Нервы на пределе

Зарождающиеся чувства к нему страшат мою сущность…

~Чимин~

      А он наивен.       Наивен, как ребёнок.       Дети в пятилетнем возрасте бывают намного дальновиднее. Но не Чонгук. Он слеп, как крот. И глух, словно тетерев.       Если бы я не был мразью, тем, кто всего-навсего пытается залезть к нему в трусы, думаю, мне были бы приятны любые его недостатки, любые причуды, даже те, с которыми я не согласен полностью. К счастью, я не питал иллюзий относительно общего будущего. Те слова, которые я наболтал вчера по поводу голоса, что при виде Чонгука мне хочется петь от влюблённости, как какому-нибудь долбанному диснеевскому персонажу, как его добрая улыбка заставляет грудную клетку трескаться по швам, а руки взывают желание к ним прикоснуться — всё это обман. Наверное, мне стоит ненавидеть себя, ибо то, что я вытворяю, лишено всякой морали. Но ничего не могу с собой поделать. Я такой, какой есть. Да, Чонгук малость вскружил мне голову. Мне нравилось смотреть на него, представлять длинные вьющиеся волосы в своих руках, хотелось вдохнуть аромат его кожи, не пропитанной сигаретным дымом. Но это не значило, что мне охота прожить с ним остаток жизни и до конца дней слушать занудство. Я не настолько двинутый, чтобы вытерпеть его чересчур правильные устои жизни. Чонгук — как червяк в заднице. Он никогда не оставит шанса научить меня добрым вещам, от которых меня то и дело тошнит. Но, думаю, я в состоянии потерпеть недельку его занудства, чтобы по итогу увидеть его обнажённым в своей постели. Сейчас секс с Чонгуком стоит у меня на первом месте. Но если меня прикончат до того, как я свалю из этого вонючего городка, хотелось бы, чтобы хоть э́то дело мне удалось исполнить.

⇋ ⇌⇋ ⇌

      По окнам барабанил дождь. Шестой час подряд. Изредка доносились раскаты грома. От сильного порыва ветра дрожала и несчастно скрипела входная дверь.       Бросая взгляд в окно на серую завесу густого дождя, мне хотелось повеситься на собственном ремне. Такую паршивую погоду я никогда не любил. Серый цвет вызывал во мне чувство надвигающейся депрессии и какой-то беспомощности. Видимо, поэтому я лежал весь день в кровати. Совершенно не хотелось двигаться. Спать не хотелось тоже. Я просто валялся, раскинув на постели руки, глядел в потолок и как обезумевший ждал Чонгука.       Да. Именно так всё и было.       Вчера, прощаясь, он пригласил меня съездить с ним на холм. Сказал: «Такого заката, как в этих краях, ты ещё нигде не видел».       «Ну да», — подумал я и снова повернулся к окну, где дождь, кажется, полил ещё сильнее. Удастся ли нам вообще увидеть этот чёртов закат, учитывая то, что творится на улице? Не хотелось бы вымокнуть до нитки. Мёрзнуть так то тоже нет желания.       А может, я уговорю его остаться дома? Уж интересное занятие я смогу для нас найти. Главное при этом — запереть входную дверь и окна на замок, чтобы у Чонгука не возникло соблазна сбежать. Конечно, насильно запирать людей в доме незаконно, но кому до этого какое дело? Сомневаюсь, что в этом городишке правоохранительные органы работают как часы. Да и этот привлекательный папаша двоих детей ни за что не даст против меня показания, какую бы глупость я не учудил. Уж в этом я уверен на сто процентов.       Я перевёл взгляд в сторону тумбочки. В сотый или, может, в тысячный раз за день. Будильник показывал 18:57.       Оставалось три минуты до семи.       Боже! Целых, мать его, сто восемьдесят грёбаных секунд!       В этот последний час я ничем не отличался от маньяка, страдающего хронофобией. Оказалось, ждать Чонгука — до ужаса невыносимая пытка. Это как отобрать героин у зависимого. Рано или поздно башню сорвёт, так или иначе. Вот и моя голова скоро пойдёт кругом, если в ближайшие две с половиной минуты он не окажется за дверью.       От мучительного ожидания я напрягся. Даже стало как-то жарковато. Я обтёр вспотевшие ладони о тёмно-синюю кашемировую водолазку с круглой горловиной и стал пялиться то в потолок, то на часы, то на входную дверь. И так круг за кругом.       Когда до семи часов оставалось полминуты, я услышал звук приближающегося авто. И, словно ужаленный, вскочил с постели. Как очутился около окна, не помнил. Меня переполняла радость. Она же затмила всё вокруг, когда я увидел Чонгука, открывающего дверцу пикапа. Он был одет в красную болоньевую ветровку с белыми вставками на рукавах и на груди, в шуршащие чёрные штаны, явно на размер ему большие, и в старенькие коричневые кроссовки Adidas с зелёными полосками. Его вид показался мне донельзя смешным, но почему-то над ним совершенно не хотелось смеяться. Я давно понял, что этому человеку глубоко плевать на то, как нелепо он выглядит со стороны. Удобство — вот как Чонгук относился к вещам. Легко и без заморочек.       В предвкушении я быстро отошёл от окна к раковине. Мне требовалось смочить горло, чтобы немного угомонить радостное в груди волнение, а также чем-то себя занять, пока Чонгук медленно шёл сюда. Вообще, я уже раз двести убедил себя в том, что не увижу его сегодня. Мало кому охота шататься по городу в жуткий затяжной ливень, которому не видно конца и края. Но Чонгук здесь. Он пришёл. Сдержал слово. И от этого моё сердце в очередной раз не на месте.       Я полностью опустошил стакан с водой. Вытер рот ладонью, чтобы убрать с губ излишнюю влажность. И, сделав вид, будто не ждал его лихорадочно примерно весь этот день, ринулся открывать дверь: — Надо же, а ты вовремя, — с невозмутимой физиономией пробормотал я, глядя, как Чонгук скидывает со лба намокший капюшон, находясь под крышей. — Люблю пунктуальность. — Он изящно убрал указательным пальцем прилипшие тёмные пряди с лица. — Ну что, готов к небольшому путешествию? — К путешествию? Разве мы не будем где-то в черте города?       На мой вопрос он загадочно улыбнулся и слишком завораживающе почесал кончик носа ладонью.       Слишком. Чёрт подери. Завораживающе. Для моего неустойчивого с самого утра восприятия. — Одевайся. Буду ждать тебя в машине, — тёплым голосом промурлыкал Чонгук, не ответив на вопрос, и зашагал с веранды прочь, снова натянув капюшон около подножья лестницы, чтобы не намочить волосы.       Проводив его взглядом аж до машины, я в неоднозначных чувствах прикрыл за собой дверь, даже не вспомнив, что собирался уговорить его остаться и никуда не ехать. Своим появлением он напрочь выбил из моей головы все аргументы, которые я намеревался привести, чтобы не покидать стены дома. Но я даже рта не смог раскрыть по этому поводу. Вернее, Чонгук всего-навсего не дал мне шанса это сделать.       Смирившись с участью, я нехотя напялил кожаную куртку. Пока застёгивал молнию с заклёпками, отыскал взглядом лежавшую на тумбочке пачку сигарет. Я не торопясь за пару шагов преодолел расстояние от порога до кровати, вставил сигарету в зубы, а опустевшую наполовину пачку сунул в боковой карман. Но не успел переступить порог этого холодного дома, как сделал то, чего сам от себя не ожидал. Зачем-то озаботившись комфортом Чонгука, а именно — чтобы он не дышал в моём присутствии едким дымом, — я вынул сигарету изо рта, швырнул пачку в сторону кровати и молча закрыл дверь на ключ.       Лишь оказавшись в салоне «Пикапа», я понял, какую дурость совершил, оставив единственное своё успокоение — валяться на сыром полу. Что тут говорить, не самый мой умный поступок. Я протяжно выдохнул, перекинул ремень безопасности через грудь и уставился в окно на вымокшие листья и стволы деревьев, понимая, что вечер без сигарет будет длиться мучительно долго. — Как прошло утро? — раздался над ухом весёлый голос Чонгука, когда мы вырулили с лесной чащи на главную городскую дорогу. — Лениво. Скучно. Уныло, — едва разборчиво пробубнил я, прижавшись лбом к стеклу, кое-как не разлагаясь на молекулы от паршивого до невозможности вида из окна.       Какого-то вопроса из разряда «А почему?» или «У тебя что-то произошло?» из его уст не последовало. Да и пофиг. Не думаю, что ему интересно слушать, как негативно на меня действует дождливая реальность этого дня. Или как лихорадочно я ждал его, наплевав на все дела.       По радио громко играла достаточно популярная песня Стиви Уандера, возглавившая музыкальные чарты США, если мне не изменяет память, в 1984 году. Действительно красивая песня с лёгким запоминающимся мотивом… Правда, с каждым последующим словом она раздражала меня всё сильней и сильней:

«…Сегодня самый обычный день.

Нет апрельского дождя,

Цветы не распускаются,

Не празднуется чья-то свадьба в июльский выходной.

То, что происходит между нами — нечто настоящее.

И я звоню, чтобы сказать всего три слова: я люблю тебя.

Я позвоню, чтобы сказать,

Как много ты для меня значишь.

Я звоню, чтобы сказать: я люблю тебя.

И я говорю это от всего сердца…»

      Целую минуту я, как червяк, ёрзал в пассажирском кресле, старательно доказывая себе, что не слышал слово «люблю», пропетое примерно сотню тысяч раз. Дело в том, что каждая строчка действовала на меня словно якорь, с чудовищной скоростью утягивая в тот уголок души, где мне было крайне некомфортно находиться. За каким-то хреном я взял и скрестил эту песню с подозрительным молчанием Чонгука. И как раз то, что получилось в моей голове, оказалось полнейшей глупостью. Абсолютной чушью, которой кормят детей, говоря, что Пасхальный кролик — не выдумка. Я не знал наверняка, какие чувства Чонгук испытывал ко мне. Они разнились от ненависти до доброты. Но эта песня, а в особенности то, как смущённо и крайне осторожно он косился на меня с момента, как я сел в машину, что, естественно, делало меня объектом любования, — я не в состоянии был спокойно вытерпеть. Я оказался пленником собственных страхов, а также собственных чувств. Меня пугала сама мысль, что когда-нибудь я стану кем-то зависим. В особенности вот этим вот Чонгуком. С каждой секундой этот человек вызывал во мне новые эмоции, которые одновременно и удивляли, и раздражали меня. Он нетипичный парень. Не входит в число тех, кого можно прочесть по взгляду. Чонгук не такой. Он удивительно индивидуальный. Как раз э́то вызывало во мне три вещи: желание познать каждую частичку, из которой он состоит, закрыться от него или же уйти как можно дальше, пока между нами не произошло нечто действительно непоправимое.       Пока мне не стало окончательно дурно из-за неловкости, я решил избавиться от этих затуманивающих разум слов любви Стиви Уандера, потянулся и быстро переключил радиостанцию на другую. И слава богам, наткнулся на вечерние новости! — Зачем переключил? Песня ведь почти закончилась. — Голос Чонгука прозвучал с лёгким недовольством, но без упрёка.       Я фыркнул в своей манере и, не отрывая глаз от ряда деревьев в окне, что проносились друг за другом в быстром темпе, измученно признался: — Не мог я больше слушать эту муть. — Имеешь что-то против легендарного Стиви Уандера? — Его песни полный отстой. — О, неужели? — Представь себе.       По новой радиоволне девушка нежным голоском вещала, что на Меррилл надвигается северо-западный циклон, который принесет с собой обильные осадки. Но даже за этими новостями вздоху Чонгука не удалось скрыться. Он продолжил: — Значит, ты у нас из тех несчастных, кто отрицает существование любви?       Я с усмешкой на губах повернулся к нему, не понимая, как за полминуты ему удалось меня раскусить. — Единственные две вещи, в которые я исправно верю, — это в радость телесных утех и в непостоянство. От одного слова «вечность» у меня волосы на затылке встают дыбом.       Чонгук хмыкнул: — Неужели дело в ответственности? Настолько сильно боишься её?       Я молниеносно дёрнул носом в сторону пассажирского стекла, чтобы спрятать глаза: — Это здесь ни при чём, — хмуро солгал я, ощущая, как в груди сердце сделало кульбит. — Тогда объясни? Вечность ведь правда долгий срок. Она многих заставляет бояться брать ответственность за чью-то жизнь.       Вот уже на протяжении десяти минут мы ехали по опустевшей трассе, оставляя окрестности Меррилла далеко позади. Неожиданно моё внимание привлекла жёлтая машина, что стояла на обочине и мигала аварийкой. Интересно, что произошло? Прокололи шины или, может, решили переждать ливень?       Когда оранжевые огни габаритов показались в зеркале заднего вида, я очнулся от зрелища и решил дать ответ, так как немой вопрос Чонгука: «По какой причине я отрицал существование любви» всё ещё летал по салону. А мне хотелось поскорее покончить с этим дерьмом. — Знаешь, моя цель — существовать в гармонии с собой. А это невозможно, когда ты постоянно тратишь время и силы на балласт, который живёт рядом и высасывает из тебя все жизненные соки. Под балластом я подразумеваю того, кого мы выбираем не только для секса, а также для того, чтобы этот самый человек осознанно поедал нам нервные клетки. Поэтому на вопрос: «Отрицаю ли я существование какой-то там сраной любви», отвечу просто. Да, отрицаю. Но я и не скрываю этого. — Я сделал паузу, чтобы почесать бровь. — Что касается тебя, то ты не похож на тех, кто ходит на свидания с целью перепихнуться. Ты тот, кто ловит кайф от букетно-конфетного периода и от самой мысли, что ты будешь верен одному человеку до конца дней своих. Не рабство ли это? — Я бы не стал жениться на Коре, если б не верил в любовь, — со всей серьёзностью парировал мне Чонгук, не смея отрывать взгляд от дороги. — Ответь, неужели тебе никогда не хотелось почувствовать чью-то заботу? Знать, что есть в мире человек, которому можно доверить самое ценное, что у тебя есть? Тот, кто видит тебя настоящего? В конце концов найти человека, без которого день или даже минута, проведённая порознь, станет невыносима?       Я продолжил обороняться: — Кому нужны эти сложности? Намного круче иметь обязанности перед собой любимым. — Но ведь это ужасно, — голос Чонгука треснул на последнем слове, как трескается в луже хрупкий лёд. Мне показалось, что какие-то его надежды или планы на меня рассыпались. И он огорчённо признался: — Как же печально, что ты так думаешь.       Затем он вздохнул так глубоко и протяжно, будто данным действием негласно мне посочувствовал. От этого я испытал в груди странное покалывание. Так вот, значит, как ощущается жалость другого человека? Довольно неприятно. Что тут скажешь, трудно изменить свою сущность, когда судьба с ранних лет пытается склонить меня на колени. Когда происходит что-то подобное, тяжело поступить иначе. Ты либо ударишь судьбу в ответ, либо станешь плясать под её дудку. Я плясать отказался. На это было потрачено много сил, много жертв. Я не мог ответить Чонгуку на вопрос о любви как-то иначе. И не важно, что в моей жизни уже был человек, ради которого я менял свои правила. Тэхён — единственный, о ком я трепетно заботился и любил. Теперь его нет. Так что больше на подобную тропу я не ступлю, несмотря на то, насколько сильно я захочу сблизиться с кем-то по-настоящему.       До места назначения мы добрались минут через пять. Всё это время я украдкой косился на обтянутый кожей руль. Точнее… на руки обладателя, что этот руль удерживали. Было чертовски трудно, но всё же я признал, что снова оказался заворожён красотой его длинных пальцев. Весь остаток пути Чонгук томно вздыхал. Он делал это почти неслышно, но от моих ушей трудно что-либо утаить. Отчего он вздыхал? Мне приходили на ум разные домыслы по этому поводу, и почти в каждом из них присутствовал я. Думал ли Чонгук, кем я являюсь на самом деле? Что я убийца, безжалостно оборвавший жизни сотен людей? Что за один лишь послужной список можно смело сажать меня за решётку лет на сто тридцать без права на досрочное освобождение? Я представлял просто колоссальную опасность для него. И тем не менее мы ехали куда-то в одной машине. Ну не дурак ли я после этого?       Боже! Как заставить себя не думать о его руках хотя бы минуту?..       За пеленой собственных мыслей я не заметил, как дождь стих. Лишь крохотные капельки, стекавшие по лобовому стеклу, напоминали о прошедшем ливне.       Радио не играло. В салоне, несмотря на шёпот нашего дыхания, стояла тишина. Покидать машину совершенно не хотелось. В мечтах было ещё чуть-чуть посидеть с Чонгуком в безмолвии, ощутить исходивший от него еловый запах, который я ощущал каждый раз в его присутствии. Но этот человек, похоже, не желал того же. Он заглушил мотор, внимательно глянул на меня, а после зачем-то потянулся на задний ряд.       Послышалось шуршание пакета. — Я хочу дать тебе кое-что, — надсадно кряхтя, сказал Чонгук, вытащив из пакета нечто большое, пахнущее опилками и свёрнутое пополам. Я потерял дар речи. — Что это за балахон? — спросил я, развернув протянутую мне вещицу и вытаращив на Чонгука глаза. — Это куртка. Надень её, пожалуйста. — Я что, по-твоему, похож на идиота? — Не похож, — помотал головой Чонгук. — Но будешь им, не сделав так, как я прошу.       Я набычился и кинул куртку ему в лицо, нарочно не желая подчиниться. Брови Чонгука свелись в переносице. — И почему ты такой непрошибаемый? — пробормотал он, бережно расправляя куртку руками. — Неужели из-за своей гордости ты готов подорвать собственное здоровье? Я даю тебе куртку не просто так. На улице холодно. — И что с того? — упрямо процедил я, терпя напряжение.       Чонгук косо одарил меня взглядом. — …Просто не хотел, чтобы ты замёрз, — объявил он то, от чего мои уши тут же начали гореть.       Больше он на меня не взглянул. Откинул куртку обратно на заднее сидение и, сказав напоследок твёрдое: «Пошли», обиженно покинул «Пикап».       Продолжая сидеть в одиночестве, я разрывался между: надеть куртку или забить на погоду и выйти в своей. На меня накатило то же самое чувство, которое часто доводилось терпеть в детстве, когда, не желая надевать на прогулку сандали вместо кроссовок, заставлял мать люто на меня раздражаться. Когда она уходила на улицу без меня, играя тем самым на моих нервах, я долго и настырно шмыгая носом, перебарывал себя и, конечно же, надевал то, что хотела она, а не то, что хотел я. В конце концов, оказавшись за пределами дома, меня одолевало ужасное давление, ведь в тех уродских плетёных сандалиях я выглядел полным лохом.       То же самое происходило и сейчас.       Скрепя зубами, я выругался, обернулся и вяло взял злополучную куртку тёмно-коричневого цвета в руки, замечая на тканевых манжетах совсем мелкую древесную стружку. Внутренняя подкладка выполнена из покрытого катышками флиса, а в воротник вшито что-то, напоминающее овечью шерсть. Верх куртки сделан из непромокаемой мембраны, отлично защищающей от дождя.       Я снова расправил куртку и окинул её недоверчивым взглядом. Головой понимал, что Чонгук прав, но вот глазами… В конце концов, никто ведь меня в этом старье не увидит. От города мы далеко, можно и надеть разок. Так ведь?..       Оказавшись снаружи, первым делом взглянул на себя в отражение Пикапа:       «М-да, Чимин, выглядишь как придурок».       Никакого эстетического удовольствия я, само собой, не испытал. Обернулся и стал искать своего попутчика. Тот стоял вдалеке около одинокого дерева. Засунув руки в карманы куртки, смотрел куда-то вдаль.       Накинув капюшон, так как уши на холоде моментально подмёрзли, я зашагал к Чонгуку. Под ногами лежала свежая грязь. От ходьбы ноги то и дело проваливались. Отвратительное ощущение, когда чистые ботинки окутывает слой липкой грязи. Я выдохнул, прекрасно осознавая, что от причуд жизни мне никуда не деться. И чем ближе подходил к Чонгуку, тем волнительнее себя чувствовал.       Оказавшись рядом, в воздухе ярко ощущалась неловкость. Или она была только у меня? Точно я не понял. Чонгук стоял смирно, не смея шевельнуться. Даже сильный ветер, дующий ему в лицо, не мог заставить его открыть глаза. Он стоял настолько умиротворённый, настолько красивый и живой. Его щёки и кончик носа порозовели от холода. Тёмные пряди волос, выбившиеся из капюшона, развивались на ветру, изредка щекоча ему лицо. Несмотря на это, Чонгука по-прежнему ничто не волновало. И я подумал: почему он до сих пор один? Отчего не связывает свою жизнь с кем-то? Неужели любовь к жене настолько сильна, что спустя годы он не может её забыть? Наверное, он не такой уж легкомысленный, каким я его считал. И от этого он мне нравился ещё сильнее.       Мы стояли на краю крутого обрыва. Назвать это место холмом у меня не поворачивался язык. Со всех сторон простирался огромный океан. Ему не было видно начала, и не было видно конца. Не то чтобы я испытывал страх, однако не отказался бы сделать шаг назад. А может, и два шага. Перспектива нечаянно рухнуть вниз меня малость нервировала.       Через время я внезапно ощутил тепло чужой руки. Его руки. Чонгук крепко взял мою ладонь в свою, чем разом выбил из моих лёгких весь воздух, что там был. Я взволнованно и не менее ошеломлённо бросил на него взгляд, но его янтарные глаза всё ещё накрывали длинные ресницы. — Тш-ш, — тихо произнёс он мне, словно знал, что я оторопело смотрю на него. — Успокойся. Закрой глаза. И скажи, что слышишь.       Сердце у меня колотилось вовсю. Ноги дрожали. Казалось, от приступа паники земля уйдёт у меня из-под ног. Наступит конец света. Или солнце спустя миллиарды лет потухнет. Но я повиновался. Как глупый влюблённый подросток, который из-за пелены невинных детских чувств не слышал голос разума, когда глядел на предмет своей тайной любви. — Я слышу шум воды, — робко произнёс я одними губами, мысленно находясь где-то не здесь, не в этом месте. — Хорошо. Что ещё? — Крики чаек на берегу. — Отлично, — в голосе Чонгука чувствовалась улыбка. — Слышишь звук камней? Как они падают, ударяясь о поросший растениями склон? — Слышу. — А хочешь знать, что среди всего этого слышу я?       Опьянённый неповторимым тембром его голоса, я смог лишь кивнуть головой. — Я слышу, как ветер поёт песню в ветвях дерева. Он твердит, что из любой неизбежности можно выкарабкаться, нужна лишь смелость поверить в свои силы. И не опускать руки. Никогда.       На последнем слове его длинные пальцы аккуратно протиснулись между моими, будто именно там было их законное место. — Пообещай мне, Чимин. Пообещай, что ни при каких обстоятельствах не позволишь себе сдаться. Не важно, какая именно преграда стоит или будет стоять у тебя на пути. Дай слово, что не упустишь то, что по-настоящему тебе дорого.       Он говорил это таким голосом, будто знал обо мне всё. Знал про детство, про ссору с родителями, про причину, по которой я начал убивать. И даже то, что я бежал. Бежал не только от тех, кто за мной гнался, но и от собственного прошлого. А также от себя самого.       Я испугался и на какое-то мгновение сам поверил в своё предположение. Но откуда б Чонгуку знать что-то обо мне? Это измышление заставило меня немного успокоиться. И я пошёл в наступление.       Чёрт! Всё же было прекрасно, так чего он снова полез, куда не просят?       Перед тем, как заговорить, я открыл глаза. — Не надо делать вид, будто ты меня знаешь, — я огрызнулся, выдернул руку из его руки и сунул кулак в глубокий карман куртки, кусая губы до боли, — вот насколько мне не хотелось его отпускать.       Чонгук тоже осторожно убрал руку в карман. Я чувствовал, что он смущён, так как сам оказался смущён не меньше. Меня одолевала стихнувшая на мгновенье злость. Хотелось наорать на него, ударить или, того хуже, забить до смерти за этот долбанный сеанс психотерапии. Но разве Чонгук знал, что меня всего-навсего вынудили сделать то, за что мне никогда не расплатиться? Что за поступок, совершённый давным-давно, мне будет стыдно до самого последнего вздоха.       Мне не хотелось, чтобы кто-либо владел моими тайнами. Они бешеные, жестокие, лишённые напрочь понятия человечность. Но хранить их в себе — такая пытка…       Чонгук неожиданно заговорил со всей серьёзностью, но сделал это куда более мягко, чем я ожидал. — Чимин, то, что в прошлом кто-то причинил тебе боль, совсем не значит, что ты должен вести себя со всеми до конца жизни как законченный засранец. Тебе, наоборот, нужно подняться, понимаешь? Отбросить в сторону боль, страхи, страдания. И пытаться, пытаться, пытаться!       Он что, умеет читать мысли? — Пытаться что сделать? — тихим, но ровным голосом спросил я, смотря потухшим взглядом на волнующийся синий океан. — Как что? Жить. Любить. Искать себя. В мире ведь столько всего прекрасного, разве ты не видишь? — Не вижу. — Так раскрой глаза! — На этой фразе Чонгук резко сделал шаг вперёд и раскинул руки навстречу ветру, словно крылатая птица, стремящаяся воспарить над землёй. Все тучи над головой вмиг рассеялись. — Оглянись. Разве это место не прекрасно? А вид? Ты где-нибудь видел настолько розовый закат, как этот? — Он повернулся ко мне с удивительно счастливым лицом, а яркое оранжевое солнце красиво обрамляло его причудливый силуэт. — Я знаю, в чём твоя проблема, Чимин. Ты не понимаешь цену жизни. Думаешь, она пуста и ничего не значит? — Я коротко пожал плечами, больше соглашаясь, чем отрицая обратное. — Ты не прав. В жизни очень много ценного, просто нужна мудрость вовремя осознать это.       Его глаза блестели, когда он говорил о жизни как о самом что ни на есть великом чуде. Я же, глядя на этот спектакль, действительно задумался, не обладает ли эта загадочная персона талантом ясновидения? — Чёрт подери, какой же ты… — Вот только не надо говорить, что я… — Кто? Редкостный зануда? Так и есть. — Я дёрнул бровью и вместе с тем выпрямился, довольный, что опередил его.       Чонгук двояко посмотрел на меня: то ли хотел улыбнуться, то ли сдерживал губы, чтобы не ответить как-то грубо. Затем молча повернулся к солнцу, тяжело выдохнул, а пар из его рта улетел высоко в небо. И тогда он сказал: — Ты прав. Я действительно редкостный зануда. Мне приходится таким быть.       Я опустил взгляд на свои грязные ботинки, по-прежнему не вынимая рук из карманов. — В этом ещё одно наше различие. У тебя есть ради кого жить. Ты отец двоих чудесных детей. Они не могут лишиться ещё одного родителя. — И не лишатся. Никогда.       С этими словами Чонгук молча сел на край обрыва. Свесив вниз ноги, сгорбился, как какой-нибудь восьмидесятилетний старик, у которого спина деформировалась по форме вопросительного знака. Меня всего обдало жаром от этого поступка. А что, если камни неожиданно обрушатся и он сорвётся вниз? А как же дети? Кто их будет воспитывать? И это называется: «Они никогда меня не лишатся?» Ненормальный, честное слово...       Всё это время я стоял так же позади, находясь на расстоянии чуть больше метра, готовый, если что, подбежать к Чонгуку и спасти его. Я был весь на взводе. Благо, земля под ним рушиться не планировала. Ещё одну смерть в этом месяце я точно не смогу перенести. Сопьюсь и сдохну где-нибудь в канаве от тоски. Глупо, конечно, но всё же я планировал пожить какое-то энное количество дней. Однако с этим парнем навряд ли удастся, учитывая то, как ему нравится играть на моих нервах.       После недолгого молчания Чонгук осторожно заговорил.       Я ждал его слов. Стоять позади и вслушиваться, не трескается ли под ним земля, оказалось тем ещё непосильным испытанием для моего уязвимого мозга, который в последнее время очень любил раздувать из мухи слона. — Не знаю, что произошло у тебя в прошлом. Но скажу, что ты не одинок.       Таких слов услышать я точно никак не ожидал. Сердце ёкнуло и предательски заныло на последнем слове. Я сильнее сильного стиснул челюсти, не ожидая, что следующая фраза станет убийственнее предыдущей: — Не хочу, чтобы ты делал глупости, — снова добавил он, вложив в каждую букву максимум серьёзности.       Чёрт, с чего я так занервничал?..       Наверное, причиной являлась жгучая опасность, что исходила от его слов и ласкала слух, ослепляя меня, идиота. Опасность проявлялась не только в заботливых словах Чонгука и в его трепетном ко мне отношении, но также в неизбежной привязанности, которую за минувший час я ощутил особенно ярко. Будто меня окатила незримая волна. Она заставляла прислушаться. Открыть глаза. Остановиться и послушать сердце. Но мог ли я позволить себе такую роскошь, как влюбиться? — Пообещай, — раздался теперь уже тревожный голос человека, сводившего меня с ума. — Дай слово, что, пока будешь здесь, то не сделаешь ничего дурного?       Зачем он поступает так со мной? Для чего просит о таких вещах? Ведь я не властен ни над собственной жизнью, ни над будущим, в которое не верю. И всё же за каким-то чёртом решаю дать Чонгуку своё слово. — Я обещаю.

⇋ ⇌⇋ ⇌

      Ещё какое-то время мы наблюдали, как солнце медленно заходило за горизонт. Я то и дело отмахивался от комаров, что жужжали над ухом и жаждали испробовать моей скверной кровушки. Чонгуку же эти вредители не досаждали. Комары попросту на него не садились, словно из нас двоих я был самым лакомым куском. Именно по этой причине я не стал дожидаться, пока меня заживо съедят, а побрёл обратно в машину. Уж лучше слушать сопливые песни о любви, чем жертвовать свою вторую отрицательную каким-то летучим уродцам.       Чонгук сел в машину немного погодя. К его приходу я потрудился устроить в салоне 32° жары. Именно такую цифру показывал крохотный экранчик климат-контроля. Но даже знойная духота не спасала от дикой дрожи, которая пробирала меня до костей.       Овечий воротник отдавал древесным запахом. Я зарылся в него носом и всё гадал, какую работу Чонгук выполнял, когда надевал эту куртку: колол дрова, занимался строительством по весне или же она просто валялась в дровеннике, оттого и пропахла деревом. Точно я не знал. Запах всё же не был мне приятен, но и не отталкивал. Перетерпеть вполне себе можно. — Ты голоден? — ни с того ни с сего задал вопрос Чонгук, опустив локоть на подлокотник и повернув ко мне голову. — Д-дьявольски, — ответил ему я, стуча зубами. — У тебя с-случайно нет ничего горячего? Я бы с-сейчас не отказался от кружечки чая. — Спрашиваешь. Конечно, есть, к этому вопросу я подготовился.       И снова Чонгук полез на заднее сидение. Я был слишком ленив, чтобы проследить за ним, поэтому даже не стал поворачивать назад голову.       Спустя несколько неуклюжих поворотов в водительском кресле на коленях Чонгука оказался тот самый термос, который мы брали, когда ездили на кладбище смотреть на звёзды, и небольшой прямоугольный контейнер нежно-зелёного цвета. — Вот, держи. — Он протянул мне громадного размера сэндвич. Я обрадовался и удивился одновременно. — Ого! Что я вижу? Да это же сэндвич с сыром и куриной грудкой!       Чонгук застенчиво, совсем тихо посмеялся, разворачивая фольгу со вторым бутербродом. — Он самый. Ещё я добавил туда зелёный салат, помидоры и совсем немного чесночного соуса. Попробуй.       В животе у меня неловко заурчал желудок. От запаха чесночного соуса и плавленого сыра, выглядывающего из-под пышных булочек, непроизвольно потекли слюнки. Я не сдержался и сделал большой укус. Чёрт, а этот парень знает толк в готовке! — Ну как тебе? — спросил Чонгук, жуя свой сэндвич. — Это лусфее, фто я ел в пофледние дни, — ответил я с набитым ртом.       Чонгук скромно улыбнулся, глядя на довольного меня. — Я рад, что угодил, — и робко промокнул уголки рта салфеткой. — Кстати, чем ты занимаешься, сидя дома? Нашёл себе какое-нибудь увлечение? — Пиб одолжил мне парочку своих книг, — дал я ответ, как только проглотил пережёванную куриную грудку.       От услышанного Чонгук, который только-только отхлебнул из алюминиевого стаканчика немного чая, тут же со свистом его выплюнул, запачкав брызгами лобовое стекло и приборную панель. — Что? — выпучив глаза, спросил он, вытирая рот рукавом куртки. — Пиб одолжил тебе книги? В жизни не поверю, что у этого старика имеется хотя бы одна. — Он дал мне целых две. — Даже две? Ничего себе. И про что они? — Одна называется «Триста тридцать три хитрости ресторанного бизнеса», а вторая — «Как заработать на креветках». Но ни первая, ни вторая не вызвали у меня эффекта «вау». Обе книги достаточно примитивны и не особо раскрывают суть. Нет углубления в детали, лишь советы, которые все и так давно знают. — Не думаю, что стоит обобщать. Если ты раньше других додумался до каких-либо вещей, это не значит, что другие о них знают. — Буду считать это комплиментом.       Я нагло ему улыбнулся, а после забрал из его рук стаканчик с чаем. На поверхности плавали какие-то жёлто-зелёные мелкие листики и розовые крохотные цветочки, название которых я определённо не знал. — Что это тут такое плавает? — смутившись, спросил я, кивком головы указывая на тёмного цвета жидкость.       Чонгук вытянул ко мне шею: — Вот это? — Он пальцем указал на плавающие цветы. Я кивнул, подтверждая. — Это сушёные лепестки роз, — пояснил он и откинулся обратно в своё кресло. — Знаешь, чем полезен такой чай? — Чем? — на удивление заинтересованно спросил я, побаиваясь пока что пробовать напиток.       Лепестки роз обладают успокаивающими свойствами. Они содержат витамины, оказывают противовоспалительное, антисептическое действие. Если у тебя гастрит или, скажем, язва желудка, тогда чай этот тебе просто необходим. — К счастью, ничем подобным я не страдаю. Разве что хроническим недосыпом. — Тогда пей на ночь чай из ромашки или мяты. Говорят, помогает.       «Мне навряд ли поможет», — мысленно проговорил я и отхлебнул, наконец, немного остывший чай. Вкус, если честно, показался мне немного горьковатым. Думаю, добавить сюда кубик сахара будет считаться кощунством. Что ж, придётся довольствоваться тем, что дали.       Я съел свой сэндвич. А затем ещё один. Мы разделяли один чай на двоих, а когда покончили с едой, довольные, что набили животы, долго болтали, пока за окнами «Додж Рама» окончательно не стемнело. В присутствии Чонгука я чувствовал себя довольно спокойно. Настолько, что аж самому не верилось. Этот парень действовал на меня удивительно благоприятно. Прямо как успокоительное или снотворное, которое спустя долгое время я наконец обрёл. Я не читал инструкцию по применению, не заглядывал в графу противопоказаний. Я знал, что рано или поздно побочный эффект препарата по имени Чонгук пагубно повлияет на весь мой организм. Но в данную минуту я чувствовал себя в порядке. Впервые со смерти Тэхёна. Значило ли это, что я сделал правильный выбор, когда сел к нему в машину? Какой путь мне откроется, если последую его совету и отброшу в сторону все страхи? Как перестать гадать и хотя бы минуту не думать о том, что ждёт меня впереди?       Столько вопросов, а ответов меньше не стало. — Что-то быстро стемнело, — заметил Чонгук, обхватив руль обеими руками. — Наверное, стоит поехать по домам. Как думаешь?       Услышав его предложение, я помотал головой. Ехать домой мне сейчас хотелось меньше всего. — Хочешь, можем ненадолго заглянуть ко мне? Детей всё равно дома нет.       Я воодушевился. — А где они? — Пиб с ними весь день развлекается. Завтра ведь выходной, вот он и повёл их на вечерний сеанс. Сегодня в кинотеатре показывают мультфильм «Секрет крыс». Он немного мрачноват, но это куда лучше телепередач, которые смотрит Карл. Он у меня любитель поглазеть, как расследуют преступления, а если речь идёт об убийстве, тогда его за уши от телевизора не оттянешь.       Меня позабавило это известие. — А тебе не приходило в голову, что парень просто вырос из детских мультиков? Поэтому и смотрит подобные телешоу. — Не говори ерунды, — отмахнулся от меня Чонгук. — Карл ещё ребёнок, так что минимум года четыре я́ буду за него решать, какие передачи или мультфильмы он будет смотреть. — Надо же, а ты натуральный эгоист. Тогда не стоит удивляться, почему Карл вечно лицо недовольное. Отец ведь настоящий тиран, — сказал я в шутливой форме, ухмыляясь до ушей. — Ха-ха-ха. Очень смешно.       На слове «смешно» я получил от Чонгука лёгкий удар в плечо. Изначально мне показалось, что я действительно задел его чувства, но потом, когда, спрятавшись за волосами, увидел его слабую улыбку, напряжение меня отпустило.       Мы обменялись ещё парочкой фраз. Затем Чонгук завёл мотор, и именно в этот момент я почувствовал, как веки стали тяжелеть.       Весь путь к его дому я тихо дремал, откинув голову на подголовник. Дрожь в теле больше меня не мучила. Я ощущал, как от сильного порыва ветра машину качало в разные стороны. Но был спокоен, потому что знал: Чонгук точно справится с управлением. Он уверенно держался на полосе, соблюдал скоростной режим, прекрасно отдавая себе отчёт, что в салоне, кроме него, есть человек, за сохранность которого он несёт ответственность. Поэтому в его навыках вождения я нисколечко не сомневался.       Когда мы припарковались около его дома и зашли внутрь, мне было предложено разместиться в зале на диване прямо перед телевизором. Я был совершенно не против такому раскладу. Что угодно, лишь бы не возвращаться в тот холодный дом, полный одиночества и затхлого воздуха, который уже с неделю ничем не выветривался. — Около телевизора стоит коробка с кассетами, — крикнул мне Чонгук с кухни. — Выбери фильм, а я пока приготовлю что-нибудь перекусить.       А что? Отличная идея.       Я сразу же стянул с себя кожанку, оставил её лежать на спинке дивана и молча сел на корточки около коробки из-под микроволновой печи, которая до самого верха оказалась заполнена кассетами на любой вкус: здесь и комедийные фильмы, и любовные, куча детективов, целая гора мультфильмов, стопка ужасов и парочка фильмов о фантастике.       Долго я не знал, что включить. Мелодрамы сразу же отсеял, так как наматывать сопли на кулак однозначно не хотелось. И я решил спросить у хозяина дома: — Какой жанр предпочитаешь? — крикнул, параллельно читая на обороте аннотацию к фильму «Дом, где стекает кровь». — Фантастику, — прокричал в ответ Чонгук, гремя посудой.       «Значит, ужасы», — тихо пробубнил я, вынимая из коробочки кассету.       Чонгуку понадобилось примерно минут сорок, чтобы приготовить ужин. Всё это время я мирно ждал его, завалившись с ногами на диван и подложив под голову подушку, листал тетрадку Лиззи по математике, которая лежала брошенная на стеклянном столике. Услышав шаги, я мигом положил её обратно на место, дабы не выслушивать от Чонгука проповеди о том, что брать чужое без спроса — поступок невоспитанного грубияна. — Что это там у тебя? — спросил я, приподнимаясь на локте с дивана и усаживаясь напротив столика, стреляя глазами на тарелки, которые Чонгук нёс в руках. — Макароны в сливочном соусе с грибами, — ответил он, поставил одну из тарелок прямо передо мной и уселся рядом на диван, протягивая мне вилку. — Ты вставил кассету в видик? — Да, вставил, — борясь с дурацкой улыбкой на лице, хитро поддакнул я, предвкушая физиономию Чонгука, когда он поймёт, что вместо кораблей в космосе я врубил кровь и убийства. Затем, как ни в чём не бывало, взял тарелку в руки, забрался с ногами на диван и сел в позу лотоса, сразу забросив в рот немного макарон. Идеально.       Когда, нажав кнопку play, на экране появилась заставка «Дом, где стекает кровь» вместо обещанной картины «Звёзды галактики», Чонгук не моргнул и глазом. Это меня малость удивило. Хотя чего там, это очень сильно меня расстроило. Я готовился получить порцию возмущения, а по итогу меня наградили молчанием.       Ну уж нет. Мы так не договаривались! — Я включил ужасы, — как бы констатируя факт, сказал я, не сводя игривых глаз с тарелки. — Я вижу, — коротко ответил он, запив макароны стаканом воды. — И ты ничего на это не скажешь? — А должен?       Я впал в ступор, что даже выронил вилку из рук. — Вообще-то, да, — обиженно простонал я, нагнувшись и подняв вилку с пола. — Где твоё коронное: «Какой же ты, Чимин, эгоист, снова сделал всё так, как захотел сам». А?       Чонгук лишь пожал плечами, слишком увлечённый просмотром фильма, чтобы взглянуть на меня. — Просто я понял, что лучше подчиниться, чем тратить время на спор с тобой, — всё же ответил он спустя три минуты моего пристального контроля за его телодвижениями. — Хватит на меня глазеть. Лучше смотри кино, а то пропустишь самое интересное.       Я фыркнул, набычился, второй раз за день, оскорблённый, что мне не уделили внимания. И набил рот макаронами, осознавая, что смотреть этот фильм я хочу куда меньше, чем поговорить с Чонгуком. Неважно, о чём. Я даже согласен рассказать что-то о себе. Лишь бы слышать его голос, а не этих напыщенных недоактёров.       Ещё минуты через три Чонгук окончательно сдался. Конечно, я ведь продолжал нагло пялиться на него. — Ну и чего ты хочешь от меня? — спросил он немного раздражённым голосом. Я даже слегка замешкался. — Поговорить. — Поговорить? Ладно, — он поставил пустую тарелку на столик рядом со стаканом и взглянул на меня, включив фильм на паузу. — Ну, начинай.       Мне не пришлось долго соображать, чтобы понять, что Чонгук злился. Неужели его всё-таки задел тот факт, что я включил не тот жанр фильма, на который он рассчитывал? — Знаешь, когда злишься, ты такой сексуальный, — низким голосом выпалил я, стараясь тем самым перевести тему и вывести Чонгука на совершенно другие эмоции. И у меня это вышло. Его щёки вспыхнули, как два граната. — Ничего я не злюсь... — Сконфуженный, он попытался отвести взгляд в сторону, но я не позволил; взял его руку в свою и притянул к себе, усаживая спиной к своей груди. Чонгук, на моё счастье, не отстранился. — Вижу, что злишься, — тихо прошептал я на ухо, обвив руками его талию. — Если хочешь, могу включить то дурацкое кино про звёзды. Только прекрати хмуриться. Тебе это не идёт.       Я сам не понимал, что несу. Меня будто подменили. Или того хуже — околдовали. Мне хотелось обнять Чонгука с того самого момента, когда он первый изъявил желание взять меня за руку. Этим жестом он сам отрезал ленточку, удерживающую меня за её пределами. Теперь для меня не существовало никаких преград.       Я лежал с ним в обнимку на диване, чувствовал мелкую дрожь в его теле, слушал биение сердца, хотя утром даже не предполагал, что нечто подобное может со мной произойти. И улыбался, как дурак. Действительно ли это не сон? Реален ли Чонгук? Реально ли это место или всё вокруг — лишь плод моего воображения? Я встряхнул головой, отказываясь допускать подобные мысли.       В гостиной звенела тишина. Телек завис в ожидании, когда кто-нибудь нажмёт на кнопку start. В коридоре еле слышно тикали настенные часы. Металлическая раковина на кухне дребезжала от падающих с крана капель. Я поглаживал большим пальцем ладонь Чонгука, сосредоточившись на еловом запахе его волос. Мне попросту сносило крышу. Никто из нас не наблюдал времени. Оба позабыли, что Пиб в скором времени должен привести домой детей. Мы просто наслаждались друг другом, не решаясь как-либо прервать этот момент. Или же боялись, что близость между нами развеется, как мираж в пустыне, реши мы друг от друга отстраниться. Я мечтал, чтобы время остановилось. Чтобы минуты застыли, а секунды рассыпались в пыль, разлетелись по углам и больше никогда о себе не напоминали. Мне казалось, что нет ничего прекрасней нас на этом старом продавленном диване. И не будет ничего прекрасней. Пока я здесь. Пока он рядом.       Я снова наклонился к уху того, кого бережно держал в своих руках. И нежно позвал его по имени: — Чонгук? — М-м? — сразу же отозвался он, теребя своими длинными пальцами рукав моей кашемировой водолазки. — Я тут кое о чём подумал. Твою фамилию я узнал в первый же день знакомства, но вот сколько тебе лет, не знаю до сих пор. — И? — Может, скажешь? Или это секрет? — Я игриво, с особой нежностью обвёл кончиком носа его ушную раковину, отчего Чонгуку сразу стало щекотно, и он на мгновение от меня отодвинулся, поджав плечи к своей длинной шее. — Нет никакого секрета, — ответил он, и улыбка слышалась в его голосе. — Мне уже третий десяток пошёл. — Да ты гонишь! — Удивлённый, я уставился на него. Чонгук совсем невесомо рассмеялся: — Мне тридцать один, Чимин. А ты сколько думал? — В районе двадцати семи. Максимум — двадцать девять. — Ого! Я польщён. Возможно, я и выгляжу молодо, но в душе ощущаю себя девяностолетним стариком. — Таким, как Пиб? — Не-е-ет, — он снова рассмеялся, — точно нет.       Я сплёл свои пальцы с его пальцами и опустил руку ему на грудь. — А тебе самому сколько лет? — спросил он, когда другой рукой я поглаживал его волнистые волосы. — Скоро двадцать восемь. — Правда? Когда? — Чонгук вдруг оживился и повернул голову, ища мои глаза. — Через три дня. — Что? И ты молчал?? Партизан чёртов!       После этих слов в моё плечо прилетел мощный удар кулаком. Я шикнул от боли и тут же поспешил объясниться, поглаживая ноющее место удара: — Да ладно тебе кипиш устраивать, я никогда особо не справлял дни рождения. По крайней мере, свои. Максимум, что делал, так это выпивал кружку пива в пабе с другом. А чего-то грандиозного никогда не устраивал. Да и нет желания.       Чонгук озадачился моим известием, это я точно понял, когда в очередной раз притянул его к своей груди. — Только не вздумай что-то дарить мне, слышишь? — настойчиво приказал я, прекрасно понимая, что крутится у него на уме. — Это обычный день, такой же обычный, как вчерашний. Поэтому даже не заморачивайся на этот счёт. — Да, да. Как скажешь.       Его односложный ответ меня насторожил. — Я слышу сарказм в твоём голосе. Ещё раз повторяю, не смей, Чонгук. Не смей тратить деньги на такую свинью, как я! Я не достоин подарков, ясно тебе? — Хорошо. Я понял.       Такой ответ меня удовлетворил. Но напряжение осталось, будто второе «я» понимало, что его нагло дурят. Но я решил просто поверить человеку на слово, хотя делал это крайне редко.       Когда в дверь позвонили, Чонгук крепко спал. Я не стал дожидаться, когда звонок зазвучит снова, аккуратно вылез из-под тяжёлого тела и на цыпочках понёсся открывать дверь, всё пытаясь представить, как нелепо будет выглядеть со стороны моё появление на пороге и лица троих претендентов, двое из которых в этом доме живут. Но деваться было некуда.       Не успев набраться смелости, я дёрнул ручку входной двери на себя. Глаза Пибоди раскрылись до размера арбуза: — О! А ты что тут делаешь? — сказал он мне, держа на руках спящую Лиззи. — Карл, давай-ка, заходи в дом.       Парнишка по указу старика переступил порог, широко, во весь рот зевая. Меня он даже не заметил.       Я проследил за ним до лестницы, ведущей наверх, а затем повернулся к Пибоди: — Да я Чонгука провожал до дома, — ляпнул первое, что взбрело в голову. — Он сейчас спит. Давай я сам уложу Лиззи в кровать? Думаю, она не будет против. — Хорошо, только осторожно.       Я перехватил маленькую красотку в свои руки. Она что-то пробубнила, совершенно несвязное и глупое, на чём я даже не попытался заострить внимание. А затем она обхватила ручонками мою шею, как тогда в машине. И я понял, что спит она настолько крепко, что её едва пушечным выстрелом разбудишь. Это заставило меня улыбнуться. — Ты давай не стой, заноси её в дом скорее. Завтра с тобой потолкуем, — сказал мне Пибоди, на прощанье кивнув шляпой. Я кивнул ему в ответ и закрыл дверь на щеколду.       Что ж, всё прошло куда спокойней, чем я мог ожидать.       Я осторожно поднялся по лестнице и наугад нашёл комнату Лиззи. Около двери на секунду остановился, оценивая пространство. Убрано, много книг, мало игрушек. На стенах обои с рисунком в красный горошек. На полу красовался мягкий бежевый ковёр. Придерживая Лиззи, чтобы она не сползла с моих рук вниз, я прошёл вперёд и уложил её в кровать. — Чими-и-н... это ты? — не открывая глаз, пробормотала Лиззи, явно находясь во сне. — Спи, Лисёнок, — прошептал я, снял с ножек чёрные туфельки на липучках и накрыл её одеялом.       И с чего я вдруг назвал её Лисёнком? Чёрт меня пойми.       Покинув комнату Лиззи, я, конечно же, заглянул к Карлу. Тот завалился на кровать, не потрудившись её расправить. Я добродушно покачал головой и прикрыл дверь его комнаты, оставив за собой совсем маленькую щель.       В комнате Чонгука снова был разгром. Я не стал долго зацикливаться на излишнем мусоре на рабочем столе, на кучу грязной одежды, что лежала, раскинутая по постели. Я просто стянул с кровати одеяло и вышел, оставив беспорядок исключительно на его совести. В конце концов, я понимал, что у него нет времени следить за всем подряд. Когда дети вырастут, держать дом в чистоте станет гораздо проще.       Спустившись в гостиную, первым делом я выключил телевизор. Затем накрыл Чонгука одеялом. Понаблюдал за тем, как он спит. Правда, долго понаблюдать не вышло. Ноги предательски затекли. Я едва смог подняться, при этом умудрился как-то не проронить ни одного бранного слова.       Наши грязные тарелки я отнёс в раковину, только вот мыть их не стал, дабы не разбудить Чонгука. Пусть лучше спит. Ему и так больше всех достаётся.              Затем плюхнулся за обеденный стол, подперев рукой подбородок. Долго слушал, как спит дом и его жители. Мне нравились эти звуки. Они навевали мысли о чём-то хорошем. О том, чего не было в моей жизни. Или правильнее сказать, чего я лишил себя сам.       О сигаретах я не думал. Вообще не испытывал в них потребности. Удивительно, насколько сильно окружение влияет на всего тебя, отчего даже привычки стираются из памяти.       Через десять минут я тоже провалился в сон, впервые за три недели ощутив себя не таким уж одиноким.