Нервы на пределе

Влечение — странная вещь. То ли оно наше, то ли мы над ним не властны.

~Чонгук~

      Моё отражение в зеркале испытующе смотрело на меня. Не понимаю, что ему нужно? Чтобы я признал, что не справляюсь, или что стою и жду его — того, кто бесит одним лишь видом. Того, кто вселяет в сердце страх. Того, перед кем так или иначе терплю робость, хоть и пытаюсь изо всех сил выглядеть неприступным. Знаю, у меня не очень хорошо это выходит, раз позволяю Чимину отпускать до невозможности странные, такие нелепые для ушей высказывания, которые, по идее, должны быть мне противны, учитывая то, что произносит их именно он. Это непривычно, довольно дико и так… страшно. Почему тогда я стою и жду его на протяжении часа?       Голова раскалывалась от вопроса: «Придёт ли он?» Хм, и отчего мне вдруг стало это важно? Что ещё за дурь в меня вселилась?..       Мне стоило огромного труда уложить детей спать раньше обычного. Я торопился покончить с делами до его прихода. Но поймёт ли он, что я жду его?       Боже! Сколько раз я задал себе этот вопрос?       Я стоял в ванной, вцепившись пальцами в края раковины, когда услышал стук в дверь. Сердце моментально пропустило удар и сжалось до такой степени сильно, что мигом перехватило дыхание. Я взглянул на себя в зеркало и беззвучно спросил у отражения: «Неужели он?». Чтобы узнать наверняка, необходимо разжать пальцы, выйти в коридор и открыть дверь. Но, дьявол, где взять на это силы? Ещё пару секунд назад я предвкушал мгновение, когда услышу заветный стук. Но сейчас… Сейчас, когда ожидание прекратилось, когда желание встретиться больше не являлось далёкой перспективой, мне сложно пошевелиться. После сегодняшнего утра между нами что-то изменилось, нравилось мне это или нет.       Да что со мной происходит, чёрт побери?!       Я снова взглянул на себя в зеркало. А может, это не Чимин вовсе? Может, это Пиб объявился? Или Гэри? Но я не узнаю, кто стоит за дверью, пока не дёрну ручку.       Что же делать? Кто-нибудь подскажет мне?..       Тупой стук в дверь раздался снова.       Нужно взять себя в руки. Ну же! Чего я боюсь вообще? И правда. Чимин — один из самых непредсказуемых людей, которых мне довелось встретить. Наверно, именно это и привлекает меня в нём? То, что он не думает, что скажет. Он говорит, не думая. И говорит честно. Это плюс, но свой минус в этом тоже есть.       Снова стук…       Может, хватит искать себе оправдания не открывать дверь, а пойти и наконец открыть её? Нужно ли при этом снова делать вид, будто его слова меня раздражают? Нужно ли вообще притворяться, что всё, что есть в нём, меня раздражает?       Как правильнее поступить…       Дожидаться, когда стук раздастся в четвёртый раз, я не стал, а собрался с духом и быстро открыл дверь, будто она могла меня ужалить.Первое, что бросилось в глаза, — это чёрные зрачки Чимина, практически скрывающие радужку. Они пугающие, но неосознанно привораживающие. — Я уже хотел было уходить. Думал, не откроешь, — сказал он низким голосом, а затем его губы расплылись в улыбке, в такой скользкой, будто он задумал что-то такое, до чего мне никогда в жизни не додуматься самостоятельно. От этой мысли меня всего передёрнуло. — Если честно, я ждал, что ты сам придёшь ко мне. Но потом вспомнил, что ты человек занятой, и сам решил прийти. Ты ведь не забыл о нашем уговоре провести вместе этот вечер?       Забудешь тут… — Нет, не забыл. — Тогда, впустишь меня внутрь?       Он наклонил голову набок, и его лицо сразу же поменялось, взгляд стал каким-то сверлящим, испытывающим мою волю. Я ждал его, но вот впускать внутрь… Наверное, не стоит сегодня этого делать. — Может, пойдём на задний двор? Сядем под навес, разведём костёр. Как ты на это смотришь?       От глаз, что выворачивали меня наизнанку, хотелось спрятаться. Я боялся, что ещё немного — и он догадается, по какой именно причине мне не хотелось впускать его в дом. И совсем неважно, что его ноги уже переступали этот порог. Но когда спустя пару секунд, показавшихся мне ужасной пыткой, он сказал: «Пойдём», я выдохнул. Однако сковывающее напряжение присутствовало до тех пор, пока мы не присели на стулья под тканевый навес, который я натягивал каждый год ранней весной.       Ночные мотыльки ошалело кружились вокруг небольшого светильника, который висел на крюке около чёрного входа прямо над нашими головами. Их резвые тени плясали на утратившей прежнюю яркость траве. Совсем неподалёку стрекотали сверчки. Мне нравилось вот так сидеть по вечерам, слушать звуки приближающейся ночи. Я просто обожал уединение. Моменты, когда я предоставлен сам себе, приносят мне удовлетворение, лёгкую эгоистичность ко всем заботам, что так или иначе являлись частью моей повседневности. Я каждый божий день проделывал колоссальную работу, дабы не рухнуть в финансовую яму и не остаться с детьми голышом на улице. Мне не у кого просить помощи, чтобы рассчитаться с долгом, который я по собственной глупости и юношеской доверчивости сам на себя повесил. Все вокруг говорят: «Мы учимся лишь тогда, когда совершаем ошибки». Во всяком случае, меня данная концепция, которую веками примечали ещё наши предки, аккуратненько обошла стороной. Сколько бы людей ни стремилось обвести меня вокруг пальца, я, как глупый дурак, буду безоговорочно верить каждому их слову. Всё потому, что равнодушие никогда не было моим способом отгородиться от окружения. Я всегда помогу, и совсем неважно, сколько при этом потеряю. Казалось бы, слово «нет» до того элементарное. Но сколько же сил необходимо вложить, чтобы отказать кому-то.       Погрязнув в размышлениях, я совсем позабыл, что сижу не один. Жгучий сигаретный шлейф, неожиданно ударивший в нос, заставил вспомнить о компаньоне на соседнем стуле. — Не против, если я здесь подымлю?       Он это серьёзно?       Я повернул к Чимину голову: половину его лица окрасил оранжевый свет светильника, а другую почти что поглотила темнота. — Какой смысл спрашивать, если ты уже это сделал? — У меня не стояла цель получить разрешение закурить. Я спросил, не против ли ты сигаретного дыма. — Разве, есть разница? — Есть. И довольно большая, — Чимин хорошенько затянулся, а после выдохнул струйку дыма вверх, смахнув пальцем пепел в траву и облизнув кончиком языка губы. — Как я уже сказал, я не собирался получать у тебя разрешение закурить. Но я могу перестать это делать, если попросишь.       Почему-то от его слов мне стало неуютно и тесно одновременно. Я немного поёрзал на стуле, пытаясь вновь усесться поудобнее. Но никак не выходило. «Я могу перестать это делать, если попросишь». Что это ещё за дурацкие шутки? Неужели он записался в кружок «Сто и одно доброе дело», где первым заданием было угодить тому, кто тебе не по душе? Да и с чего он вдруг решил начать мне угождать? Как-никак заботиться удумал?..       Я быстро встряхнул головой.       Сама мысль об этом показалась мне абсурдной.       Возможно, думая в таком ключе, я захотел отгородиться от вежливости, которая слетела с его уст совершенно необдуманно, то ли сразу от него самого. Но была ли эта забота такой же истинной, как уверенность в завтрашнем дне? — Можешь продолжать, — на выдохе произнёс я, а у самого в груди долбилось сердце от интереса, ответит ли он что-то на мои слова или молча продолжит начатое дело.       Но Чимин заговорил. Всему миру на зло. — Уверен? Я реально могу затушить, вижу ведь, как ты и твой нос сморщились от запаха, словно бумага, которой вот-вот подотрут зад. — Брось, всё в порядке.       Я попытался ему искренне улыбнуться, но, по-моему, у меня это вышло фальшиво. — Ладно, я понял.       Следующее, что этот парень учудил, поразило меня. Он отказался сделать очередную затяжку, взял и без каких-либо сложностей затушил пылающий красным кончик о холодную землю у себя под ногами. Я не знал, как стоит реагировать на этот поступок. Искушения к сигаретному дыму я не испытывал, всегда относился с пониманием к людям с данным пристрастием. Но чтобы кто-то ради моего комфорта выкинул едва зажжённую сигарету в урну — такого уж точно не вспомню.       Чувство неловкости и шока захлестнули меня. — Вовсе не нужно было этого делать. — Нужно, — твёрдо произнёс Чимин, не сводя взгляда с какой-то интересной точки в темноте. — Не хочу, чтобы дважды за день у тебя в голове крутились слова, такие как «урод» или «подонок», когда ты на меня смотришь. Я, безусловно, являюсь им, но не то чтобы совсем. — Кстати, то, что произошло днём с Карлом… — Не будем об этом говорить, — попытался отрезать он нить диалога. — Но почему? Я бы наоборот хотел прояснить ситуацию. — Для чего? — Его брови нахмурились, а тонкие ноздри дрогнули. — Я уже понял, что не следовало совать нос туда, куда не просят. Карл — твой ребёнок, не мой. И я не обязан учить его тому, чему должны учить вы, родители.       Сердце защемило от его слов. — Прозвучало немного жестоко, тебе не кажется? — пробормотал я, с горьким прозрением покосившись на него.       Чимин пожал плечами. — Похоже на то.       Мне показалось, он нервничал. Даже немного раскаивался. Возможно, и то, и другое. Если оно в самом деле было так, думаю, Чимин редко испытывал оба этих чувства, да к тому же одновременно.       Я отвернулся от него в сторону. Взглянул на качели, которые сделал для Лиззи два года назад, и к которым она давно не питала прежней симпатии. И шумно выдохнул. Внутренний голос, именующий себя совестью, подбивал сказать Чимину то, о чём я неустанно думал весь остаток вечера. — Знаешь, я бы хотел извиниться перед тобой, — робко заговорил я, а потом заметил боковым зрением, как Чимин забросил темноту и заинтересованно повернул ко мне голову. — Я давно знаю, что Карла обижают в школе, просто я надеялся, что рано или поздно он сможет уладить конфликт, не прибегая к насилию. Но когда я услышал, что ты собрался учить его драться, во мне взыграла ревность. Знаю, это глупо. Просто меня разозлило, что он прислушался к твоим словам, а не к моим. — Я чувствовал себя некомфортно, озвучивая правду, но всё же смог переступить через себя и снова повернулся, чтобы встретиться с глазами, которые неотрывно на меня глядели: — Хочу, чтобы ты знал, я не разделяю твоих методов и взглядов на жизнь, но всё же я благодарен за то, что ты не остался равнодушным. Наверное, я просто побоялся, что ввиду своего непредсказуемого характера ты научишь моего сына плохим вещам, поэтому вспылил сегодня у причала. — В принципе, я так и понял, — он дёрнул бровями и закинул ногу на ногу, абсолютно не испытывая какой-либо зажатости, к тому же явно ощущая себя на коне. — Ты должен понять, обороняться обязан уметь каждый уважающий себя пацан. А в том, чтобы пару раз показать задирам, из чего ты сделан, нет ничего дикого. Я из личного опыта знаю, что большинство людей не понимают, когда с ними говорят по-хорошему. Они сами вынуждают бить им морду. — Дети нынче пошли очень жестокие. — Да они и раньше были жестокими, просто кому-то везло, и их не трогали, а кого-то шпыняли. Вполне себе ясно, что ты хочешь для Карла лучшего, но, к сожалению, он как раз-таки входит в ту потенциальную группу тихих ребят, которых чаще всего макают головой в толчок. Приятного в этом мало. Так что научить его обороняться — это, как по мне, единственный разумный вариант. А почесать языком он прекрасно сможет с какой-нибудь девчонкой в школьной столовке. Разборки ведь не всегда возможно разрулить, поговорив с глазу на глаз. Всё это сказочное дерьмо, придуманное унылыми добродетелями, чьи задницы трясутся от любого отклонения от нормы их устава. Так что советую смириться с тем фактом, что когда-нибудь ты придёшь домой и узнаешь, как твой сын здоровски отметелил тех упырей, что его достают. Это лишь вопрос времени.       В словах Чимина, несомненно, присутствовал смысл. Мне даже стало совестно за себя. Глупо было с моей стороны отрицать то, с чем я никогда не имел дел. Я имею в виду драки, потасовки и всё в таком духе, что, по иронии судьбы или по счастливому стечению обстоятельств, обошло меня стороной.       Ревность и правда ужасная человеческая слабость, от которой нужно избавляться, как от простуды, пока ещё не успевшей охватить весь организм. — Наверное, ты прав, я слишком погорячился. — Я нервно теребил пальцы, пока готовился сказать вторую часть фразы. — Извини, что накричал, я не должен был этого делать.       Чимин лишь удовлетворённо кивнул мне головой. Этого было достаточно, чтобы перестать ощущать на сердце груз, но чтобы чувствовать себя более раскованно с ним — нет. Не понимаю, что опять между нами происходит? Как остаться или хотя бы задержаться на той грани, где нормальное общение ещё не успело упасть в пропасть? Эти его постоянные эмоциональные качели, на которых мы оба качаемся, неужели так будет продолжаться до тех пор, пока он не уедет? Или есть что-то, что заставит эту карусель остановиться?       Это мне ещё предстоит выяснить.       Чимин снова предстал полностью в чёрном обличии. Он сидел в той же кожаной куртке с серебряными заклёпками, в которой был с утра, однако теперь куртка не была надета на голое тело — воротник свитера в крупную вязку полностью закрывал ему шею и едва ли не скрывал подбородок, в джинсах, что обтягивали каждый сантиметр его длинных ног, и в знакомых остроносых ботинках на толстой подошве. Если бы не свет от лампы, этот парень точно бы потерялся в темноте улицы. Хотя о чём это я. Таких, как он, ничто не способно затмить. И я рад, что могу разглядывать его. В данную секунду Чимин не казался мне пугающим. Скорее, наоборот. Сейчас черты его лица непривычно мягкие, совсем не такие, как при свете дня, когда, глядя на скулы, можно мигом отсечь себе палец. А волосы и глаза не чёрные. Теперь они каштановые с каким-то медным отливом. Ясно, что всему виной игра оранжевого света лампы. Но так даже лучше. Сочетание красного и жёлтого цветов на его коже создавало небывалое впечатление теплоты. Оно вызывало внутри приятное влечение, которое я всё не мог себе объяснить.       Разглядывая Чимина, я поймал себя на мысли, что таким он мне нравится в тысячу раз больше, чем тот, кого он играет днём, когда манерой речи отпугивает, вызывая к себе чувство полнейшего отторжения.       Да, я ничегошеньки о нём не знаю, и всё же чувствую, что он далеко не тот, кем кажется или хочет казаться сам. Тысячи противоречий в моей голове не могут сложить единую картинку того его истинного образа, в котором он предстаёт наедине с собой: без притворства, двуличия и лицемерия.       Каков этот парень на самом деле? — Чонгук? — М-м? — услышал я над ухом своё имя и сразу же сосредоточился на том, что он хочет мне сказать. — Как ты думаешь, правда ли, что абсолютно каждый человек получает по заслугам? — спросил он голосом, полным отчаяния.       Я глядел на него, вскинув от удивления брови. Чимин же на меня не смотрел.       Что сподвигло его задать такой вопрос? — Думаю, каждый получит то, что заслужил, — хорошенько подумав, поделился я мыслью, а затем добавил: — За каждый поступок рано или поздно придётся отвечать. Вопрос лишь в том, согласен ли ты с тем, что когда-то сделал, будешь ли готов принять наказание, каким бы оно ни было. Хотя куда мы от этого денемся? Безнаказанным никогда ничего не остаётся, особенно те вещи, о которых мы больше всего сожалеем.       Чимин, засунув руки в карманы и зарывшись носом в свой широкий воротник, совсем невесомо покачал головой, соглашаясь с моим размышлением, а затем с удручённым видом прошептал: — Верно. — Единственное, что он ответил перед тем, как закрыть глаза.       Его прямые ресницы коснулись щёк, и я услышал, как тихо, но в то же время протяжно он выдохнул. Мне показалось, он боялся взглянуть на меня. Боялся, что могу увидеть в его глазах нечто ужасное или, наоборот, что смогу догадаться о чём-то.       Его что-то тревожило, я понимал это. И, вероятно, это что-то слишком его сжирало. Но я даже предположить не мог, о каком поступке или ситуации шла речь.       Видимо, совершённая выходка была довольно серьёзная, раз совесть не представляю, сколько времени его гложет.       Наши стулья разделял круглый деревянный столик, который я собственноручно вырезал пять лет назад, и невидимая кирпичная стена, что Чимин возвёл ещё в первую нашу встречу.       Мне вдруг захотелось пробить её. Хоть немного снять с самого верха несколько кирпичей, чтобы понять, что сидит у него внутри. Но у меня ничего не выйдет, если он не позволит. Я более чем уверен: сокрушённый Чимин не скажет мне ни слова о том, какая именно проблема или следствие его беспокоят.       Сколько прошло времени с момента, как мы пришли на задний двор, я не знал. Но с той секунды стало ощутимо холодней. Мои руки, как и руки Чимина, тоже немного подмёрзли. Да и сам я, чего греха таить, окоченел, выйдя в футболке и лёгкой ветровке, которая годится лишь для тёплой прогулки днём, но уж никак не для посиделок холодной ночью.       Потерев ладонью заледеневший кончик носа, я сходил в дровяник за берёзовыми поленьями, отказываясь терпеть собачий холод, который с каждой минутой становился всё невыносимей. Когда пришёл, Чимин по-прежнему не двигался. Я даже решил, что он заснул. Но когда я чиркнул спичкой и бросил её в костёр, когда языки пламени стали разрастаться, а воздух вокруг пропитался жжёной древесиной, он открыл глаза. В свете огня его лицо показалось мне ещё более уставшим. Неужели он страдает бессонницей? Или всего-навсего эта ночь выдалась для него беспокойной? Если моя догадка верна, нам стоит побыстрее разойтись по домам. Не хочу оказаться виновником его очередного плохого настроения.       Опустившись на стул, я, наконец, вытянул к костру окоченевшие руки. Немного помедлив, невзначай бросил Чимину через плечо: — Думаю, надо бы уже расходиться по домам. — Боже, — простонал он в воротник буквально через секунду, — неужели тебе до такой степени противно сидеть со мной рядом, раз порываешь побыстрее слинять отсюда?       Я тихо фыркнул. — Ну у тебя и мысли, конечно, — и возмущённо вздёрнул нос. — Просто ты выглядишь уставшим, едва ли не засыпаешь, вот я и предложил, как вариант, разойтись. — Скажи, ты слышал, как я посапывал? — Нет, — нетвёрдо ответил я, бросив на него короткий взгляд и снова уставился на протянутые к костру пальцы. — Хорошо, — он прочистил горло кашлем и вытащил руки из карманов, принимаясь поправлять воротник водолазки. — Тогда, наверное, слышал мой храп?       Я отказался отвечать и просто помотал головой. — Ясно. Тогда с какого хрена решил, что я спал, позволь узнать?       Его грубый тон заставил меня повернуть к нему голову и заглянуть в глаза. Те беспричинно вновь стали злыми. — Чего ты опять завёлся? Из-за того, что я в очередной раз проявил заботу по отношению к тебе? — Просто не надо ничего решать за меня, тогда и заводиться не буду. Я сам прекрасно разберусь, что мне делать и во сколько ложиться спать! — Предупреждаю, Чимин, ещё раз ты посмеешь повысить на меня голос, я встану и уйду отсюда так же быстро, как ушёл несколько часов назад, оставив тебя одного у причала. Я не похож на кобылу, которая способна вынести сотню ударов плетью, прежде чем упасть на землю. Я человек, и у меня тоже есть предел терпению.       С этим заявлением я поспешил отвернуться, пытаясь усмирить приступ ярости и беспричинно грубое посягательство на свою персону. Вот тот самый минус, о котором я говорил ранее. Вот та неспособность Чимина трезво оценивать бережное к нему отношение. Казалось бы, что такого в моей речи его задело? Человек, уверенный в себе, уж точно бы не стал так остро реагировать на беспокойство о его состоянии. Видимо, всё же есть внутри него кровоточащая рана, которую по неизвестным мне причинам тот, кто её нанёс, не удосужился предложить каким-то образом залатать её. Эта рана раз за разом кровоточит сильнее, напоминая ему о том, что любое проявление заботы не относится или не может к нему относиться. Я бы хотел узнать всему этому причину, но, боюсь, Чимин даже на метр меня не подпустит, и не важно, насколько сильную боль будет при этом испытывать.       На сколько ему хватит сил сопротивляться с самим собой? — Извини, — вдруг тихо произнесли его губы.       Я не поверил ушам, именно по этой причине с молниеносной скоростью оставил свои размышления лежать в уголке мозга и вновь развернулся, являя Чимину свои шокированные, широко распахнутые глаза. — Ты прекрасно меня слышал, так что не смей заставлять снова повторять это убогое слово, — не глядя в мою сторону, сквозь зубы прошипел он.       Пожалуй, это первое публичное, не завуалированное извинение, которое мне довелось от него услышать. — …Внутри меня слишком много дерьма, от которого мне не суждено при жизни избавиться, — добавил он и провёл ладонями по лицу несколько раз, словно пытался смыть с себя невидимую грязь или же смахнуть надвигающиеся слёзы, наличие которых я всё равно не успел заметить. — Знаешь, в далёком детстве, когда мне было одиннадцать или двенадцать лет, я подрабатывал тем, что чистил людям обувь на улице, — начал я, усевшись на стуле поудобнее. — Я брал дешёвую щётку с невероятно жёсткой щетиной, которую отыскал однажды в кладовке в какой-то старой коробке из-под обуви, одалживал папин крем для кожаных ботинок. И шёл на площадь. Я садился на тротуар в одно и то же время, в одно и то же место каждый раз. Подкладывал тряпку, чтобы не отморозить себе причинные места, и, держа в руках табличку с надписью: «Почищу ботинки всего за 1 доллар», ждал, когда кто-нибудь отважится подойти. — К чему ты рассказываешь мне это? — в недоумении спросил Чимин, убрав от лица ладони и сведя вместе брови. — Потрудись сначала дослушать, а потом перебивай сколько тебе влезет.       Чимин закатил глаза, но отвечать что-либо не стал. Он облокотился на спинку стула, насупился, вжавшись в воротник, едва не утонув в нём вместе с ушами, широко развёл перед костром ноги, отчего я даже начал беспокоиться, как бы его хозяйство не превратилось в яичницу, сваренную вкрутую специально, а не потому, что кто-то раньше времени отключил на плите огонь. А затем продолжил свой поучительный рассказ, глядя, как яркие искорки улетают высоко ввысь и тут же исчезают. — Так вот, я чистил обувь не потому, что наша семья терпела тяжкий период, как ты мог уже себе надумать. Я делал это, чтобы быть услышанным. С отцом у меня никогда не было прекрасных отношений, а мама хоть и была по натуре своей мягче, всё же не могла должным образом высказывать мнение из-под тяжёлой руки мужа. Нет, он не бил её. Подавлял? Да. Но никогда не опускался до самых низов. Только по этой причине можно считать его не таким уж паршивым человеком. По какой-то причине я не уродился таким, каким он мечтал меня видеть. Он всегда считал меня белой вороной в семье. А мне так хотелось стать для него чем-то большим, чем он во мне видит. Но не мог. Сколько бы ни пытался. Я тяжело вздохнул от нахлынувших воспоминаний, что болью отдались в сердце, а когда она немного утихла, с хрипотцой в голосе продолжил: — Именно по этой причине я уходил чистить обувь. Сначала для того, чтобы незнакомые люди меня пожалели. Но потом — за единственной целью: чтобы выговориться. Незнакомцам легче всего открыть душу. И знаешь, почему? Потому что так же, как и ты, они погрязли в проблемах, в паутине дел, в обязанностях, страхах, скрытых искушениях. Они могут выслушать, могут дать совет или же просто могут помолчать. Не важно. Та боль, что сидит внутри и гложет тебя, должна выйти наружу. Как, где — не имеет значения. Тебе не станет легче от того, что ты будешь держать её внутри, как птицу в клетке или как новые ботинки, убранные в коробку и задвинутые как можно дальше в шкаф. Легче станет лишь разделив с кем-то терзание. Понимаешь, к чему я виду? — К тому, что ты нылся каждому встречному, что тебя не понимает папаша?       Я громко простонал и всплеснул руками в воздух, понимая, что мои десятиминутные распинания пошли коту под хвост.       Этот дурак так ничего и не понял. — Ты просто безнадёжен, — выдавил из себя я, недовольный, что: во-первых, меня не слушали, а во-вторых, попытались унизить. — Мог хотя бы сделать вид, что тебе интересно то, что я позволил твоим ушам узнать.       Чимин зашёлся хохотом, ударив себя ладонью по бедру. — О, поверь, мне было крайне интересно узнать, что ты с ранних лет владеешь отменной техникой чистки обуви. Кстати, не протрёшь и мои ботинки? Они малость загрязнились, пока я, сбив все носки, шёл до тебя.       На его лице присутствовала до ужаса раздражающая улыбка, которая то и дело побуждала отвесить ему хорошенько кулаком в нос. Жаль, что это не в моём характере — опускаться до уровня животного мира.       Никак не отреагировав на его одиночный монолог, несмотря на то что внутри меня сражались два Титана, один из которых твердил: «Эй, да врежь ему уже!», а второй: «Тихо, уходим», я молча встал, потянув вниз задравшуюся на спине ветровку, а потом, послушав одного из Богов, принялся убирать стул на то место, где он стоял до нашего с Чимином прихода сюда. Но не успел взяться за подлокотники, как рука Чимина обхватила моё запястье, сжав его с такой силой, с какой коршун впивается в горло трепыхающейся жертве.       Я сразу же опустил на него глаза, требуя либо отпустить меня, либо пояснить, что всё это значит. Но озвучил Чимин совсем не то, что я хотел: — Ты имеешь полное право злиться. Имеешь полное право уйти. Но прошу…       Он встал и тяжело сглотнул, будто слова застряли у него в глотке. Я замер, уставившись в его сверкающие отчаянием глаза, но продолжая его ненавидеть. — Прошу, Чонгук, перестань реагировать на мои слова так, будто они имеют какое-то значение. Они ничего не значат и никогда ни для кого не значили. Я не хочу, чтобы из-за моего идиотского юмора ты сейчас ушёл и весь остаток ночи думал, какой я чокнутый ублюдок, не знающий морали и не умеющий себя вести.       Я с силой выдёрнул руку из его цепкой схватки и усмехнулся ему в лицо, прекрасно понимая, что этот человек скажет что угодно, лишь бы заполучить своё. Но у него не выйдет. — Если ты не хочешь, чтобы я думал о тебе словами, которые ты озвучил, зачем тогда позволяешь своему желчному рту произносить такие вещи? — Потому что я такой! — вдруг прокричал он на всю округу. — Какой?! — закричал я в ответ. — Я псих, Чонгук! Понятно тебе? Я чёртов аморальный засранец, который впервые в жизни повстречал кого-то настолько правильного, что аж мозг плавится на части. Ты действуешь мне на нервы. Охота разорвать тебя на части за то, что смеешь рот открыть, когда я говорю! Но не могу этого сделать. Я хренов кусок дерьма, который вытворял в жизни такие вещи, которые тебе даже в самом кошмарном сне не захотят присниться. Но когда я смотрю на тебя и слышу твой голос… То он… Чёрт! Он делает меня… Чёрт! ЧЁРТ-ЧЁРТ-ЧЁРТ!!!       Он дерзко отпрянул от меня в сторону, сцепив на затылке пальцы в замок. Он больше не мог сказать ни слова.       На секунду мне показалось, что он вырвет у себя все волосы за неспособностью озвучить то, что хочет. Но я даже представить не мог, что такого Чимин хочет мне сказать. Однако как дрожали колени и тряслись мои руки, я понял: это что-то настолько же серьёзное, как лечение язв в желудке. И если я о них узнаю, обратной дороги для меня не будет.       Поэтому я сорвался с места, чтобы скрыться в доме, который много лет оберегал меня от всего на свете. — Погоди, Чонгук. Постой! — услышал я голос за спиной, но не остановился. — Прошу, дай же мне закончить. — Уходи, Чимин, — протараторил я со страхом.       Мне оставалось преодолеть последний поворот. И я был бы дома. За стеной. За дверью, что отделяла бы нас друг от друга.       Но я не успел.       Чимин схватил меня за руку и развернул к себе. Я не знал, даже не предполагал, что он увидел в моих глазах, когда я повернулся. Зато прекрасно знал, что видел в его: сломленность разбитого вдребезги человека, потерянность в мире, нестерпимое, но в то же время болезненное желание высказаться, озвучить мысли, лежащие на дне мёртвым камнем.       Но хотел ли я слушать его на самом деле?

Боже. Конечно хотел…

      Я врос глубоко в землю статуей и распахнул от ужаса веером ресницы, когда он взял моё лицо в свои ладони. Щёки вспыхнули огнём и запылали с такой силой, отчего мне показалось, что я успею сгореть дотла прежде, чем он откроет рот и скажет мне хоть что-то. — Пожалуйста, Чонгук. Дай мне закончить, — снова повторил он, глядя своими бездонными пропастями мне в глаза. Я едва нашёл в себе силы сглотнуть. — Ты думаешь, что я мерзавец. Что я бесполезная короста, которую можно, не дробясь, содрать, ведь под ней всё давным-давно зажило. И ты окажешься прав. Я действительно такой. Я та паршивая овца в стаде, от которой придёт час, и обязательно избавятся. Но пока этого не пришло, мне нужно, чтобы ты узнал. Твой голос будит во мне то, что я давно в себе похоронил. При виде тебя внутри трепыхаются насекомые. Не только тараканы в дрянной башке, но и бабочки в желудке. И знаешь, что во всём этом самое мерзкое? Я не в состоянии воспротивиться тому, что чувствую. Насколько бы сильно меня не бесила твоя улыбка, твоё чересчур идеальное ко всем отношение, чёртовы длинные волосы, которые мне сейчас охота убрать с твоего лица за ухо, — всё это будоражит мою кровь похлеще лихорадки.       Закончив, он смело подался мне навстречу, а я зажмурился; встал как вкопанный, не в состоянии сделать даже слабый вдох.       Сердце колотилось в груди. Меня трясло, как трусливого школьника на первом свидании.       Не стану отрицать. Чимин тоже манил меня…       Манил своей таинственностью. Своей непосредственностью, которая настолько фальшива миру и всем, кто находится рядом. То, что я видел, когда смотрел в его глаза, говорило мне о том, что этот человек намного глубже, чем кажется. В нём скрыта невероятная красота с многогранностью невидимых черт, которые, я убеждён, он нарочно не показывал. Однако уверенность в том, что они есть, подталкивала меня изведать каждую из них поочерёдно и до конца.       Я наскрёб по углам всю смелость, которая во мне осталась, и открыл глаза. Чимин не отстранился. Он стоял рядом. Настолько рядом, что я мог чувствовать на языке едкий аромат его дыхания и пропахшую сигаретами одежду.       Он тоже меня будоражил. Будоражил хлеще мороза, который я перестал ощущать. Сильнее проблем, которые меня обуяли. Стремительнее движения планеты, вращающейся вокруг своей оси. Сотни поворотов судьбы, сотни разных дорог. Но они свели нас вместе. Чимин и я такие разные. Он — дикое, жаркое пламя, я — замёрзший водопад. То, что происходит между нами, — абсурд.       Но Господи! За что его глаза такие завораживающие?..