TASTE

      — Разве… мне должно быть так плохо?       Сухой лепесток побледневшей красной розы, уединённо стоявшей в наполненной желтовато-зелёной водой хрустальной вазе, слетает со старого бутона и плывёт прямо на деревянный стол, словно осиновый лист. Хёнджин лишь единожды его коснулся, но тот не выдержал. Рука подпирает стянутую от слёз щёку, покрасневшие глаза всматриваются в остатки ранее живого цветка и пытаются мысленно залатать его раны — может, хоть так он сможет продолжить дышать и жить, будто ничего не произошло?..       Палец с опаской дотрагивается до стебля с шипами, и кожу на нём тут же царапает их остриё. Но Хвану всё равно — он продолжает всматриваться и искать в нём что-то, пока не слышит щелчок затвора и скрип входной двери, раздающийся эхом по коридору.       Время — полтретьего ночи. На кухне шуршат развевающиеся из-за сквозняка занавески. Хёнджин сидит за столом и практически не двигается, однако уставшие глаза его рефлекторно поднимаются и устремляются в арочный проход, будто могут увидеть кого-то.       — Я дома, милый!       Хан Джисон вернулся домой. Слышно, как его голос дрожит и слегка трескается — он не похож на голос трезвого Джисона. Или, во всяком случае, Хёнджин уже давно перестал понимать, каким Хан должен быть, чтобы казаться нормальным. С тех пор, как они переехали в Америку, вообще всё перестало казаться нормальным — жизнь Хёнджина стала походить на мусор, который парень предпочитал заметать под ковёр, а потом делать вид, будто ничего не происходит. Будто между ними ничего не происходит.       — Молчишь? — доносится до него энергичный голос мужа, а затем и размеренные шаги до поворота на кухню. — Я знаю, что ты на кухне сидишь. А не спишь почему, м-м-м?..       Как только знакомое лицо выглядывает из-за угла, Хёнджину выть хочется — на секунду ему показалось, что Хан и правда сегодня обычный, но раскрасневшиеся щёки и расстёгнутая на две пуговицы рубашка говорили сами за себя. Джисон опоздал не просто так. Джисон задержался на работе не из-за нового трека или бумажной волокиты, о которой часто рассказывал.       — Почему не сплю? — хриплым голосом выдаёт Джин, медленно поднимаясь с характерным скрипом стула. Вид ему загораживала сухая роза. — Потому что ты припёрся снова хрен знает во сколько.       Джисон строит глазки, как оленёнок, и словно с искренним удивлением, выражаемым наклоном головы, смотрит на старшего. Хёнджин ползёт по нему вымученными глазами, замечая теперь ещё больше деталей, которые заставляли в горле появиться непрошеный ком. Хан не просто был покрасневшим, от него не просто слабо несло остатками алкоголя и рубашка его тоже не просто была расстёгнута на две злосчастные пуговицы: там, прямо на шее, красовались два багровых засоса и след от красной помады. Младшего чуть покачивало, но в остальном можно было сказать, что он был «джентльменом нарасхват».       Можно было бы. Если бы изо дня в день, в их просторной квартире, приобретённой два года назад в честь годовщины свадьбы, Джисона не ждал верный и сломленный Хван Хёнджин.       — О чём ты, милый? — сдвигает брови Хан и многозначительно ухмыляется. — Я бы вошёл в квартиру сам, ты же знаешь, у меня есть ключи…       Джисон достаёт из кармана связку бьющихся друг о друга ключей и крутит их на пальце, но останавливается, когда Хван вырывает их.       — Думаешь, мне есть дело до твоих сраных ключей? — выплёвывает он и со звоном бросает их на пол. — Или ты думаешь, что, притворяясь, будто всё хорошо, я забуду обо всём, чем ты занимаешься, пока я не вижу, Джисон?!       — Ну почему ты снова устраиваешь скандал, милый? — вздыхает Хан. — Ну подумаешь, задержался…       — Задержался?.. Хватит мне рассказывать! — вспылил Хёнджин и подавил накатившие слёзы. — Кто она? Или он? С кем снова ты спал на своей работе, Джисон?..       Комната наполняется звенящей тишиной. Хан медленно дотрагивается до своей шеи — именно до того места, где остался след от помады — и стирает его, рассматривая на кончиках пальцев. Хёнджин смотрит на его действия неотрывно и мысленно кричит от боли — Джисон и правда глядит так, будто ничего не понимает. Будто не знает о понятиях «хорошо» и «плохо», не знает, как их различать, поэтому в блестящих зрачках искрится удивление и смятение. А Хёнджин ведь всё понимает.       И от этого его грудную клетку так безумно раздирает. Хван правда не знает, когда они свернули не туда и когда это началось. Но, прекрасно осознавая, в какую ловушку он себя загнал, Хёнджин продолжал ждать Джисона изо дня в день до поздна.       Играло ли это какую-то роль? Влияло ли это как-то на них?..       — Ну… Я уже не помню её имени, — протянул Хан, и было похоже, будто ему это казалось настолько лёгким и нормальным, что его голос даже не дрожал от стыда и раскаяния. — Я просто дал ей свой номер в клубе тогда, и она пришла ко мне на работу.       — И что? Приятно, да? — сквозь зубы шепчет Хёнджин, стараясь справиться с эмоциями.       — Да, было приятно.       Хван готов задохнуться.       За окном, кажется, начинает светлеть. Первые птички щебечут за залапанным стеклом, сверчки постепенно стихают в росистой траве, звёзды тухнут в синевато-чёрном небе, потому что их вытесняет самый первый солнечный лучик. Этот самый лучик падает полоской в кухню и касается сухой розы в вазе. Даже несмотря на американское летнее тепло, в комнате безумно холодно, а ещё воздух тут такой спёртый, что им невозможно дышать.       Ресницы Джисона трепещут в недоумении. Хёнджин никогда не осознавал того, что у Хана могут быть такие наклонности, и всегда жалел о том…       Жалел ли Хёнджин о том, что начал встречаться с Джисоном?..       — Ну, точнее… Она старалась, — продолжил объяснять Хан, сминая в руке воротник расстёгнутой рубашки, — наверно, это должно было быть так при…       — Ты серьёзно? Как ты можешь всё это мне вот так говорить?! — не выдерживает Хёнджин и хватает младшего за плечо. — Разве тебе не жалко меня?.. Мне больно, Джисон!       В первые дни их знакомства Хёнджин даже не подозревал, что будет вот настолько невыносимо. Их связал вместе секс без обязательств, которым они баловались во время учёбы в универе. Джисон был девственником, которого интересовала жизнь вокруг, и Хван решил оказать ему услугу и собственную помощь, толком даже не осознавая, что затем влюбится во все черты этого парня, что будет чувствовать что-то помимо удовлетворения и послевкусия оргазма.       Ему нравилось, что Хан желал его. Ему нравилось думать о том, что Хан обращается за помощью именно к нему. И он из-за этого Хана желал сам — настолько, что потом не мог без него дышать и не желал видеть, как тот засматривается на кого-то ещё.       «Ты мне нравишься, Джисон, — решительно говорит он в тот день, когда Джисон снова лезет к нему в тёмной ночи, которую они должны были провести вместе в узкой комнате общежития. Глаза Хана тогда расширяются, а челюсть отпадает. — Слышишь? Я хотел тебе сказать это потому, что не хочу больше заниматься сексом… без обязательств. Я хочу, чтобы ты был моим. Потому что я желаю только тебя. Мы не продолжим это, если ты не чувствуешь того же».       Хёнджин был настойчив и упрям в те дни — настолько, что Джисон беспрекословно закивал, подтверждая свои зарождающиеся чувства. И Хван поверил тогда, что с Ханом у них будет всё серьёзно. Что он хочет провести с ним лучшие годы своей жизни — всматриваясь в его правильные, мягкие черты, шагая за руку и целуя, пока никто не видит. В груди его бушевали эмоции.       Сейчас в груди бушует лишь желание исправить неисправляемое.       — Больно?.. — роняет бездумно Хан, видя, как лицо Хёнджина искажается в гримасе отчаяния.       — Может быть, в этом виноват я? — спрашивает вдруг Хван. — Может в том, что ты больше не желаешь меня, правда виноват я, м-милый?..       Чувство вины. Оно сжирало Хёнджина сильнее, чем ненависть из-за постоянных измен мужа. Скорее, он ненавидел себя, потому что с каждым днём задумывался о себе и своих недостатках. Казалось, что истина была такая простая: Джисон просто оказался мудаком, или он просто душевно болен — точно одно из двух. Но Хван не верил ни в то, ни в другое.       Хёнджин желал Джисона с самого первого пересечения взглядов в коридоре общежития. А желание просто так не притупишь.       — Чем та шлюха была лучше меня? — позабыв про рамки приличия, прокричал громче Хван. — Что, она была правда приятнее, чем я? Почему они, а не я, милый?..       Только через краткое прикосновение Хёнджин почувствовал, как у Джисона загнанно бьётся сердце. Хан глядел на него неотрывно, и лишь своим невинным, раздражающим взором разрушал старшего изнутри. На него хотелось наброситься, его хотелось нагнуть и сделать своим, чтобы тот больше никуда не убежал. Чтобы тот больше никогда не спал с другими, чтобы не бросал Хёнджина здесь совсем одного, в пустой квартире-студии, в холоде летней американской ночи наедине с засохшей розой…       — Но они же ничего для меня не значат, — завертел головой Джисон и накрыл чужую ладонь своей. Хёнджин неосознанно задрожал. — Я ведь… люблю только тебя.       Он разбивает Хвана изнутри. Слова, проходящие острым ножом по хрупкой коже и вспарывающие внутренности, заставили Хёнджина практически согнуться пополам. Любит, правда? Любит, поэтому предаёт так низко, так подло и гадко, что на языке оседает привкус противного лекарства во время простуды?..       Рука Хана слабо касается чужого плеча, чтобы потом нежно проплыть по покрытой мурашками шее, обхватить красную, мокрую от слёз щёку и поднять разбитый взгляд Хёнджина на себя. Хван слабо всматривается в чужие черты: тот же мягкий, практически покорный взор, те же пухлые щёки… Только теперь на глазах пресловутый макияж, стёршийся с глаз, растрёпанные волосы, на корнях уже сальные, а ещё приоткрытые искусанные губы…       На них тоже остались следы от красной помады. Губы, которые Хёнджин присвоил себе ещё несколько лет назад, целовала какая-то незнакомая женщина. Эта незнакомая женщина трогала его мужа, она залезала ему в штаны, а потом наверняка прыгала на его члене. На члене, который так жадно облизывал ранее несметно желающий Хёнджин. Обезумевший от Джисона Хёнджин.       — Почему ты так смотришь на меня? — дрожащим голосом шепчет Хёнджин, борясь с порывом обхватить его плечи и прижать к себе. В глубине души ему хочется именно этого.       — Потому что я люблю только тебя, милый, — вертит головой Джисон. Ещё одна ладонь ложится на вторую щёку, большой палец стирает одинокую слезу. Хёнджин чувствует, что от Хана пахнет красным вином. Они пили вместе его. — Все эти женщины… Они приходят и уходят, милый, но я всё равно… Всегда возвращаюсь только к тебе.       — Если бы я был для тебя так важен, ты бы не водился с этими… дрянями. — Хёнджин выругался совсем тихо. Казалось, что его сейчас может услышать весь мир.       — Нет-нет-нет, милый… — снова вертит головой Джисон. — Ты же знаешь…       — Ты дал мне обещание, — заканчивает за него Хёнджин и вдруг хватает за запястье мёртвой хваткой. Джисон вздрагивает. — Сказал, что тоже желаешь только меня. Но почему мне кажется, что я желаю только один, милый?       Сказанное сквозь зубы прозвище прозвенело у Джисона в ушах, и в голове всплыло не так давно забытое воспоминание о их начале.       «Дай мне обещание, — шепчет младшему на ухо Хёнджин и чуть прикусывает его мочку. Джисон дрожит всем телом от нетерпения — они только что занялись сексом, но он чувствует, что твёрдый член снова тычется ему в бедро, и от этого сам возбуждается сильнее. — Ты будешь мне предан. Я хочу, чтобы ты желал лишь одного меня, а я желал тебя. Чтобы твоё тело, твой разум, твоя чистота… Чтобы всем этим мог наслаждаться только я».       Хан стонет и поворачивает голову через плечо, чтобы увидеть уже нависающего над ним Хёнджина. Он целится ему в губы, но Хван терпеливо ждёт ответа, не давая себя поцеловать. Вместо этого его горячая рука обхватывает полувставший член, и Джисон откидывает голову на подушку, задыхаясь, потому что хён замер и не двигался.       «Обещаю… Обещаю принадлежать только тебе, — всхлипывает Джисон, толкаясь в его руку, чтобы создать хотя бы какое-нибудь трение. — Обещаю быть только твоим…»       — И что теперь? — поджимает губы Хёнджин, не отрывая глаз от Хана. — Как теперь ты докажешь мне, что любишь только меня? Любишь мужа больше, чем тела этих женщин, с которыми каждый день спишь?..       Джисон замер. Хватка на его запястье была настолько сильной, что на ней уже были видны красные, болезненные следы. Он, шипя и пыхтя, не переставал смотреть Хёнджину в глаза — он, хоть и изменял, но был предан. Он правда любил Хёнджина за всё, что тот ему сделал — за возможность уехать из Кореи, за присутствие в сложные жизненные моменты, за жаркие ночи, проведённые вместе…       За то, что он не дал ему сойти с ума.       Но, может… Они оба не заметили, как давно съехали с катушек? Сколько ещё Хёнджин сможет обманывать себя, закрывая глаза на вечерние скандалы и красную помаду на шее? Сколько ещё Джисон сможет притворяться, что мысли его безгрешны?       Стоявшая на столе красная роза с увялыми лепестками пестрила Джисону в глазах и провоцировала резкие пятна, которыми застилало взор. Полупьяный разум Хана старался функционировать так, как было нужно, однако дрожащие руки, которые с силой сжимал отчаявшийся Хёнджин, потянулись к парню против воли младшего. Он не знал, как ему справиться со своим практически полностью потерянным контролем. Вместо этого он хотел уйти от этого, забыть всё то, что происходит изо дня в день — Джисон приближается к Хёнджину и глубоко целует, заставляя чужие ладони оцепенеть и ослабить хватку.       — Что ты… — только и успел охнуть старший, когда почувствовал лёгкое покалывание и вкус красной помады. Почти стёршейся, но всё ещё ощутимой.       Хёнджина практически вырвало.       Он не мог справиться с этим. Одна его сторона пыталась образумить парня, заставить оттолкнуть и разругаться в пух и прах, чтобы наконец перестать находить оправдания распутному поведению Джисона, нарушающего все данные обещания. А другая сторона…       Она принуждала Хёнджина остаться здесь. Не давала ему сдвинуться с места. Нежно обволакивала всё тело лживой любовью, в которую Хван в глубине души всё ещё верил. Так отчаянно пытался добраться до неё, карабкался по чужому сердцу и цеплялся за него, как за самое драгоценное сокровище. Похоже на ту плохую красную розу, стоящую в хрустальной вазе — её дурмамящий запах сводил с ума, и Хёнджину было трудно дышать. За её манящей красотой прятались острые шипы, которые раздирали парня изнутри.       Но ему было всё равно. Даже сейчас, когда его тело борется с такими неправильными, тянущими на самое дно отношениями, сердцу плевать.       Когда Хёнджин в первый раз узнал о измене Джисона, он не знал, как ему на это реагировать. Хван ждал своего мужа, с которым они поженились ещё в первые месяцы проживания в Америке, весь вечер, потому что верил обещанию. Он вздыхал над романтично пылающей свечой и разглядывал её синевато-красное пламя так долго, что потерял счёт времени. Ждал и ждал, думал, что Хан задерживается. Будучи рэпером, Джисон всегда и везде задерживался из-за скачущих графиков, и Хёнджин успокаивал себя, не ложился спать раньше, чем заскрипит входная дверь.       А когда она завизжала на петлях, Хван подорвался на одном месте, ощущая, как лежит головой на столе и выходит из дрёмы. За окном уже светлело, пели ранние пташки и догорали последние тусклые фонарики на обочине. Зрачки Хёнджина сужались каждый раз, когда он делал шаг вперёд, заспанными глазами пытаясь сфокусировать образ усталого, качающегося туда-сюда Джисона, на шее которого пестрили багровые засосы. Но их ставил не Хёнджин.       «О… Милый, ты что, не спишь?..» — услышал Хёнджин тогда, но в ступоре не мог осознать того, что происходило с его телом в тот момент.       Его ломало практически напополам, а грудную клетку будто вспарывали тупым ножом, находя каждый внутренний орган, который можно было бы разрезать вдоль и поперёк. Но сердце молчало — оно всё ещё не понимало.       «Я просто… ждал тебя».       Целуя теперь Джисона и прижимая его к кухонной тумбе так же настойчиво, как делал это всегда, Хёнджин молча глотал собственные слёзы, когда вспоминал, что в ту ночь глотал их точно так же. За его спиной храпел уставший Хан, а Хван тогда чувствовал, что не сможет сомкнуть ни глаза. Тяжесть в его душе не давала сосредоточиться — прямо как сейчас, когда Джисон так сладко сплетает их языки и притягивает к себе за плечи, словно боясь, что тот уйдёт навсегда.       А Хёнджин уйти не может. Как бы больно ни было, как бы сложно ни казалось таскать этот груз вместе с собой — его глаза закрыты серой вуалью, а его сердцу всё равно. Оно желало, чтобы Джисон навсегда принадлежал ему. Оно желало, чтобы Хёнджин схватил его крепко-накрепко и не отпускал, несмотря на всю ту противоречивую жалость, что пронизывала его тело.       Джисон разжигал в нём огонь чувств, которые Хван пытался укротить, но так и не смог.       — Я докажу, — хнычет Хан, потираясь о его бедро. — Я докажу, что люблю только тебя…       — Зачем? — мутно проговаривает Хёнджин, практически мёртвым взглядом окидывая костяшки своих пальцев, которые перекатывались, когда ладони расстёгивали пресловутую рубашку. Джисон молчал. — Мне не нужно этого. Я знаю, что это не так.       — М-милый…       Одна из пуговиц отлетает, когда Хёнджин с ненавистью разрывает остаток рубашки, не в силах совладать с собственным гневом. Хван грубо хватает его за бёдра, а затем разворачивает, чтобы припечатать к столу и посадить на него. Джисон цепляется за его плечи и дрожит — так, что дрожит и ваза с высохшей розой.       — В наших отношениях всегда любил только я, — продолжает уже более размеренно Хван, стаскивая рубашку с чужих плеч. Слёзы наворачиваются на глаза, когда он видит засосы, оставленные на груди. Они уже старые — те, что какая-то женщина оставляла Хану неделю назад. — А ты… Ты выполнял обещание. Так почему ты даже такую простую задачу не можешь выполнить, милый?.. Сделать вид, что всегда будешь мне верен?       Джисон роняет свою первую слезу и скидывает рубашку на пол, открывая свою шею для старшего. Хёнджин слегка тушуется, взвешивая все «за» и «против», а потом им овладевает желание доказать, что только его засосы имеют право красоваться на коже этого парня. Контроль затмевает его разум, и Хван вцепляется в кожу зубами, заставляя Хана задрожать сильнее и вплести пальцы в длинные локоны.       — Прости… П-прости меня, милый, — всхлипывает Джисон, позволяя кровоподтёкам снова и снова расцветать на смуглой коже. Они были похожи на бутоны красных роз. — Прости, что не могу…       Быть верным… Верен — это значит быть в рамках. А рамки — это всегда контроль, от которого Джисон всегда пытался бежать. Хёнджин казался ему свободой — труднодосягаемой свободой, но всё-таки свободой. Он думал, что может вырваться из этого бесконечного контроля, который выжигал его изнутри изо дня в день, но, не осознавая этого, сам себя в него загнал.       «Мои родители… — шепчет Хёнджину в плечо Джисон, сидя голым в его объятиях. Комната общежития давит на него своими стенами, но Хан чувствует, как Хван расширяет их границы своим ярким теплом, обжигающим его щёки. — Они не разрешали мне даже выйти погулять с друзьями… Я… Я так хотел быть таким же ребёнком, как все, хён… Но они запирали меня дома, они проверяли мою комнату и мои вещи, они запрещали мне всё… Я думал, что никогда… Никогда не выберусь оттуда…»       Старший медленно гладил его по спине и прощупывал каждый выпирающий позвонок. Он как будто чувствовал на их месте атрофированные крылья, которые так долго не могли раскрыться, что теперь уже никогда не смогут помочь взлететь. Но, даже несмотря на это, Хёнджин пытался их расправить, чтобы Джисон смог хотя бы почувствовать их на себе — он и был его свободой.       «Я еле смог позволить себе жить в общежитии… — продолжает шептать Джисон. — Они не дадут мне ни вона, если я попрошу… Я не знаю, что мне делать, хён. Я думаю, что я не смогу справиться с этим…»       «Не говори так, — прижимает его к себе ближе Хёнджин. — Мы что-нибудь придумаем. Я уверен. Мы прорвёмся, обещаю».       Джисон закидывает голову назад, ощущая на собственном паху знакомую руку. Она ощущалась совсем по-другому, в отличие от руки тех девушек, что скакали на его члене при любой возможности. Всякий раз, когда он чувствовал, с какой осторожностью к нему Хёнджин относился, вина сжирала его без остатка: он хотел бы быть верным именно ему, но сердце противилось любым рамкам, ограничивающим парня.       Слышится шелест блестящей молнии джинс. Кажется, они были уже испачканы собственной спермой из-за неаккуратного связывания презерватива, но Хёнджин не обращает на это внимания: его руки трясутся, когда он стягивает их и спускает бельё парня, чтобы обхватить налитый кровью член. Снова край его сознания посещает ужасная мысль: на этот член сегодня садилась какая-то неизвестная девушка. Хотелось стереть это раз и навсегда.       — Не смей… Я не позволю тебе больше трахать этих женщин, — шепчет сквозь зубы Хёнджин и спускается ниже, чтобы обхватить губами ствол. Джисон дёргает бёдра вверх и кусает нижнюю губу. На его глазах слёзы — это всё обещание, которое он не мог ему дать.       Хван намного опытнее и искуснее, чем любая девушка, которая когда-либо делала Джисону минет. Он может опуститься до самого конца, приручая свой рвотный рефлекс, двигает языком покругу с каждым новым толчком вниз, а потом специально облизывает уретру, смотря снизу вверх. Хан трясётся от возбуждения и хочет опустить его ниже, но не может — кровь в жилах стынет, когда взор захватывают трепещущие, мокрые от слёз ресницы, непонимание в глазах, отчаяние, собранное воедино с желанием терпеть любое издевательство над его сломанным сердцем, потому что Хёнджин и правда был предан. Потому что Хёнджин желал Джисона от начала и до конца, потому что Хёнджин помог Джисону сбежать от того хаоса и начать новую жизнь.       Руки, сжимающие его яички, заставляют откинуть голову назад и посмотреть в потолок — он совсем новый, мужья делали ремонт вместе, отмечая свою годовщину. Обещали друг другу, что больше никогда не вспомнят о тех тёмных временах, когда Хан плакал ему в плечо, рассказывая, как мать отказалась от него, а отец назвал педиком, за которым нужно было лучше следить.       — Прости… Я не могу, — вертит головой Джисон, повторяя одно и то же снова и снова. — Не могу, не могу, милый…       Хёнджин заглатывает глубже, желая стереть воспоминания из собственной головы, но выходит только хвататься за чужие бёдра в жажде усмирить слёзы от сердца, наполненного ложью Джисона. Без него он не мог ни на чём сосредоточиться. Без него он уже не знал себя — не знал, как будет жить в чужой стране без денег, не знал, как будет справляться в диком одиночестве, как будет спать по ночам и не думать о том, как упустил собственную жизнь из своих же рук.       — Ты должен, — произносит Хёнджин, отрываясь от члена и водя головку по губам, заставляя Джисона шипеть. — Ты должен, потому что обещания надо выполнять. Я делал всё для тебя. Я делал всё ради тебя, милый. И что теперь? Что я получил?       — Я как будто в клетке, милый, — сжимается Джисон и тянет к нему руки, будто противореча самому себе. — Я так не могу… Я так не могу, слышишь? Я не хочу возвращаться в прошлое, я хочу быть свободным…       — Почему ты тогда не можешь просто быть свободным со мной?!       Хёнджин вдруг подхватывает его бёдра и кладёт себе на плечи. Джисон охает и опирается на локти, заваливаясь на спину, а потом случайно задевает вазу. Она лишь ближе двигается к краю, когда Хван расстёгивает свои брюки и параллельно смачивает пальцы в естественной смазке, что сочилась с чужого члена. Они медленно проходят по промежности между анусом и яичками, смазывают отверстие и проникают внутрь, заставляя Хана выгнуться в спине.       — Я не могу быть свободным с тобой… Ты — и есть мои рамки, — говорит из последних сил Джисон, когда чувствует, что к горлу поднимается непрошенный горький ком.       Хёнджин не может это слышать. Он изо дня в день пахал, чтобы накопить денег, чтобы доучить язык и получить возможность уехать из Кореи вместе с Джисоном. Он боролся за его свободу, но вместо этого получил измены и наполненное ложью сердце. Но изо дня в день Хван пытался разглядеть в этой лжи море лиловых цветов и красные розы, в которых тонул с головой.       В момент, когда головка касается не до конца разработанного кольца мышц, Джисон охает и цепляется за чужую шею. Он не чувствовал ничего, кроме жара и контрастирующего с ним ощущения холодной хрустальной вазы позади. Член проникает медленно, но до самого конца — Хан привычно всхлипывает, чувствуя знакомую наполненность, но в голове остаётся лишь горечь. Это лучше, чем те девушки, но так невыносимо.       — Тогда… — выдыхает Хёнджин, дрожа от обволакивающей член узости и тепла. Он пытается выстроить мысли в голове, но получается сказать лишь то, что он никогда бы не посмел произнести: — Почему бы тебе просто не расстаться со мной?       Хван нетерпеливо начинает толкаться, когда говорит это. Где-то на подсознании он понимает, что этот вопрос был необходим, но сердце тут же кричит об обратном, как только чувствует, как Джисон с силой сжимает плечи. В этот момент Хёнджин открывает глаза и устремляет мокрый, изнемождённый взгляд на Джисона. Слёзы скатываются с щёк старшего — его муж смотрит на него с такой жалобностью и невыносимой печалью, что Хван находит ответ за него. Вместо того, чтобы сказать хоть что-то, Хван просто продолжает двигаться и стараться попадать в простату, но Джисон молчать не собирался.       — Н-нет… Нет, ты не можешь бросить меня, — ногтями цепляется за него Хан и захлёбывается в слезах. — Нет… Нет, я не могу… Потому что я люблю тебя, милый…       Джисон охает, когда чувствует толчок намного грубее, чем предыдущие.       — Ты врёшь, — рычит Хёнджин. — Ты не любишь меня. Тебя желаю только я.       — Я не вру, — отрезает Джисон. — Я не могу без тебя жить. Я не могу… Я не могу без тебя… Без тебя я…       Хёнджин затыкает его поцелуем. Он знает, что тот хочет сказать, потому что нашёл этот ответ сам. Их бёдра плотно прижимаются друг ко другу и сталкиваются в пошлых шлепках, разносящихся по всей кухне. За окном почти что стало светло: где-то там по асфальту гудели шины дорогих автомобилей, шелестела листва деревьев, покрытая капельками росы, над гнёздами вились птицы… Там кипела жизнь, но в квартире на первом этаже она разбилась о собственные преграды, а потом смешалась с запахом слёз, мускуса и старой, высохшей розы, которая изо всех сил пыталась продолжить цвести.       Разгоняясь до своего предельного темпа, Хёнджин пытался заглушить свой разум. Он старался заткнуть своё болезненное осознание, до которого дошёл и Джисон: в момент, когда всё смешалось между собой, парень хотел, чтобы правда осталась где-то там, за этим окном. Даже если настоящая жизнь не бурлила между ними, Хёнджин желал оставить всё, как есть — оставить красоту, не замечая острых шипов, оставить Хана таким, каким он был, обманывая самого себя и внушая, что тот действительно его любит и верен ему по-своему.       — М-милый, — стонет ему в губы Джисон, ощущая, как пульсирует его член.       — Я знаю, — ещё раз целует Хёнджин и сжимает бёдра сильнее. — Я тоже чувствую это…       Желая опустошить самого себя, Хан мысленно извинялся за всё: за то, что хотел свободы, за то, что заставил работать ради переезда. За то, что вообще согласился на тот секс без обязательств, повязав себя цепью с этим парнем, но теперь ощущая…       — С тобой так плохо…       — …но без тебя ещё хуже.       Когда с губ Хёнджина срывается последняя болезненная фраза, он наконец останавливается, скрепляя их бёдра вместе и с треском кончая внутрь. Джисон теряется в оргазме, накрывающем его с головой, откидывает руку куда-то в сторону и задевает хрустальную вазу. На этот раз она не выдерживает и отлетает со стола на пол, где, создавая звенящий шум в ушах, разбивается о холодные полы. Вместе с разлитой мутной водой на полу теперь покоилась ещё и сухая роза, лепестки которой тонули в растекающейся жидкости и обрезались о хрупкие осколки.       Звон оглушил их. Какое-то время парни не шевелились, отказываясь принимать реальность такой, какой она была на самом деле. Лишь тогда, когда руки Хана начинают трястись от накатывающих волн истерики, Хёнджин задрожал точно так же. Не из-за того, что его ногу пронзила боль от осколка, на который он случайно наступил — от осознания, что он никогда не сбежит и никогда не прекратит желать.       Слёзы на щеках его отражали ту самую розу. Даже когда она рассыпалась на тонкие, мрачные лепестки, её запах не переставал дурманить их головы. Она продолжала благоухать, делая вид, что всё ещё жива.

***

      — Как думаешь, какая из этих кроватей будет лучше? — задумчиво скроллит ленту мебельного магазина Хёнджин, лёжа на разложенном диване под простынёй вместе с Джисоном. Тот медленно водит круги пальцем по его груди, о чём-то задумавшись. — Я думаю, что нам нужна вот эта — та, что побольше. Как считаешь?       — М-м-м… Не знаю. Всё, как ты скажешь, милый, — кратко улыбается он. — Я тебе доверяю.       — Ну не знаю, — пожал плечами Хёнджин. — Мы вроде как вместе всё делать хотели, разве не так?       За окном слышится завывание ветра. Новая квартира пропахла штукатуркой и ремонтом: в соседней квартире ещё вчера днём сверлил что-то рабочий, а потом скрылся под покровом ночи, оставляя мужей вдвоём. Занавески чуть колыхаются, напоминая о присутствии лёгкого сквозняка из-за слабых оконных рам, которые требовалось срочно поменять. Парням ещё предстоит это сделать — сейчас они заняты друг другом и только.       — Да… Я просто весь в работе, — отводит взгляд Джисон и хмыкает. — Работаю над новым альбомом. Знаешь же… Я только этим и занимаюсь. Собираюсь стать супер-звездой Америки.       Хёнджин ухмыляется и откладывает телефон, чтобы опереться на локоть и заглянуть Джисону в лицо. Он откидывает его непослушную чёлку, что лезла в глаза, нежно улыбается. В его глазах искренность — то, чего так сильно не хватало Хану в какие-то моменты и то, за что парень постоянно себя винил.       — Моя маленькая голливудская звёздочка, — качает головой старший и целует в лоб. — Я знаю, что у тебя всё получится. Мы ведь не зря проделали сюда такой путь, чтобы наконец почувствовать это…       Джисон поджимает губы, когда Хёнджин берёт его руку и мягко осматривает обручальное кольцо, обрамляющее безымянный палец. Он целует и его, будто наконец давая ему имя — своё собственное.       — Свободу, — заканчивает Хван и приобнимает Хана, прижимая к себе. — То, о чём ты всегда мечтал, милый.       — Если честно… Я до сих пор не могу привыкнуть, — вздыхает Джисон, сосредотачиваясь на чужом сердцебиении, а затем цепляет глазами вазочку со свежей розой, которую сегодня подарил ему Хёнджин.       — Ничего… У нас ещё много времени. В конце концов, у тебя всегда есть я. А у меня есть ты. Мы ведь обещали друг другу, помнишь? А теперь мы вместе, и у нас завтра годовщина…       С этими словами у Хвана сердце забилось чаще, и Джисон почувствовал это. Глаза почему-то защипали непрошенные слёзы — парень, кажется, был настолько искренен, что Хана пронзило это до глубины души. Они действительно столько прошли вместе — Джисон сбежал от абьюзивных родителей в другую страну, даже толком не доучившись в универе, вышел замуж, начал жизнь с чистого листа…       Он всегда будет благодарен Хёнджину. До конца жизни. Он — его начало и его конец.       — Я люблю тебя, — шепчет Джисон, чувствуя, как его муж постепенно проваливается в сон. Он верит своим словам беспрекословно и так же верит чужим.       — И я тебя, милый…       Когда Хван засыпает в ту ночь вместе с Ханом на диване рядом с пахучей красной розой, дурманящей разум, он не подозревает, что ещё днём, находясь на работе, Джисон изменил ему в первый раз. И Хёнджин никогда, никогда не узнает, что это случилось именно на кануне их первой годовщины.