Иллюзия надежды

      Когда-то Оскар смотрел в такое же по величине окно, за которым открывался вид на сверкающий белоснежными искрами спящий город. Сегодня же город не только не сверкал, но и не спал. Вместо приятной слуху тишины с улицы доносились многочисленные крики горожан и шум приближающейся бури. Торговцы в спешке убирали с прилавков продукты, матери подхватывали плачущих детей, а мужчины боролись на смерть друг с другом за место в обветшалой хижине. А ведь ещё час назад все эти люди могли спокойно обсуждать наконец наладившуюся погоду в Вакуо. Но все же самое ужасающее заключалось не в этом. До дрожи во всем теле доводило то, что ни Оскар, ни кто-то другой из команды, уже получивший официальную лицензию охотника, не мог выйти на защиту ни в чем не виновных людей. Надвигалась песчаная буря, которая означала только одно — вскоре на этих улицах будут властвовать не люди, а монстры Гримм. И все, кто сейчас растерянно стоят на улице, не имея и надежды попасть в хоть какое-то закрытое пространство, погибнут одной из самых жутких смертей. Именно поэтому Оскар не мог стоять и смотреть на весь этот кошмар наяву. Наплевав на всевозможные запреты, парень бегом ринулся к выходу из здания, в котором был заперт уже не первый день. Он знал, что снаружи должна стоять стража.

***

      — Достаточно! — в очередной раз повторил мужчина с большим лбом и узкими карими глазами.       — Но! — решив, что на этом диалог окончен, стражник отвернулся от охотника и принялся осыпать ругательствами какую-то бранящуюся группу мужчин. Когда Оскар только выскочил на крыльцо, они уже ругались со смотрителем, и теперь норовили доставить ему еще больше проблем.       К несчастью, стражник не учел, что «сопляк, который только и умеет, что сопли глотать» — уменьшительно-ласкательное прозвище, которое Оскар любезно получил в подарок от несговорчивого мужчины — не просто так красовался на почетной доске розыска преступников в Атласе. И поэтому, пока тот отвлекся, Оскар, отворив настежь тяжелые двери «тюрьмы», дал надежду на спасение для нескольких десятков людей.

***

      Крики охраняющего вход в здание мужчины не имели никакого воздействия ни на Оскара, ни на людей в сиюминутно образовавшейся суматохе. Напрочь позабыв о понятии «человечность», несчастные пробирались внутрь бетонного здания. Люди расталкивали друг друга, падали, ругались, дрались, ревели, искали близких — просто отчаянно боролись за свою жизнь. Каждый думал исключительно о себе, и лишь изредка — о родных и близких. Кругом цвел хаос.       — Оскар! — не утонув в плаче и вопле горожан, знакомый голос все же добрался до получателя. Темные, как смоль, волосы изредка мелькали, пока парень пробирался сквозь толпу к юному охотнику, пытающемуся в свою же очередь уйти от преследовавшего его «Козла» — ласковое прозвище для смотрителя, которое в ответ на его оскорбления придумал Оскар.       — Мама? Мамочка! — молящий о помощи тонкий голосок, срывающийся на плач, раздался где-то справа от юноши. Маленький мальчик лет девяти забился в дальний угол доверху полной людьми комнаты и, вертя головой из стороны в сторону, глазами пытался найти родителя. Очевидно, мать.       «Хотя кому какая разница?!» — было последней мыслью Оскара перед тем как рвануть к несчастному мальчишке. Ему не было интересно, кто его родитель, как он сюда попал, почему сейчас один. Единственная мысль, волновавшая голову охотника, — это безопасность брошенного ребенка.       Она поступила бы так же.       Оскару даже уже почудилось, что в глазах мальчишки заискрили первые огоньки надежды, когда тот наконец заметил приближение охотника, как вдруг…       — Вот ты где, сопляк! — Оскар не успел даже ничего осознать, как уже был схвачен козлом-стражником под локоть. — Думал улизнуть, ты, мелкий су…       — Давайте все же обойдемся без особых выражений, — если бы не вовремя подоспевший Рен, то далее бы последовали уж совсем неприличные ругательства. — Что здесь происходит?       Обидно признавать, но Оскар облегченно выдохнул.       — Ты еще кто?! — рявкнул взбешенный мужчина.       — Охотник, Лай Рен, рад с Вами познакомиться, — Рен учтиво поклонился, собственно, как и всегда делал при знакомстве с кем-либо. — Смею предположить, что мой ученик доставил Вам проблемы?       «Ученик?» — Оскар вопросительно посмотрел на Рена, но тот даже не удостоил его и секундным взглядом.       «Козел» несколько смутился:       — Так это твой? В смысле, Ваш?       Смотритель слегка толкнул Оскара в сторону Рена.       «Он что, по внешнему виду только судит?!» — очередная мысль посетила голову негодующего паренька, с мнением которого очевидно не считался никто из говорящих.       — Да, верно. Прошу, Вы можете рассказать в чем проблема, и мы вместе попытаемся ее решить, — произнес Рен и, озираясь по сторонам, через несколько секунд добавил: — Хотел, кстати, отметить вашу задумку с использованием этого здания в качестве убежища и поблагодарить за доверие к нам. Очень умно, Вас определенно стоит повысить по службе.       — Вы думаете? — красное лицо охранника расплылось в широкой улыбке. Да что здесь вообще происходит?!       — Определенно. Однако, думаю, нам лучше помочь людям расположиться, пока не утихнет буря, — Рен вежливо улыбнулся.       — Я этим и хотел заняться. Прошу простить за беспокойство! — смотритель вытянулся по струнке, зачем-то отдал честь Рену и принялся разводить уже утихшую толпу по зданию. Стало невыносимо тихо.       «Правда козел», — уже с некоторым удивлением подумал Оскар, а после вслух произнес: — Ну что, нам тоже надо помочь.       — Оскар, что это было? — неизменно каменное лицо Рена сейчас было мрачнее тучи, а брови будто бы срослись в одну тонкую линию. С недавнего времени Оскар знал, что предвещает это выражение лица.       — Да, это я запустил их внутрь, — все еще надеясь, что Рен закроет на произошедшее глаза, Оскар буквально физически ощущал приближение второй «бури». Сейчас скрывать правду было незачем, Рен и так все уже давно понял. — Я не мог по-другому.       Три.       — Ты же понимаешь, что у нас могут возникнуть из-за этого проблемы? Что, если кто-нибудь оказался ранен из-за давки? — речь практически не имела никакой эмоциональной окраски, но это была лишь мастерски выгравированная маска, скрывавшая за собой ураган эмоций, вот-вот готовых вырваться наружу.       Два.       — А что бы ты мне предложил?       Один.       — Да хотя бы посоветоваться с нами! Хоть с кем-нибудь! Это что, так сложно! Ты хоть понимаешь…       Из плюсов, Рен наконец-то смотрел Оскару прямо в глаза, с каждой фразой приближаясь к парню все ближе, в то время как Оскар наоборот пытался отдалиться от охотника. Ну а минусы — все остальное, наверное.       — У меня не было времени!       — Издеваешься?! Оскар, мы не в том положении, чтобы устанавливать тут свои правила, мы преступники!       — А если бы буря началась не сейчас, а раньше!       — Что? Оскар, у тебя вообще все дома?! Ты хоть понимаешь, чем для нас эта выходка критична? Ты об остальных вообще думал?!       — Но!       — Если нам за это предъявят, кто тебя спасать будет?!       — А если бы были жертвы?!       — Их не избежать!       — Она избегала!       — Ее здесь нет!       Осознание. В очередной раз.       Да. Точно.       Эти слова режут сильнее ножа.       Выжигают сердце.       Испепеляют душу.       Но это правда.       Удушающая правда.       Ее здесь нет.       Рен резко развернулся и направился прочь. Нора уже помогала городским временно расположиться в здании. За окном бушевала песчаная буря.

***

      Когда-то Оскар смотрел в такое же по величине окно, за которым открывался вид на сверкающий белоснежными искрами спящий город. Или это был вид на внутренний двор академии «Бикон». Или же вовсе на лес, который был виден из замка, в котором долгие годы жила героиня из сказки «Девушка в Башне». Уже не было сил разбирать, какие воспоминания принадлежат самому Оскару, а какие Озме, Озпину и всем прочим «хранителям сознания».       — Готово, — на выдохе произнес Жон, наконец закончив залечивать раны Оскара. За последние два дня ему пришлось работать до изнеможения, лишь бы продолжать поддерживать здоровье товарищей. — Фантомная боль еще может оставаться, но в целом — повреждений больше нет. Говори, если что.       — Спасибо, Жон. Ты очень помог. Иди, отдохни чуть-чуть, — взгляд Руби был уставшим и даже немного сонным.       — Жон, — из-за полуприкрытой двери выглянула Вайсс, — Нора — ты помнишь?       Одну томительную секунду все присутствующие молчали. Хоть Руби и забыла, но состояние Норы все еще оставляло желать лучшего.       — Извините, — девушка опустила глаза и вяло помотала головой.       Понимающе кивнув, Жон подошел к охотнице и мягко положил руку на ее плечо. Руби приподняла голову и слегка улыбнулась. Очень теплый и добрый жест.       Что-то неприятно заскребло внутри.       — Я пойду, — Руби провожала ребят взглядом, пока Жон и Вайсс окончательно не скрылись за дверью.       Охотница будто бы ушла вместе с ними, продолжая смотреть в сторону ушедших. Изгибы глаз обрамляли окрасившиеся в фиолетовый линии вен и утонувшие глубоко под кожей темные синяки. Усталость тягостно томилась глубоко внутри нее. Сама ее кожа, всегда отличавшаяся излишней бледностью, сейчас будто бы даже стала пропускать свет. Как давно она спала в последний раз? Как давно спал сам Оскар? Через пятнадцать минут охотники договорились собраться в главной столовой дома Шни, чтобы обсудить результаты их действий и дальнейшие планы. Но вместо этого и даже всего прочего единственное, чего хотелось, — спать. Страшно сильно хотелось просто поспать.       — Оскар? — от неожиданности парень слишком резко вздернул голову в сторону говорящего, пробуждаясь от полусна. В его состоянии от малейшего наклона головы сон правомерно застилал своим тяжелым покрывалом и разум, и тело.       — Спать хочешь? — с добротой в голосе точно подметила Руби. Она наконец повернулась всем телом в сторону Оскара. И заговорила с ним после неудавшегося приветствия — тоже впервые. Но о чем говорить? После всего случившегося, Оскару не хотелось поддерживать никакого рода дискуссии. Даже при условии внутренней собранности со стороны Озпина. Даже при условии, что это она.       Оскар — не нравоучительный Озпин и не доблестный Озма — просто хотел забыть о кошмаре реальности глубоко во сне. Спрятать «эти часы в заключении» настолько глубоко в своей памяти, чтобы забыть самому. Скрыть, уничтожить. Ведь он охотник. Он не имеет права на слабость, ровно как и не имеет права быть утешенным. Его ничто не должно ранить. Нельзя быть сопляком, который только и умеет, что слезы глотать. Пора бы уже к этому привыкнуть.       — Я тоже, — на выдохе произнесла Руби, опершись спиной о стол около Оскара. К чему она ведет?       Повисла гробовая тишина. Очевидно, сцепивший руки в замок Оскар не собирался отвечать, а явно нацеленная на какой-то разговор Руби не знала, с какой стороны подступиться к теме. Поэтому ситуация выглядела бы из рук вон плохо, если бы Оскару сейчас было хоть какое-то дело до тактичности. Внизу послышались приглушенные голоса. Похоже, команда начала собираться в зале — времени на отдых практически не осталось. А значит, из этих последних минут надо выжать максимум, хотя бы просто прикрыв глаза.       — Я, если честно, — тишину снова прервала Руби. Наверное, в ней бы тоже было гораздо меньше желания на разговоры, если бы она пережила «это», — не знаю, что делать. Нора все еще в опасности, Пенни взломали, а про Мэнтел… Про Мэнтел вообще не хочу говорить.       «Так и не говори, что сложного», — пронеслась мысль на задворках сознания в голове Оскара. Хоть Оз не читает лекции и сидит в своей каморке притихший.       Оскар никак не отреагировал на терзаемые волнением речи девушки. Все так же сидел, опустив голову и прикрыв веки. И честно, думал только о том, всегда ли у Руби был такой выносящий мозг высокий голос? Ей сейчас гораздо больше шло молчать.       — Не знаю, правильно ли я поступила с Генералом, — все продолжала девушка, переминая пальцы на своих тонких руках. — Теперь кажется, что надо было хотя бы попытаться действовать заодно. Но я не могла и не могу оставить ему Пенни на растерзание!       Последнее предложение она специально выделила, повысив тональность голоса. От этого и без того тяжелая голова Оскара теперь будто бы налилась свинцом и начала гудеть. Но Руби и не думала униматься.       — И теперь — эта бомба. Не знаю...       Руби посмотрела на Оскара, ожидая услышать хоть какие-то мысли. Услышать слова того, кто ее не бросал. Кто верил в нее и помогал там, где она не справлялась. Кто видел в ней человека. Но Оскар не торопился с ответом. Он даже не посмотрел на нее ни разу за все время ее откровений. Это настораживало. Она понимала его и в то же время — нет. Она знала. Ей рассказали одной из первых, несмотря на разногласия в команде*. Но что делать сейчас и как помочь Оскару — было для нее загадкой, с которой она никогда не сталкивалась. А молчание Оскара только сильнее ее пугало. Сердце болело и за него, и за всю сложившуюся ситуацию, которую она была обязана решить. Но как решить все это без человека, который всегда был на ее стороне? Как спасти всех? К кому обратиться? Кто выслушает ее мысли об Оскаре? Кто сможет дать совет о них? Хотя нет, последнее она бы никому не доверила. О таком говорить сейчас нет права. Но если бы хоть кто-нибудь узнал хотя бы о той боли, которую она почувствовала, когда увидела того Гримм...       Дыхание моментально перехватило. Руби даже показалось, что она всхлипнула, поэтому тут же попыталась приглушить свой голос, обхватив лицо руками. Дрожь медленно овладевала ее телом. Все вопросы и накопившиеся проблемы разрывали ее на части, а среброглазый Гримм стал их эпицентром. Она уже не пыталась ничего скрыть. Слова полились непроизвольно, не поддаваясь контролю, которого, возможно, и не было.       — Мама...       Оскар наконец поднял веки и в упор посмотрел на Руби. Он ожидал чего угодно, но не таких слов.       — Тот Гримм, что мы встретили здесь, он... Он не был обычным, — Оскар опустил голову, понимая, что Руби снова заговорила о себе. — Я не думала, что такое возможно, но...       — Руби, ты можешь заткнуться? — выпалил парень, не глядя на источник его головной боли.       И действительно, Руби сразу же осеклась. Слова Оскара были сказаны не то с гневом, не то с отрешением. Но все же — она же ничего ему не сделала. Она была бы только рада выслушать его, успокоить, но никак не оставлять в таком состоянии. И тем более — ругаться. Но что-то в ней заискрилось. Какая-то невысказанная обида, которую она была вынуждена нести не по своей воле всю жизнь. Обида не за мать, а за то что ее оставили без матери. А теперь, когда догадка о произошедшем стала чересчур правдивой, когда ей нужна была помощь чересчур сильно...       Три.       — Оскар, а что я тебе сделала, что ты так со мной говоришь? — не жалея ни об одном слове, Руби встала во весь рост перед парнем. — Я как-то не припомню, чтобы тебе рассказывали о Гримм.       — Похоже, ты и не помнишь, почему я не знаю, — Оскару не были интересны выступления девушки, но высокий голос и непробивная твердолобость этой личности начинали не на шутку раздражать. Он сжал руки почти до хруста в костяшках.        — Как это мы заговорили, подумать только, — Руби только сильнее это рассердило. Но что конкретно ее задело в его словах — она уже не помнила. — Напомнить тебе, где ты был последние часы со своим гениальным планом?       Два.       Ярость начала окутывать Оскара с головы до ног, отражаясь пока только в покалывании кожи рук. Где он был? Да если бы она знала, что он пережил! Как он старался вернуться к команде, как он злился на все происходящее. Он пытался хоть что-то сделать!       — Мы пытались хоть что-то сделать. И мы добились того, что обещали, пока ты сидел на заднице и ждал спасения! Не хочешь знать новую информацию? Не хочешь меня слушать? Почему ты тогда вообще вернулся?!       — Почему ты продолжаешь возвращаться?! — Сэйлем сжимала подбородок Оскара до хруста в пальцах. Но он не чувствовал ничего кроме всепоглощающего страха. Воспоминания о пережитых пытках целиком заволокли разум в темную бездну ужаса.       Один.       Глухой звук удара кулаком в челюсть. Это все, что они запомнили. Как могли это описать. Оскар не был сильнее Руби, но это не помешало девушке упасть на ледяной пол, по инерции прижав руку к щеке. В голове гудело, но ничего не было слышно.       Оскар ошарашено смотрел на свою трясущуюся кисть, намертво сжатую в кулак. Руби тупо смотрела в пол и пыталась понять: щека горит из-за удара или из-за образовавшегося пореза? Было страшно смотреть в сторону друг друга. Только сейчас Оскар искренне надеялся, что аура Руби все-таки не дала ему повредить ее кожу. А ведь секунду назад он надеялся навредить ей так, чтобы она запомнила эту боль навсегда. Только сейчас Руби надеялась, что Оскару не было так же обидно и больно в плену. А ведь секунду назад она надеялась навредить ему словами сильнее, чем это могла сделать Сэйлем силой.       Медленно Оскар повернул голову в сторону Руби. Она сидела тихо, одной рукой опершись о пол, а второй держась за лицо. На щеке расцветала тонкая красная линия. Темные волосы прикрывали глаза, которые Оскар считал самыми необыкновенными на свете. Их холодный оттенок всегда выражал теплоту. А сейчас — Оскар был уверен — в них отражался страх вперемешку с ненавистью.                    — Руби, — при звуке ее имени ноги подкосились, и Оскар упал на колени перед девушкой. Была ли это все прежняя усталость, доведшая теперь парня до предела, или ужас от совершенного — сказать было практически невозможно.       Оскар не знал, что говорить. В голове тупо всплывало лишь ее имя. И в нем было столько чувств, воспоминаний, переживаний и недосказанностей, которые тихо таились внутри, что казалось, это все, что и нужно сейчас говорить.       — Руби.       — Руби.       — Руби.       — Руби.       — Я знаю, — настолько тихо, что Оскар сперва подумал, что ему послышалось.       — Я заслужила, — девушка медленно повернула голову, убрав от лица руку, но глаз не подняла.       — Было очень больно?**       Это было начало конца. Конца всех попыток казаться сильным. Казаться героем. Казаться охотником.       — Прости, что меня там не было, — слезы покатились из глаз. Впервые за все эти дни. Возможно, у обоих. Было не различить.       Пелена застилала глаза. Оскар не видел ничего за руками. И не хотел видеть. Не знать, что он плачет. Нет, не из-за воспоминаний о пережитом страхе и не из-за боли от одинокой борьбы с ним. А из-за девушки, которая протянула руку помощи. Которая нашла то, что он хотел спрятать даже от себя. Которая не отвернулась от его боли и от него.       Почти бесшумно, Руби подползла к Оскару и обвила своими руками его шею. Слов не было, но тихие слезы — были.       Он поступил бы так же.       Слезы выходили вместе с их общей болью. Болью войны. Оскар дрожащими руками обнял девушку где-то на уровне талии.       — Оскар, — Руби не знала, что еще говорить. Только имя, которое значило для нее больше любых слов. — Оскар...       — Я знаю, — тихо. — Я заслужил.       Оскар не знал правды о том Гримм. Не знал догадку Руби о гибели матери. Но знал, что Руби сейчас нужна его помощь, ровно как и ему ее. Им обоим было страшно. Они не хотели войны. Не хотели спасать человечество. Не хотели делать другим больно. Но они хотели стать охотниками. Хотели стать людьми. Поэтому, пока две фигуры обнявшись сидели на холодном полу, для мира это значило рождение сильнейших людей эпохи. Или для одной маленькой комнаты.       Они наконец-таки поздоровались.