но как на зло тянет Феликса вниз, до самого конца.       Чанбин слаб внутри, но силён снаружи — он быстро твердеет, когда чувствует знакомый юркий язык, проходящий вокруг ширины его ствола и вылизывающий чувствительную уздечку, словно сладкий леденец. А потом снова и снова двигает Ликса за волосы, откидывая голову назад и впиваясь полуприкрытыми глазами в потрескавшийся потолок и верхушку книжного шкафа.       Они с Феликсом любили читать перед сном, но всегда отвлекались от книг, когда лёгкие поцелуи переходили на шею и грудь. Чанбин ценил эти моменты, не замечая странностей в поведении младшего. Не замечая, как он с ним разговаривает. Не замечая, как тот давит на жалость при любом удобном случае.       «Я не хочу, чтобы ты завтра шёл с ними, — шепчет совсем тихо Феликс, лёжа обнажённым с хёном под одеялом. — Я хотел, чтобы мы пошли на свидание… Не хочу весь день проводить без тебя, хён. С тех пор, как мы выпустились, только и делаем, что работаем…»       Чанбин находил это милым когда-то. Лёгкую ревность, полные слёз глаза, тёплые объятия…       Бин сморгнул влагу, пытаясь снова сосредоточиться на губах, что окольцовывали его член. Насаживал его всё резче и грубее, пока в голове витали воспоминания о том, как он действительно наслаждался вместе с Феликсом. Как… как любил его. Как защищал его и волновался о нём, как о самом родном человеке на свете.       «Ёнбок-и, что случилось? Прошу, скажи мне, — гладил его мокрые от слёз щёки Чанбин и целуя лицо. — Не молчи, пожалуйста…»       «Я… Я думал, что ты бросил меня! — рыдал Феликс, шмыгая носом и хватаясь за чужие рукава. — Думал, что ты ушёл… Почему ты так задержался? Не уходи больше так поздно!»       Но оказалось, что в этом не было ничего милого. Время шло, года сменяли один за другим, и Чанбин оказался в ловушке — он слишком привязался к Феликсу, чтобы оставить его раз и навсегда. Сейчас, когда тот усердно сосёт ему, заставляя такие же картинки всплывать в его памяти подобно старой киноплёнке, Бин хочет заглушить эту боль. Только бы скорее. Только бы перестало быть так холодно рядом с ним…       Когда его руки снова ослабевают, Феликс наконец отрывается от члена и облизывает мокрые от естественной смазки губы.       — Вот… Вот видишь? — выдыхает он, продолжая стимулировать его член рукой. — Видишь, как сильно я люблю тебя, хён? Разве… Разве ты можешь бросить меня после этого? Всё хорошо…       — Прекрати… — слетает бездумно с губ Чанбина. Феликс вздрагивает, останавливаясь. — Прекрати это говорить… Всё давно не хорошо. И всё никогда не будет прежде, понятно?.. Ты не можешь принять этого? Того, что всё давно уже не так, как раньше?       Чанбин глядит на него исподлобья и чувствует, как волосы встали на затылке от пробежавших мурашек. Феликс меняется в лице в ту же секунду, и его глаза темнеют, становясь чернее, чем покров этой ненастной ночи. Теперь от него исходит не холод, а жар — только не тот, от которого хочется броситься в объятия и отдаться преданным ласкам. Этот жар обжигал до боли в сердце, и так разломленном и выкорчеванном.       — Это ты не можешь принять, что я люблю тебя, — шепчет обречённо он, а затем внезапно тянется к ширинке своих штанов, чтобы расстегнуть их. Чанбин сглатывает. — Неужели я недостаточно это делаю, хён? Неужели ты не чувствуешь моей любви совсем?..       — Что ты…       — Это всё моя вина, — вертит головой Феликс, стягивая с себя низ одежды, чтобы кинуть в сторону книжного шкафа. И ещё одна книга валится на пол… — Это просто я недостаточно любил тебя. Прости.       Он медленно приподнимается на дрожащих коленках и шипит, когда его дырявая футболка цепляется за горячую плоть напряжённого члена. Рука Ликса, с силой придавливающая плечо старшего, не даёт ему выбраться из хватки, которой парень зафиксировал и чужие ноги. Ещё две мутных слезы отчаяния скатываются по веснушчатому лицу, когда Феликс собирает естественную смазку с члена Чанбина, чтобы достаточно намочить свои пальцы, а затем завести руку за спину…       — Ф-Феликс, подожди, ты не можешь… — хотел было встрепенуться Бин, поддаваясь последнему зову разумности. Но даже его Ликс перебивает своим голосом.       — Ты даже больше не зовёшь меня Ёнбоком, — горько замечает Феликс и выдыхает, когда его пальцы проникают в тугое нутро. — Мне не нужны никакие смазки, ясно? Мне нужен только ты.       Он даже не уделяет время нужной растяжке. Чанбин пытается его остановить хоть чем-то, но внутри иссякло любое подобие его прежнего характера. Старший только и делал, что поддавался Феликсу в любом случае, уступал ему, верил каждому его слову. В этом была вся проблема. Они оба не остановились вовремя, когда всё зашло слишком далеко, и больше не в силах были что-либо предпринять.       Каждая книжка, упавшая с полки, была символом их свободного падения в никуда. Символом их внутреннего разрушения, которое Чанбин пытался предотвратить так много раз, что сбился со счёта — это было похоже на круги ада, у которых нет конца и начала. Или, начало всё же было?       Может, Чанбину всё же не стоило начинать встречаться с Феликсом никогда?..       — Даже не думай об этом, — продолжает шептать ему на ухо Ликс, и Бин слышит, как болезненно дрожит его голос. Он как будто читал его мысли, залезая внутрь тела и овладевая разумом. — Мы не можем расстаться, хён, это неправильно… Я не могу больше так ошибаться. Я заставлю тебя почувствовать мою любовь, ясно?..       Он снова приподнимается на коленях, но теперь уже берёт напряжённый член старшего и заводит его за спину, чтобы приставить к недостаточно разработанному кольцу мышц. Чанбин теряется в пространстве — шкаф будто выезжает за пределы коридора, все книги на полу расплываются и становятся похожими на бледные пятна, принимающие оттенки нового паркета, который они, казалось бы, только недавно положили…       — Просто давай… Попробуй меня наконец по-настоящему, — цедит сквозь зубы Феликс, насаживаясь наполовину. — Только ты… Только ты можешь заполучить меня, хён… Мне никто больше не нужен.       Чанбин опускает голову, чувствуя непривычную тесноту внутри, и, не осознавая своих действий, цепляется за плечи младшего, чтобы надавить и опустить его до самого конца. Боль, смешанная с частью удовольствия, просачивающегося где-то в паху из-за краткого попадания на простату, простреливает Феликсу спину. Он издаёт что-то вроде шипения с болезненным стоном на конце и опускает лицо в чужую ключицу, чтобы оставить там поцелуй.       Это ощущение было гораздо грубее и неприятнее, чем ощущения во время остальных разов, когда они занимались сексом. Чанбин всегда разрабатывал его усердно и долго, чтобы не причинить боли, потому что он действительно заботился о нём. Потому что любил его, потому что всегда думал о нём только самое хорошее. В голове Феликса звучит лишь: «Ты разочаровал его».       «Он не любит тебя».       А Феликс любящим был. Чтобы до зависимости, чтобы до самого конца, и он не позволит Чанбину уйти к кому-то другому. Ликс любил его, но боялся, что тот никогда этого не чувствовал. Мутные слёзы лились по его исхудавшему лицу, когда он делал движения вверх-вниз, превозмогая боль, потому что…       — Ф-Феликс, тебе же больно, — сквозь одностороннее удовольствие шепчет Чанбин. — Прекрати. Прекрати это…       — Т-ты опять зовёшь меня Феликсом! — трясётся Ликс, снова насаживаясь на член и пытаясь найти угол, чтобы хотя бы попадать по простате. — Я… Я не Феликс, слышишь?.. Я для всех Феликс, но для тебя я был Ёнбоком! Т-ты всегда меня так звал!       — Ты не мой Ёнбок-и, ясно? — хватается за его спину Чанбин и моргает, чтобы подавить слёзы. Он снова смотрит в потолок — трещинки на нём такие, будто сейчас обвалится, и лучше уж будет так.       Чанбин очень устал. Он устал бороться.       — Ты не был таким… Ты никогда не был таким, — заканчивает единственную мысль в голове Бин, когда ловит звёзды перед глазами и сжимает зубы, потому что болезненное трение усиливается, подталкивая его к оргазму.       — Я н-никогда не любил тебя? Но я только и делал, что любил, хён! — Феликс вдруг отрывается от хёна, небрежно целуя во время толчков. Сквозь слёзы его глаза выглядят практически пусто. — Думаешь, зачем я всё это время пытался вытащить из этих компаний друзей, которые отнимают время? Думаешь, зачем я заставлял тебя волноваться? Ты волновался обо мне, потому что любишь меня больше, чем их, и даже сейчас ты за меня волнуешься! Д-даже если мне больно, мне всё равно, потому что это ты! Я не хочу, чтобы ты уходил, слышишь!       Он сжимается вокруг члена старшего, и тот закатывает глаза, как пьяный, когда его захлёстывает экстаз. Феликс касается своего ствола во время того, как Чанбин сжимает его ягодицы.       — М-мы уже начали тогда, хён… Теперь ты обязан быть моим, — буквально простонал Феликс, ускоряя темп и чувствуя, что то же самое проделывает Бин.       Боль сзади усилилась, но лишь она могла заставить Ликса говорить так, как он говорил сейчас. Из-за тряски и постоянных ударов по стене шарахался несчастный шкаф со старыми полками, с которых беспощадно летели книжки. «Коллекционер» Джона Фаулза, «Роза Марена» Стивена Кинга, «За закрытой дверью» Бернадэтт Пэрис… Всё, что они покупали на день рождения Чанбина каждый раз и читали вместе перед сном — всё это покрывалось пылью, а потом ударялось о пол с оглушающим грохотом, как и они сами.       — Just look at me, baby, day and night!..       Это последнее, что шепчет Чанбину на ухо со своим австралийским акцентом Феликс, прежде чем кончить ему на пресс и почувствовать, как его задница плотно прилегает к чужим ногам. Пальцы изнемождённого Бина впиваются в кожу до синяков, когда член пульсирует внутри и выплёскивает семя, оставляя их обоих в экстазе от невыносимо болезненного, но до жути горячего секса.       И снова пятна перед глазами. Чанбин буквально слепнет от странного ощущения, будто он натёр член наждачкой, а потом его настигает нистагм, путающий всё вокруг между собой. И вот уже повалившиеся на пол книжки, что они читали, вот знакомый холод, идущий с пустой одинокой кухни и навевающий воспоминания о совместных завтраках, вот видны сухие листья деревьев, принесённые ветром, а вот и темноволосый растрёпанный Феликс, тяжело дышащий и постепенно бледнеющий.       И холодный. Его руки, его губы, его тело… Всё это снова холодное.       Но, как и сидеть на полу, Чанбин привык к этому. Привык к его холоду, поэтому это так сложно отпустить.       Следом очнулся и Феликс. Ему лишь стоит оторваться от чужого тела, как щёки тут же стягиваются от засохших слёз, а задницу снова пронзает боль. Но это не то. Всё это не то. Ликсу до этого нет дела - он лишь смотрит в лицо любимого человека, чтобы найти в нём отголоски того Чанбина, которого Феликс так давно полюбил.       «Ты же знаешь, — смеётся старший, закидывая Ликсу руку на плечо. — Я обещал. Я никогда тебя не разлюблю. Не веришь мне? Что, правда? О, а я думал между нами свя-я-язь, что мы созданы друг для друга, бла-бла-бла… Ты делаешь мне больно!»       «Я просто… — бормочет себе под нос, отводя карий прищур в сторону. — Прости, я просто так не уверен в себе… Я не знаю, с чем это связано. Я всегда чувствую, что никому не нужен, и когда ты говоришь, что любишь меня…»       Чанбин снова его тогда поцеловал. В парке, вокруг людей, которые плевались куда-то в стороны. Во время летнего зноя, когда в распалённом воздухе летали комары, а по земле стелился тополиный пух. Феликс тогда горько принял этот поцелуй.       «Я не вру тебе. Я знаю, о чём говорю, — кивает Чанбин, гладя того по щеке. — Я люблю тебя, Ёнбок-и. Ты тоже нужен мне, и я не брошу тебя».       Может, теперь всё и правда иначе? Может то, как устало и измученно смотрит на него Бин сейчас своими безжизненными стеклянными глазами, что-то, да значит? Может то, как он трясётся от холода в его ледяных руках, как болезненно сжимает сухие губы в попытке сдержать непрошеные слёзы, или как бормотал тогда несвязно, чтобы Феликс прекратил…       Вмиг для Феликса снова вспыхивают звуки суровой действительности. Он будто очнулся от долгого сна и зажмурился, чтобы снова приобрести свежий взор и взглянуть на беспорядок вокруг: разбросанные книги и покосившаяся полка старого деревянного шкафа, залетевшие с кухни сухие листья и такой ледяной-ледяной холод, от которого по телу бежали колкие мурашки… А там, за окном, всё ещё кричали что-то гуляющие дети, были слышны звуки улицы и басы играющей в клубе неподалёку песни…       Там кипела жизнь, которой Ликс так опасался.       — Х-хён?..       Он с замиранием сердца поворачивается ко старшему и слезает с его члена, чтобы взглянуть в побледневшее лицо. Даже не обращая внимания на собственную боль, Феликс хватает его за щёки и всматривается в блеклые глаза — они тускнели с каждой секундой всё быстрее и быстрее. Но Чанбин не отталкивал его — он лишь взял его за запястье и слегка погладил, чтобы в чём-то убедиться.       Нет. Рука всё ещё была холодной. Как и они сами.       В разрывающих душу чувствах и осознании этой самой реальности, Феликс вдруг съёжился всем телом и скривился в уродливой гримасе отчаяния. Из его глаз тотчас же хлынули слёзы, и он упал в объятия Чанбина, измученно зарыдав ему в грудь. А Бин, не взирая на желание убрать книги обратно, но уже на новую деревянную полку, всё равно обнял Феликса в ответ, похлопывая по спине.       И Чанбин понял, что это никогда не закончится. Наверно, это просто была его судьба. Им суждено было страдать вместе, и ничто не могло этого изменить.       И… он просто принял её, как есть.       — Всё хорошо, Феликс, — шептал он, пока в коридоре совсем не стемнело, а его тело не окоченело. — Всё будет, как раньше.

***

      В комнате было невыносимо жарко. Феликс мог поклясться, что чувствует, как отвратительно потеет его напряжённое тело, но всё равно выгибается в спине, словно самый красивый балерун на сцене, и влюблённо ахает. Внутри внезапно ощущается та заполненность, которой, кажется, ему всегда не хватало в попытках удовлетворить себя самостоятельно. С Чанбином это было совсем по-другому — он входил в него нежно и аккуратно, боясь навредить, а потом скользил так, как прекрасно делал это во время фигурного катания.       — Как много… Ах, у тебя талантов, хён… — разгорячённо шепчет Ликс ему на ухо и снова прерывается, когда чувствует поцелуй на шее — Чанбин оставляет там небольшой укус, и около ключицы расцветает багровый засос.       — Ах, прекрати, смущаешь… — отвечает в захлёстывающем возбуждении Бин и отрывается от шеи. — Всё в порядке? Т-тебе не больно?       — Нет, хён… Всё прекрасно, — кивает ему Феликс.       — Просто… Это ведь твой первый раз, — смущённо продолжает Чанбин. — Я очень волнуюсь.       Феликс зарывается затылком глубже в подушку и слегка сжимает в кулаках смятые простыни. На его лице стоял яркий румянец, губы были немного приоткрыты, а всё тело горело — Чанбин почувствовал бы это, наверно, за километр.       — Ты, наверно, волнуешься даже больше, чем я, хён… — смеётся тихо Феликс, а затем обхватывает старшего за плечи. — Прошу, любимый, двигайся… Всё в порядке.       Расцветающая на лице Ликса искренняя улыбка говорила об этом сама за себя. Чанбин ещё секунду сомневался в том, что добавил достаточно смазки, но всё-таки взял себя в руки и сделал пробный толчок, заставивший вырваться пронзительный стон из груди Феликса. Он закинул голову назад и был до невозможности красив в этот момент — его растрепавшиеся мокрые волосы, капли пота на сливочной коже, невероятно прекрасно исказившееся лицо и россыпь веснушек, которую Бин готов был рассматривать вечность.       — Ах, хён, как же это хорошо… — Шёпот Феликса был похож на расплавленное на сковородке масло. — Х-хён! Ч-чёрт, я не продержусь так!       — Тс-с-с, малыш, — попытался усмирить его пыл Чанбин и взял за щёки, чтобы тот наконец открыл глаза. — Вот так, всё. Знаешь, я выучил недавно одну фразу для тебя. Специально для этого момента…       Феликс замер в ожидании.       — Just look at me day at night, baby, — на ломаном английском проговорил старший и густо покраснел, опускаясь лбом ко лбу. Со стороны Ликса послышался робкий смех.       — Это так мило, хён… — улыбался тогда он. — Значит, я могу сказать тебе в ответ… I make you feel my love tonight.       Чанбин, похоже, совсем ничего не понял, но он чувствовал себя так запредельно, что, уловив интонацию, осознал, как его сердце наполнилось теплотой. С этим ощущением он мягко поцеловал Ликса и продолжил двигаться, словно пытался продлить этот момент вечность...       И до скончания времён.