Нервы на пределе

Ничто так не ранит, как воспоминания.

Ими не заполнить одиночество.

С ними можно лишь смириться.

~Чимин~

      Я пошире расставил ноги под столом и развалился на стуле, играя со стаканом, в котором воды осталось всего на два глотка. По правде говоря, я не собирался отвечать ему, почему мне пришлось уехать с Фарго ещё подростком. Такого не рассказать. Я гонял воду из угла в угол и тупо оттягивал время, параллельно думая, лучше соврать или попытаться увильнуть от вопроса?       Спустя ещё минуту я тихо начал, по-прежнему не выпустив из руки дурацкого стакана: — Раз уж мы сидим вместе и собираемся есть пирог с… С чем ты там заказал, я забыл? — С клубникой. — Точно. Раз уж мы сидим вместе и собираемся есть клубничный пирог, чего я даже в страшном сне не мог представить, может, поговорим о более осмысленных вещах? Расспросы о себе меня малость утомляют. — Думаю, тебе просто нечего о себе рассказывать. — Возможно и так.       Я оторвался от стакана, чтобы проследить за его реакцией. Она оказалась ожидаемой: ответ его не утешил, но настаивать он больше не стал. Похоже, дошло, что я не хочу говорить о себе. Да мне и нечего было о себе рассказывать. — Ладно. Тогда, наверное, ты хочешь спросить что-то обо мне?       Левый кончик губы ехидно дёрнулся вверх, и я с усмешкой признался: — Кроме вопроса «в кого ты уродился таким занудой», в голову что-то ничего не идёт. — Ха-ха-ха, очень смешно, — саркастично посмеялся Чонгук и кинул в меня скомканную салфетку. — Ты хоть иногда можешь быть серьёзным?       С глупой улыбкой на лице я поднял салфетку с пола и уложил её на край стола: — Ладно, дай-ка подумать.       Вот только о чём я собрался думать?       В голове странным образом поселилась пустота. Обычно у меня в мозгу вращаются десятки, сотни мыслей, от самых невротичных до жутко кошмарных. Но в данный момент исчезли даже они. Я облизнул сухие губы и уставился на Чонгука. Он сидел напротив меня, вытянутый, как гитарная струна. Локти упёр о край стола. Переплетённые в кулак пальцы закрывали ему губы, так что я уже не имел удовольствия на них лицезреть. Его волосы уже не были собраны в хвост, как с утра. Теперь они распущены и убраны за уши. Чёрные вьющиеся кончики совсем немного доставали до плеч. Я в открытую сидел, пялился на него в ответ, и чем дольше смотрел, тем отчётливее ловил себя на той самой мысли, с которой впервые его увидел. Чонгук определённо был в моём вкусе, сколько б раз мне не пришлось это отрицать. Его глаза сверкали в приглушённом освещении зала; я томил его ожиданием. Но мне совершенно нечего было сказать. В голове крутилось лишь одно: как человек такой привлекательной наружности оказался в этом захолустье? Никогда бы не подумал, что в крохотных городишках живут парни, подобные ему. Правильно Тэхён как-то говорил мне: «Ты никогда заранее не узнаешь, что тебя ждёт». Чёрт, как же он был прав. И прав не только в этом. Ещё в том, что, повстречав красивого парня, я начинаю вести себя с ним, как полный урод.       Я вздохнул и, набравшись сил отлипнуть, перевёл взгляд в сторону.       В кафе «У тётушки Розэ», куда Чонгук притащил меня поесть пирога, даже в такой поздний час довольно людно. Мы сели за столик около окна по моей инициативе. У нас был выбор занять столик в самом центре зала, но перспектива сидеть у всех на виду меня, как это сказать, привела в паранойю. Не люблю, когда сотни глаз уставлены на меня одного. Это раздражает. Я не жажду быть в центре внимания. Всегда этого избегал. Особенно сейчас, когда в городе я был проездом, меньше всего нужно, чтобы кто-то запоминал мою физиономию.       За столиком чуть позади Чонгука сидела мать с ребёнком. То была маленькая черноволосая девочка лет пяти или шести. Она почему-то напомнила мне Лиззи. Девчушка размашисто болтала под стулом ногами, а её мать, навалившись всем весом на стол, тихо просила дочь этого не делать. Однако в данном случае «тихо» было синонимом «громко». Никто в кафе не обращал на них внимания. Кроме меня.       Вопрос назрел сам собой: — Как часто ты ругаешь своих детей? — спросил я, повернув к нему голову.       От удивления у Чонгука вытянулось лицо. — Что, прости? — он несколько раз моргнул, уставившись на меня своими огромными обворожительно-кофейными глазами. — Ты слышал. Не заставляй меня повторять это ещё раз.       Думаю, он немного обалдел. Хотя так оно и было. Обычно, когда люди знакомятся, они спрашивают: «Какой жанр музыки слушаешь?» Или: «Какой цвет больше всего нравится?» Учитывая моё хобби, я бы спросил что-то вроде: «Предпочитаешь АК-47 или М-16?», «Камуфляж или по старинке — чёрный?» Всё же я не совсем дурак, чтобы спрашивать подобное у человека, который носит безвкусные брюки с поношенными ботинками и ест по вечерам пирог в кафе. Это всё равно что посадить яблоню и ждать от неё апельсинов. Глупая идея. — Ну так что? Мы так и будем молча ждать наш заказ или ты всё-таки надумаешь ответить? — нарушил я минутное молчание. — С чего ты вообще взял, что я их ругаю? — в смятении задал вопрос Чонгук.       Я отмахнулся. — Да ладно тебе, каждый родитель ругает своих детей. Это своего рода неотъемлемая часть воспитания. Сюда также можно отнести рукоприкладство, конечно, в разумной степени. — Значит, ты придерживаешься мнения, что детей бить можно? — Он удивительно остро произнёс последнее слово, акцентируя на нём огромное внимание. А затем тут же нахмурился.       Мне его тон не понравился. — Я не говорил, что их можно бить. Чем ты вообще слушаешь? — съязвил я, скрестив на груди руки, ощущая, как между нами снова разгорается напряжение. — Ты только что вещал о рукоприкладстве как о мере воспитания. Это разве не одно и то же? — Нет. Знаешь, у тебя удивительная способность придумывать вещи на ходу! — О, да неужели? И это говоришь мне ты? — Он хмыкнул и недовольно дёрнул носом, театрально уставившись куда-то в сторону барной стойки. Этот приём называется: «Я буду смотреть куда угодно, лишь бы не на твою рожу».       Я протестующе простонал одно единственное слово «дьявол!». И закатил глаза под самый лоб.       Ярость внутри кипела. Мне безумно хотелось защитить себя, как-то оправдаться. Сказать, что он неправ на мой счёт.       Я открыл было рот, чтобы выплеснуть рвущуюся желчь наружу. Но в последний момент воздержался. Остановиться заставило промелькнувшее перед глазами жирное слово «стоп». Оно принудило осознать, что продолжать эту ругань не только не имеет смысла, но и пользы мне не принесёт. …Интересно, что это со мной? Неужели у меня где-то сохранился остаток совести, который, собственно, и не дал разразить скандал до точки взрыва бомбы?       Действуя по указке невидимого сверчка в мозгу, я решил поубавить пыл и успокоиться. Мне ведь как-никак нужна его старая «Хонда». Я расслабил тело. Расслабил руки. Расправил плечи. Выдохнул. Чонгук на меня не смотрел. Он был слишком занят якобы оцениванием пространства. Или же его попросту привлекла девица в чёрном сарафане, чья грудь едва ли не вываливалась на барную стойку. Интересно узнать мысли в его голове. Взаправду ли он смотрит на ту бабёху? Или просто сидит и тихо меня ненавидит? М-да... Умеет же он бежать вперёд паровоза. Точнее, напридумывать то, что по факту я вслух не озвучил. В моём дурном характере есть что-то похожее. Я нападаю, не всегда успев разобраться в ситуации до конца. Но я не думал, что в Чонгуке за его угодливой натурой скрывалось то же самое. Надо признать, этот мужчина хоть и провинциален, и всё же не так прост. Его дерзость местами я нахожу даже забавной.

И всё же, что скрывается у него внутри?

За обличием продавца.

За личностью отца.

Сколько у него масок? Сколько в нём загадок?

      Мне безумно захотелось узнать о нём больше. — Ты делал в детстве что-то такое, за что тебе прилетало по заднице? — Пожалуй, мне действительно хотелось об этом узнать. Любопытно стало, за что наказывают хороших мальчиков.       Чонгук сначала пару раз удивлённо на меня покосился, боковым зрением метаясь глазами то ко мне, то обратно к барной стойке. Но потом всё же повернулся окончательно, смерив меня уже не таким злобным взглядом, как до этого. Такому исходу я определённо был рад. Аж от сердца отлегло, когда он перестал смотреть в сторону женских сисек и сконцентрировался на мне. — Однажды я кинул полено в проезжавшую рядом машину, — начал он рассказывать одну из своих историй, переключив внимание на заламинированный лист меню, лежавший на столе. — Вмятина на двери осталась внушительная. Оказалось, это была машина папиного начальника.       Мне не удалось сдержать смешок: — Зачем ты вообще кидал полено в машину папиного начальника? Думал, оно, как мячик, отскочит? — Не помню, о чём я думал в тот момент. Помню только, как поспорил с друзьями, что смогу его перекинуть. Оказалось, не смог. Отец в тот день был вне себя от ярости. Я целую неделю не мог нормально сидеть.       Я задумчиво чесал подбородок секунд десять: — Дай угадаю, испытав на собственном опыте всю горечь кожаного ремня, ты не хочешь поступать так же со своими детьми. Я прав? — Это же очевидно. На мой взгляд, словесное наказание куда эффективнее синяков на теле. Да и вряд ли Карл с Лиззи будут меня больше ценить, если я стану их поколачивать. Это же дикость. Они, наоборот, возненавидят меня. К тому же у меня рука не поднимется причинить им боль. Я быстрее сам себя покалечу, нежели поступлю так с ними.       Мне не пришло в голову ничего умнее, так что я просто понимающе кивнул. Если вспомнить, меня ни разу не били в детстве. Кричали? Да. Но бить — никогда. Полагаю, если б отец ударил меня в возрасте до тринадцати лет, я бы злился, боялся и тихо ненавидел его. А вот если после… Я б ответил вдвойне сильней. Поэтому, наверное, он прав, что не позволяет себе лишнего, когда они шкодничают.       Нашу высокоинтеллектуальную беседу прервала подошедшая к столику официантка.       Наконец-то. Я уж было начал думать, что о нас все забыли.       Девушка в белом платьице и синем фартуке с кружевной вставкой по краю поставила передо мной и Чонгуком тарелки с куском пирога и две чашки кофе. Затем, убрав поднос под мышку, она, не сводя с меня глаз, поинтересовалась у Чонгука: «Кто твой новый друг? Познакомишь нас?» Говорить «нет», по всей видимости, мой компаньон не умеет. Узнав моё имя, официантка ещё пару минут построила мне глазки, а затем ушла. Чей-то приказной тон велел ей подойти на кухню. Она без колебаний подчинилась. Девушку, кстати, звали Оливия. Так было написано на её униформе.       Куски пирога, что она принесла для нас, оказались оба довольно внушительного размера. Не пожалели — это точно. Сверху толстым слоем намазано клубничное варенье. Выглядело довольно аппетитно.       Я взял в левую руку вилку, в правую нож. В животе неожиданно заурчало. Похоже, желудок почувствовал, что его вот-вот покормят. Я сглотнул скопившуюся слюну, отрезал кусочек пирога, а затем отправил его в рот. — Знаешь, а на вкус довольно неплохо. Ты был прав, — прожевав, согласился я с его словами.       Когда мы шли в кафе, Чонгук, по-моему, раза три сказал, что пироги у тётушки Розэ — лучшие в Меррилле. Теперь-то я его понимаю. — Как часто ты здесь бываешь? — спросил я, мимоходом бросив взгляд на его руки. Вернее, на то, как именно он орудовал столовыми приборами. Выглядело крайне внушительно и по-интеллигентски, не то что у меня. — Практически каждую субботу и вторник. В субботу, потому что я немного ленюсь стоять у плиты, а во вторник, потому что у Карла дополнительные уроки заканчиваются слишком рано. Я попросту не успеваю что-либо приготовить, — ответил он и отхлебнул из чашки горький кофе. — Почему, много работы в магазине? — Больше, чем ты думаешь, — он бросил на меня уставший взгляд, а затем продолжил разрезать пирог на куски. — То, что ты видел сегодня, пока следил за мной, — это малая часть того, чем мне приходится заниматься. Я же ещё рыбачу. Всё, что наловлю, продаю. В океан выхожу раза три в неделю. Бывают, конечно, дни, когда возвращаюсь ни с чем. С этим ничего не поделаешь. Но когда нужны деньги, приходится браться за всё подряд. — А с кем оставляешь детей? — Да с кем придётся. То Пиб посидит, то кто-нибудь из соседей. Все здесь как родные. Каждый знает, кто кем работает, кто как живёт. В этом есть свои плюсы. Но порой мне кажется, что своими просьбами посидеть с Карлом и Лиззи пару часов я всех замучил. У каждого своих дел полно, а тут ещё я со своими оболтусами. Но я же не могу вечно брать их с собой? Если Лиззи девчонка самостоятельная, то Карл, хоть он и старше, совершенно непослушный. Игнорирует большую часть того, о чём я его прошу. Особенно по утрам. Встать в школу для нас — невозможная трагедия. — Так давай я помогу? — ни секунды не думая, предложил я, сам не ожидая от себя настолько серьёзного рвения.       Но Чонгук этого жеста не оценил. Он взглянул на меня так недоверчиво, как это делают следователи на допросе в момент лжи подозреваемого. Всё сидел и гадал, серьёзно ли я говорю. Или же издеваюсь. — С чем интересно ты хочешь помочь? — наконец спросил он, задрав одну бровь вверх после продолжительного раздумья. — Да с чем угодно. Могу с рыбалкой, могу с магазином, да хоть с детьми посидеть.       На мой ответ он рассмеялся, отчего несколько человек за столиками повернули на нас головы. Я заёрзал на стуле, почувствовав себя неуютно. Не оттого, что нас, возможно, приняли за дураков. А оттого, что я попал в эпицентр внимания вместе с ним. — Извини меня, Чимин, но, если говорить откровенно, то у меня нет к тебе доверия. Особенно после того, какие буйные разборки ты устроил с утра в магазине, где буквально за стеной сидели мои дети и прекрасно всё слышали. Так что теперь я стану более избирательно подходить к вашим встречам, несмотря на то, что Лиззи ты почему-то ужасно понравился, — высказался он, подцепил вилкой небольшой кусочек пирога и отправил в рот.       Его слова заставили кончики моих ушей загореть красным пламенем. Наверное, это не иначе как стыд.       Я виновато уронил взгляд в тарелку, чувствуя, с каким укором он жуёт и смотрит на меня. — Кхм... Действительно, как-то неудобно получилось, — смущённо пробормотал я, запнувшись в самом начале от кома в горле. — Если бы я знал, что они находятся за стенкой, я бы вёл себя куда сдержаннее. — Не особо в это верится, — категоричным тоном заявил Чонгук.       Я набрался смелости и поднял на него взгляд: — Во всяком случае, я бы попытался. Но ты никаким образом не афишировал их присутствие. Значит, сам не особо-то и думал о детях в тот момент. — Просто я не ожидал, что неадекватный турист по имени Чимин заявится ко мне с самого утра и будет на повышенных тонах устраивать разборки. — Вот только давай без оскорблений. Всего этого могло не случиться, не припрись ты ко мне ночью. — Я уже признал, что глупо поступил. — Я тоже. Теперь мы в расчёте.       С этими словами я быстро допил остатки кофе и мощно откинулся на спинку стула, что аж услышал под собой треск деревяшек. Что-то неимоверно меня злило. Сердце внутри участило свой бит. Я слышал в ушах его отголоски. Мне стало неуютно в собственном теле. А потом уже и сидеть на этом грёбаном стуле.       Но в следующую секунду я вдруг распознал источник раздражающего чувства. Словно эпидемия, оно проникло вглубь, куда-то в самый центр. Оно управляло мной оттуда. А я бессознательно поддался, позволив манипулировать собой.       Чёрт. Не думал, что признавать в чём-то вину настолько унизительно.       Мне захотелось сгореть со стыда. Провалиться под пол. Что угодно, лишь бы это чувство прекратило зудеть в груди.       Наверное, я выглядел так же отвратительно, как себя ощущал. — Я рад, что мы разобрались, — услышал я мягкий голос Чонгука и поднял на него глаза. Он выглядел точно так же, как в день нашей первой встречи: он улыбался.       Я уже ничего не понимал. — Разобрались насчёт чего? — Насчёт того, что мы оба были неправы. А ещё я рад тому, что ты признал это без всяких препирательств. Думаю, ты не такой пропащий, каким я тебя назвал с утра.       Я удивлённо хмыкнул. На моё лицо снова заползла улыбка. — Как же приятно слышать от тебя эти слова, — сказал я, расплывшись в сантиментах.       Чонгук добродушно покачал головой, а затем глянул на наручные часы. Его ресницы порхали над бровями. Я только лишь сейчас заметил, насколько они длинные. — Что ж, на последних минутах мне было весьма приятно выпить с тобой кофе, но теперь мне пора, — оповестил он меня, вставая из-за стола. — Если тебе не в тягость идти по тёмному лесу пешком, могу подбросить до дома.       И снова я слышал эту привычную мне уступчивость, которая наиболее всего подходила к этому хорошенькому, покладистому личику.       Я улыбнулся кончиком губы: — Буду чертовски благодарен.       Чонгук так же легко улыбнулся мне в ответ. — Тогда пойдём.       Деньги за ужин я оставил на столике. И вышел за ним следом.       Даже в этих уродских брюках его задница выглядела аппетитнее, чем я себе представлял. Я шёл с единственной мыслью и с ней же сел в машину: «Интересно, он что, в разводе, раз постоянно просит, чтобы кто-то посидел с его детьми?»       Пока мы ехали к дому какого-то там Гэри, где, по словам Чонгука, он оставил на целый день Карла и Лиззи, рты наши не замолкали ни на секунду. Меня всю дорогу это удивляло. Каким-то чудеснейшим образом мы умудрились обсудить если не всё на свете, то приблизительно всё. Поговорили даже на те темы, в которых я не особо-то был силён. Всё благодаря Чонгуку. Он оказался удивительно лёгок в общении. Если я выдавал какую-то мысль (среди нормальных, конечно же, проскальзывали нелепые), он не поворачивался ко мне с лицом: «Эй, ты в своём уме?!», а брал и выдвигал свои не менее бредовые идеи. Последний раз, с кем мне удавалось настолько же легко говорить, как дышать, был Тэхён. Удивительно то, как внезапно и довольно спонтанно вспоминаются те или иные люди. Отчего это происходит? Оттого, что они в данную минуту думают о нас? Или потому, что чувствуют, что мы тоскуем? Или, наоборот, что слишком счастливы. Точно как тогда. Точно как в те минуты, когда были с теми, кого любили.       Я неожиданно почувствовал тоску. Жгучую. Острую. Невыносимо тяжёлую. Она ударила в самое сердце. Накрыла волной, как цунами. В памяти всплыли последние слова, последнее касание, последний холодный облик. Он казался мне мутным на фоне всех тех воспоминаний, которые мозг раз за разом прокручивал в голове, как киноплёнку. Кадры, где мы были вместе, здоровы и счастливы. Неужели единственное, что у меня осталось, — это воспоминания? Мне страшно. Дико страшно от мысли, что когда-то даже они растворятся в пыль. Развеются в прах. И не оставят после себя ничего. Пустоту, о которой, будучи стариком, я даже не вспомню. Просто буду знать, что что-то было. На том самом месте, где всегда должен был быть только он. Тэхён.       Мне с трудом удалось сглотнуть. Я перевёл взгляд на руки Чонгука, что крепко удерживали руль. Потом на его тело. А следом на лицо. Точнее, на профиль. Я несколько минут смотрел неотрывно, но отыскать знакомые черты не смог. Я не знал, не мог объяснить, зачем и для чего я это делал. Возможно, чтобы обрести спокойствие или уверить себя, что он жив. Но разве можно примерять на человека чужую роль?

Меня напугала мысль, что я никогда не прекращу это делать — искать Тэхёна в лицах прохожих.

— Чимин, с тобой всё в порядке? — обеспокоенный голос Чонгука вырвал меня из этого ада. Я пришёл в себя так же быстро, как и отвернулся. — Всё нормально, — соврал я, уставившись в окно на мелькавшие перед глазами невысокие дома с треугольными крышами. — Уверен? — Да.       Скорей всего, моя впавшая в неподвижную кому физиономия говорила намного больше слов, нежели то, что я ему ответил. Что-что, а контролировать эмоции на лице я никогда не умел. Да и навряд ли в свои-то годы уже научусь.       Когда мы остановились около нужного дома, Чонгук взял с собой какой-то пакет и ушёл. А я остался. Радио выключено. Никаких песен. Никаких звуков. Только чёртовы мысли в моей дрянной башке.       Хоть окна в салоне были открыты, мне стало дико нечем дышать. Я задыхался от невидимых пут, что сдавливали мне горло. Я тяжело сглотнул и буквально вытряхнулся на улицу. Трясущимися руками вытащил из пачки предпоследнюю сигарету и её же закурил. Облегчение… Я облокотился о багажник спиной. Запрокинул голову к небу. И закрыл глаза. Медленной струйкой выпустил изо рта едкий дым. Что может быть лучше? Разве что секс.       Я неспеша сделал вторую затяжку. Молча стоял, слушал звуки улицы. Деревья раскачивались от дуновения ветра. Шелестела листва. Провода качались. Лампочка трещала в фонарном столбе. Наконец я распознал знакомый звонкий голос. Детский голос. Он заливисто хохотал. Я опустил голову и ровно в ту секунду, как открыл глаза, входная дверь дома Гэри отворилась, и оттуда выбежала та самая виновница смеха. — Чимиин! — Лиииззи! — крикнул я в ответ так же радостно, как и она.       Пока она бежала, я быстро закинул затушенную сигарету в пачку и принял её в объятия. — Привет, красотка, — с улыбкой сказал я, поглаживая её по кудрявым волосам. — Привет! — Она сильно-сильно сдавила мне шею, видимо, хотела тем самым показать, насколько соскучилась, а потом отстранилась, но ручёнок своих от шеи не убрала. Её секундой ранее счастливое лицо омрачилось. И я спросил: — Эй, в чём дело? Красивые девочки не должны так морщить личико.       Она опустила голову и тихо-тихо пухлыми губками пробубнила: — Ты больше не злишься на папу?.. Я слышала, как вы сегодня ругались в магазине.       Мне стало неловко вновь вспоминать тот случай. А особенно неловко за то, что Лиззи всё слышала. — Нет, принцесса, я больше не злюсь на твоего папу. Он извинился. — Честно? — Честно-честно, — я улыбнулся и ущипнул её легонько за носик, чтобы она больше его не морщила. — Значит, если вы помирились, ты поедешь с нами смотреть на звёзды?       Я не заметил, как из дома вышли Чонгук с сыном. И даже то, как они подошли к машине. — Нет, Лиззи, Чимин с нами не поедет. Он устал и очень хочет домой, — огласил вердикт Чонгук, подталкивая сына в спину. — Карл, что нужно сказать нашему гостю? — Привет, — сухо произнёс Карл. — Привет, Карл, — ответил я более приветливо и проводил его взглядом до дверцы машины, пока он не скрылся в салоне.       Его недовольной миной можно было отпугивать собак во дворе. Интересно, чем этот ребёнок вечно недоволен? — Ну так что? — Звонкий голосок Лиззи заставил меня снова к ней повернуться. — Ты поедешь с нами? — ...Даже не знаю, — я поднял голову, чтобы посмотреть на Чонгука. — В принципе, я не против. Если ваш отец даст добро, то почему бы и нет? В любом случае дома мне делать нечего.       Услышав мой ответ, Лиззи с горящими глазами вырвалась из моих рук и побежала к отцу. Она вцепилась в его брюки и начала туда-сюда их дёргать и при этом молить: — Пап! Ну пап! Можно Чимин поедет с нами? Можно? Можно?       Выражение лица Чонгука было весьма проблематично предугадать. То ли он испытывал терпение дочери, решив её немного побесить. То ли он давал мне возможность передумать. Но я уже сказал ребёнку, что поеду. А отказать красивеньким девчушкам я никогда не мог. Тем более, что она практически на мне повисла. — Ну хорошо, — протяжно выдохнул Чонгук, глядя на меня из-под полуоткрытых век. На его лице было некое подобие улыбки.       Он взял Лиззи за руки, а она, в свою очередь, стала радостно прыгать вокруг него, как вокруг новогодней ёлки. И я подумал, как мало ребёнку нужно для счастья. — Ладно, садимся в машину. Нам нужно заехать домой за пледом, телескопом и бутербродами. — О, Чимин, ты увидишь, где мы живём! — воскликнула Лиззи и взяла меня за руку. — Не могу дождаться, — я взглянул на неё сверху вниз и ощутил в груди ещё одно за сегодня странное чувство. Оно абсолютно незнакомое и такое… тёплое…       Мне не было страшно. Если только чуть-чуть.