Часть 26
28 октября 2023 г., 21:42
~Чимин~
(Тринадцать лет назад)
Алгебра. Сложный предмет для большинства идиотов нашего класса. Тёма сегодняшнего урока: построение графиков функции. Опять. Если Билли Финиган в десятый раз за последние семь минут снова скажет: «Я ничего не понял», несмотря на то, что эту тему мы долбим вторую неделю подряд, обещаю, что схвачу учебник и зашвырну прямо ему в башку. Ну нет больше сил терпеть его скудоумие! Я не заметил, как громко на весь класс простонал, когда услышал от учительницы: «Ничего страшного, Билли, сейчас объясню по новой». Господи! Хуже просто быть не может! От безнадёги я плюхнулся на парту. Прижался лбом к тетради. Свесил руку, продолжая теребить между пальцев наполовину исписанную ручку. Слушать круговорот одних и тех же избитых фраз было просто невыносимо! Хотелось встать да свалить из этого дурдома, а не торчать посреди кучки тупых ослов, которые не в состоянии понять элементарных уравнений. Эльвира Анатольевна, прибывшая к нам по обмену из России, по-английски говорила с ярко выраженным акцентом, несмотря на то, что работала в нашей школе второй год подряд. Другие дети с пониманием относились к этому её недугу, ведь женщина она вообще-то очень даже неплохая. Это как раз и побуждало меня над ней шутить, грубить, всячески издеваться. Мне нравилось проделывать это с ней. Эльвира Анатольевна же, в свою очередь, старалась реагировать сдержанно на все мои подколы, хоть и было видно по её лицу, что скоро я непременно доиграюсь. Но, чёрт возьми, доводить её так весело! К тому же игры с огнём доставляют уйму адреналина. В последние годы мне плевать на оценки, несмотря на то, что голова у меня далеко не глупая. Математичка знает это. Может, поэтому каждый урок возлагает надежды, что я исправлюсь. Мой громкий возглас, прозвучавший на весь класс, не остался для Эльвиры Анатольевны незамеченным. Всё-таки я хотел этого. Мне нужно было привлечь к себе внимание. — В чём делё, мистьер Пак? Уроки альгебры кажутся вам слищком скучными? — проговорила она фразу с безусловными дефектами, чем в очередной раз хорошенько меня повеселила. — Ещё бы, — с усмешкой буркнул я в тетрадку, а затем выпрямился и откинулся на спинку стула, широко расставив под столом ноги. Эльвира Анатольевна стояла у доски с мелом в руках. Я высокомерно посмотрел ей в глаза. — Скажите, долго ещё мы будем заниматься этой ерундой? — Не поняля? — Её лицо вспыхнуло от негодования. Она сняла круглые очки и, суетливо потрогав ладонью жар на щеках, отошла от доски в сторону стола, приговаривая: — Хотите сказать, что выпольнили все задания? — Причём давно, — я закатил глаза, закинув правую руку на спинку стула и принимаясь покачивать ею вперёд-назад. Весь класс смотрел на меня — на самого скандального и буйного хулигана, сидящего в конце кабинета. Я обвёл каждого надменным взглядом, как бы показывая, что никто из них мне не конкурент в чём-либо, а затем снова вернулся к училке, которая присела на свой хлипкий поролоновый стул полной задницей в ожидании чего-то. Ну я и выдал: — Может, вы прекратите тратить время на таких тупиц, как Билли и займётесь теми, у кого хотя бы мозги имеются? У меня уже башка трещит слушать его постоянное «Не понимаю!» Прежде чем ответить, она поражённо похлопала короткими ресницами. — Что вы себе позволиаете, юноша? — ахнула Эльвира Анатольевна, округлив глаза. — Ваше высокомерие меня крайне поражает! А ну быстро извинитесь перед однокляссником! — хмуря брови, она постучала указательным пальцем по столу, изображая угрозу. Но меня это не впечатлило, а уж тем более не заставило задрожать. Вместо этого я сложил руки на груди и перевёл взгляд в сторону первой парты на черноволосого Билли, который выжидающе смотрел на меня в ответ неразумными голубыми глазами. Я поморщил нос: — И не подумаю. Я не виноват, что у него извилин с грецкий орех. Так что просить прощения за то, что он бестолковый, смысла не вижу. Вы не заставите меня это сделать. Ни за что на свете. После этих слов весь класс начал тихо шушукаться друг с другом, обзывая меня неприятными словами, которые, в принципе, перестали оказывать негативное давление на мою взлетевшую до небес самооценку. Я просто старался, чтобы за хамское поведение меня выгнали из класса, только и всего. Хорошо, что так оно и вышло. Эльвира Анатольевна вскочила на ноги стремительно и резво. То, как широко вздымалась её грудь и расширились ноздри, подсказывало, что скоро я покину это место. — Достаточно, мистьер Пак, вы договорились! Дольго я терпеля ваши выходки, теперь терпение лёпнульо. Собирайте вещички и отправляйтесь в кабинет директора. Уж он-то проведёт с вами профиляктические беседы! Наконец-то свобода! Вещи я собрал довольно быстро. Чего там сложного? Учебник, тетрадка, ручка. Намного сложнее было вытерпеть ад из повторяющихся графиков и чисел, а особенно выход к доске для демонстрации своего ума перед другими. Боже, как же меня всё это достало! Около двери, ведущей вон из класса, я остановился, сжимая на груди лямку от сумки. Мне нравилось ощущение бунтарства, которое многие в этом классе не могли себе позволить. Семнадцать учеников в этой серой массе смотрели на меня с отвращением, с неодобрением: «Да как он может грубить учителю?», «Совсем тронулся умом вместе со своим Иеном!» Много разного довелось услышать за эти годы, но мне было плевать. Лично я внутренне восхвалял себя за способность пойти наперекор общественным желаниям, а также за умение становиться ко всему безразличным. — Пока, неудачники, тухните здесь дальше. А мне пора. — Бросил я, не испытывая зазрений совести и стыда. И вышел в коридор, туда, где возле железных шкафчиков меня уже поджидал братишка. Иен стоял напротив туалета для девочек, облокотившись спиной о шкафчик парня, у которого мы каждый день силой отбирали карманные деньги. Одет он в серые прямого кроя джинсы, белую майку, подчёркивающую его худое тело, и клетчатую сине-жёлтую рубашку. Бежевый рюкзак с нашивкой флага США на боковом кармашке лежал на полу, почти соприкасаясь с подошвой его белоснежных кроссовок Nike. Сам Иен держал в руках MP3-плеер, в ушах воткнуты наушники, а на глазах большие солнцезащитные очки. Выглядел он точь-в-точь как парень из богатой семейки, чьи родители владели половиной города или, к примеру, держали пару-тройку предприятий на пенсии. Вот только не было у Иена родителей. Без понятия, куда они делись. Знаю только, что живёт он в интернате для подростков и каждый месяц получает пособия от государства, которые только и делает, что тратит на дорогое шмотьё. Это ли не жизнь? Ни обязанностей, ни контроля. Никто не заставляет учиться, уважать, радовать старших. Эх... Вот бы и мои родаки куда-нибудь исчезли... — Чёрт, ну и долго же ты. — Заметив меня, Иен убрал наушники из ушей и MP3-плеер в одну руку, а другой потянулся к полу за рюкзаком, продолжая возмущаться: — Договорились ведь через десять минут после звонка встретиться. И так уже задержались. — Прости, не мог выйти раньше. — Я подошёл и встал в метре от него. — Эльвирка сказала, чтобы я шёл к директору. Наконец-то мне удалось довести эту старуху. Видел бы ты её лицо, когда я при всех назвал Финигана тупицей. Мне показалось, ещё чуть-чуть, и она бы лопнула от недовольства, как воздушный шар. Иен усмехнулся, засовывая музыкальный гаджет в карман рюкзака: — Представляю. Но ты, я надеюсь, не собираешься же идти сейчас к Джоносу? — Что я, по-твоему, дурак? Если заявлюсь к нему, он снова, как тогда, заставит меня оттирать пол в столовке от жира. Лучше давай свалим отсюда побыстрее, пока нас никто не засёк. Не хочу больше ни минуты здесь находиться. На улице ярко светило полуденное солнце. Об этом свидетельствовал сверкающий золотистым листьями газон. Выйдя из здания, я сразу же прищурился, но быстро подставил ладонь ко лбу, чтобы отгородиться от солнца. Затем бросил взгляд на Иена. Он глядел на меня так, будто я недостаточно дальновиден, в отличие от него, раз не взял с собой солнцезащитные очки. Но у меня их попросту не было. Никогда. Я не стал ему об этом говорить. Просто накинул капюшон на голову, чтобы никакая зараза не посмела с окон кампуса меня рассекретить, а потом доложить директору, и мы с Иеном быстро покинули пределы школьного двора, направляясь прямиком в наше с ним место. Там, глубоко в лесу, посреди заброшенной хижины давно умершего лесника, занятием которого было охранять лес от вандалов, мы учились стрелять. В основном по бутылкам. Но это только первое время. Со временем мы начали делать кукол из старой одежды. Набивали их листвой, ветками, в общем, всем, что попадалось под руку, а затем стреляли, представляя на их месте всех тех, кого ненавидели. Это занятие стало нашей общей терапией. Так мы пропадали сутки напролёт в лесу. Иен вёл меня к совершенно другой жизни. И мне это нравилось. Мне тоже, глядя на него, хотелось стать независимым. Стать наконец самим собой. Не слушать нравоучения, приказы, запреты. Хотелось принадлежать самому себе. Вот уже несколько месяцев я вынашивал идею убежать из дома. Вернее, я и Иен загорелись этой идеей вместе. Мы курили тогда за футбольным полем около сетчатого забора, и Иен спросил: «А может, сбежим в Уэстон?» Хм, почему бы и нет, подумал я тогда. Отличная возможность проверить, чего я на самом деле стою. С того момента мы стали продумывать наш путь миграции. У меня не возникало таких вопросов, как: «Что будет с родителями, когда они узнают о моём побеге?» Мне всего-навсего хотелось вырваться на свободу и жить, как подобает отвязному хулигану. Настрелявшись по кукле с лицом директора, мы решили пойти ко мне домой. На часах было уже семь вечера. Смеркалось. Пахло морозом. Мама не любила, когда я приходил с Иеном. По правде говоря, он ей не особо нравился. Она считала его бедой в моей жизни... Глупая дура! Мол, Иен испортил меня, превратил из прилежного мальчика в непослушного грубияна. Но всё это до того смешно! А что, если Иен не виноват вовсе? Что, если бунтарство всегда было частью меня самого, просто нужно было время проявить эту сущность? Об этом она не подумала? Я не такой, как они. Не такой, как мать и отец. Наконец я это понял. Мы зашли в дом с дичайшим приступом смеха. Скинули в прихожей вещи, затем бросились наперегонки на кухню, толкая друг друга, так как каждый хотел побыстрее добежать до холодильника. Однако, когда мы завернули за угол, нашей игре пришлось сию секунду рассыпаться в пыль. Мать и отец сидели, ужинали при тусклом свете люстры. И смотрели на нас. Я машинально толкнул Иена локтем в бок, чтобы он успокоился и перестал ржать, хотя у меня самого смех порывался вырваться между зубов наружу. Немного успокоившись, я прочистил кашлем горло и спросил: — Привет, мам, привет, пап. Не против, если Иен побудет с нами недолго? Родители сразу переглянулись. На их лицах читалось компанейское недовольство. Пока они думали, я обратил внимание на стол, где стояли всего лишь три тарелки: на отца, маму и меня. Класс. Иена никто не ждал. Я ощутил стыд и неловкость перед другом. Мама заметила это по моему лицу. — Конечно, не против, милый, — она натянуто улыбнулась, пытаясь выказать гостеприимность, которой не было. — Садитесь, я подам ещё одни столовые приборы, — сказала и поспешила встать. Мы с Иеном молча уселись за стол. На ужин была фаршированная утка с рисом. Несколько тарелочек с варёной кукурузой, горошком и стручковой фасолью находились по обе стороны от главного блюда. Салфетки и бутылка с красным вином стояли на том месте, куда сел Иен. Родители любили выпить по бокалу вина за ужином. Это вошло у них в традицию давно, кажется, ещё до моего рождения. Мы не являлись этническими американцами. Мать с отцом переехали в Фарго из Кореи в поисках лучшей жизни примерно двадцать лет назад. Они полюбили культуру Америки, здешнюю еду, отношение власти и остались. Теперь же от Кореи в нас троих не было абсолютно ничего, за исключением странных имён и выделяющейся внешности, которой, в принципе, мало кого удивишь в интернациональной стране. Мама отставила бутылку с вином и салфетки немного в сторону и поставила перед Иеном белоснежную тарелку, после чего прошла на своё место и села напротив меня. Я ощущал её напряжение всем телом, пока смотрел, как она накладывала нам по очереди в тарелки рис, но не стал устраивать сцену. Есть хотелось намного сильнее, нежели в очередной раз выяснять отношения. Когда мы принялись за еду, отец, читая колонку новостей в газете, впервые с момента, как мы вошли в кухню, подал голос: — Ну что, как дела в школе? — Тон его прозвучал ровно, с крупицей какого-то странного намёка. Сам того не ожидая, я струхнул, а позже коротко взглянул на него. Отец глаз от газеты не оторвал. — Отлично, — соврал я, поспешив отправить в рот вилку с зелёным горошком. — Это хорошо, — недоверчиво произнёс он, перевернув шуршащую страницу. На этом наша недолгая беседа закончилась. После разговора с отцом я чувствовал себя словно на пороховой бочке и пребывал в таком состоянии ровно до того момента, пока не покинул кухню. Иен молчал. Я молчал. За столом молчали все. Это угнетало, но особенно заставляло злиться. Было несложно догадаться, что директор Джонос оповестил родителей о моём спектакле сегодня на уроке математики, о прогуле остальных трёх уроков, а вместе с тем о неявке в его кабинет. Так что, вероятнее всего, меня ждала серьёзная промывка мозгов после ухода Иена. Это просто неминуемо. Когда на часах стукнуло пол одиннадцатого, мама не выдержала присутствия нежеланного гостя и позвала меня на кухню, чтобы как можно скорее уладить этот вопрос. По телику шла наша с Иеном любимая передача про восстановление подержанных автомобилей. После третьего её упорного оклика я закатил глаза и нехотя покинул диван, направляясь к ней. — Чего? — недовольно протянул я, засунув ладони в карманы тёмно-синих джинсов, которые со школы так и не успел переодеть. Мама сложила на груди руки, глядя на меня раздражённо. — Он долго ещё собирается тут сидеть? — шёпотом спросила она. — Время близится к ночи. Тебе завтра в школу. — Знаю. Передача скоро кончится. Её хмурые брови немного расправились. Она тихо выдохнула. Но потом, когда я уже повернулся уходить, спросила. — Чимин, а ты ничего не хочешь мне рассказать? Сердце замерло в груди. Чёрт! Неужели она имеет в виду мой сегодняшний прогул? Я сглотнул, перед тем как ответить, и взглянул на мать: — Нет, а должен? — Мне звонил директор. Мистер Джонос сказал, что ты неподобающе себя вёл на уроке математики. Не хочешь объясниться? — Как-то не особо, — я пожал плечами. Действительно, не было желания говорить о моём поведении. Хотелось просто скрыться, чтобы не получить очередной шквал нравоучений, как это происходит всё чаще и чаще в последнее время. Я внаглую поспешил уйти обратно в гостиную, оставив её один на один без ответа. Но мама именно сегодня не захотела терпеть унижение и резко крикнула мне в спину, да так твёрдо, что, кажется, отец услышал её вопль, будучи в гараже. — Он должен уйти, Чимин, сейчас же! Ты слышишь меня? Тут я резко остановился. Ужас и возмущение овладели мной и начали грызть мои внутренности. Я посмотрел на Иена. Он выглянул из-за спинки дивана и затравленно смотрел серыми глазами на меня. Мне стало так неловко перед ним. Озвучить такое в лоб гостю, пусть даже нежеланному, я посчитал сучьим поступком матери. Не могла, что ли, дождаться, когда он уйдёт?! Мгновение спустя мы уже вовсю выясняли с ней отношения, без стеснения и совсем не скупясь на слова. Я не стал лукавить насчёт частых прогулов, насчёт грубости в адрес учителей и учеников. Признался, что не пошёл к директору, так как посчитал это необязательным. А мама в ответ заявила, что обо всём знала. Она в открытую обвиняла моего лучшего друга во всех плохих поступках, которые я совершал в течение двух лет, действуя по его указке. Но я не считал, что Иен оказывал на меня дурное влияние или как-то командовал мной. Каждую пакость я совершал добровольно, потому что устал быть для всех примером в школе. Устал висеть на доске почёта, где какая-то сволочь подрисовала мне маркером усы. А особенно устал быть гордостью семьи. Бешенство бурлило внутри, когда я смотрел в лицо матери. — Как же ты меня достала! — с ядовитой желчью выдавил из себя я, с силой пнув рядом стоявший стул ногой. Тот прокатился по полу и с шумом упал. А я продолжил крушить всё подряд на кухне и кричать: — Достал твой вечный контроль! Достали приказы! На людях не делай э́того, вот так не поступа́й. Да засунь себе эти упрёки в задницу! Насрать, каким человеком меня видит общество. Надоело быть для всех идеальным. Я не идеальный, не белый и пушистый. И никогда им не буду! Мне стрёмно видеть, как ты стыдишься меня перед соседями. Как прячешь глаза, стараясь побыстрее скрыться в стенах дома, чтобы не слышать их шушуканья о том, каким прекрасным юношей я был раньше. Но мне плевать. В гробу я видел их всех! — Щёки горели от злости. Сердце стучало в груди и в висках. Я разгромил обеденный стол, поломал стулья, разбил стеклянный ящик на стене, в котором хранилась посуда. Но этого было мало. Мне хотелось сломать что-нибудь ещё. Хотелось выплеснуть эмоции, что хранились внутри столько лет. Я повернул голову, как вдруг заметил около раковины пластиковый контейнер, с которым каждый день ходил в школу. Тут-то меня перемкнуло. Пока подходил к нему ближе, злость внутри росла. Я схватил контейнер со столешницы и, вложив всю ненависть, швырнул его об стену. Всё содержимое разлетелось в разные стороны. Мама в очередной раз вздрогнула, поджав плечи. А я снова начал кричать не своим голосом, как ненормальный: — Да сколько можно постоянно совать мне этот вонючий зефир в школу! Я уже не маленький мальчик! Мама вопросительного смотрела на меня, подбородок её дрожал. — Не понимаю, ведь ты всегда любил зефир. — Чушь! — прыснул слюной я, чувствуя себя униженным. — Это ты так думала. Я ненавижу зефир. Я ненавижу его точно так же, как ненавижу тебя. Мне осточертело жить в доме, где вы оба с утра до ночи указываете мне, как жить. — Я стиснул зубы, чтобы озвучить то, о чём думал, пока упражнялся стрельбе в лесу. — Лучше б ты и отец умерли в той аварии пять лет назад. Без вас мне бы точно жилось лучше, чем с вами. Вы отравляете мою жизнь и всегда будете это делать, пока живёте и дышите со мной одним воздухом. Ненавижу вас обоих! Ненавижу! Это откровение заставило маму замереть на месте. Она вскинула брови и, моргнув несколько раз, схватилась рукой за сердце. Её дыхания не было слышно, словно мои слова заставили жизнь разом покинуть её тело. Только невыразимую печаль мне удалось прочитать в её потухших глазах. Больше ничего. Крохотные слезинки вперемешку с чёрной тушью покатились по её щекам, когда я сказал прямо ей в глаза, что навсегда покидаю этот дом. Она покачала головой, глядя на подкравшегося ко мне Иена. — Ты не посмеешь забрать его у нас, паршивец! — хриплым голосом произнесла мама, размазывая по щекам чёрные слёзы. Иен опустил руку мне на плечо, после чего один край его губы дрогнул вверх: — Он сам принял это решение, миссис Пак. Я тут ни при чём, — сказал он, а затем, не проронив больше ни слова, утянул меня за собой в сторону двери. Я плёлся за ним, как за яркой путеводной звездой, точно зная, что путь этот возвысит меня ровно настолько, насколько я о том мечтаю. Уже в прихожей около входной двери Иен сунул мне в ладонь коробок спичек и весело шепнул на ухо. Его взгляд выглядел безумным: — Я тут подумал, может, устроим здесь небольшой пожар? Это бы отвлекло твоих родителей от нашего следа, и они сто процентов не пошли бы за нами. Ну а мы успеем спокойно дойти до вокзала и уехать. Что скажешь? Давай сделаем это! Я неосознанно кивнул, зачарованно наблюдая, как Иен забирал с вешалки две наши куртки, которые отец учтиво повесил на крючок. Странное чувство поселилось в сердце. Я не видел отца с самого ужина и теперь не знал, увижу ли его когда-нибудь снова. Но мои колебания длились всего секунду, так что под подбадривающий шёпот друга: «Давай. Поджигай», я чиркнул спичкой по коробку и кинул вспыхнувший язычок пламени себе за спину. После мы с Иеном поспешили выйти прочь. За нами никто не пошёл. Мы быстро бежали вниз по улице, смеялись на всю округу, вели себя как полные придурки, которые в конечном итоге вкусили долгожданный глоток свободы. Но когда позади вдруг раздался мощный взрыв и дрогнула земля, сердце в груди ёкнуло в недобром отголоске. Я моментально обернулся назад и онемел от увиденного: красным пламенем полыхал мой дом, папин гараж и мамины пластиковые клумбы с цветами из орхидей. Горел наш почтовый ящик, бак с мусором, а вместе со всем этим добром горели мои родители. Я закрыл от шока рот руками, наблюдая издалека, как разгорается кроваво-жёлтое пламя, унося за собой ввысь сгустки чёрного дыма, а заодно вещи, которые навсегда останутся висеть тяжёлым якорем у меня в сердце. Я стоял так какое-то время, но ноги подкосились, и я рухнул на холодный асфальт без сил. Весело мне уже не было... Ведь я убил своих родителей.
